Помоги проекту - поделись книгой:
Рубен Роуз Арнольд прожил долгую и насыщенную событиями жизнь. Он умер в 1960 году в возрасте 92 лет и за время своего более чем полувекового служения Фемиде успел принять участие примерно в 1 тыс. уголовных процессов разной степени сложности. Рубен специализировался на защите прав наёмных работников и преследовании мошенников. Но участие в защите Лео Макса Франка адвокат считал апогеем своей работы.
А несколько ранее — в ноябре 1917 г. — Рубен Арнольд подал в суд на ж/дорожную компанию «Carolina, Clinehfield and Ohio railroad», работник которой лишился ног в результате производственной травмы. Джордж Грегори (George B. Gregory) стоял на тендере паровоза, принимая уголь, а в это время машинист дал задний ход и произошедший толчок сбросил мужчину на рельсы. В те времена в подобных инцидентах работодатель обычно умывал руки и объявлял, что вся вина за произошедший несчастный случай лежит либо на самом пострадавшем, либо на его коллегах, которые действовали небрежно, необдуманно, торопливо и т. п. Работодатель всегда находил массу причин, чтобы свалить вину на собственных работников. Рубен Арнольд посчитал, что эту пагубную практику надо сломать, ибо ошибки работников напрямую проистекают из тех условий, в какие их ставят руководители, а стало быть, нарушение охраны труды — это вина организатора трудового процесса [если и не всегда, то очень часто]. Защищая безногого бедолагу, Арнольд сначала попытался договориться с администрацией ж/дорожной компании по-хорошему, но его слушать не стали. Тогда Рубен вчинил иск «Carolina, Clinehfield and Ohio railroad» на 75 тыс.$. И выиграл!
В июле 1920 г. адвокат принял дело по защите интересов фермеров, пострадавших от мошеннических действий банка «Fairburn bank». Вообще же, преследование мошенников Арнольд считал одним из приоритетов в своей работе. Известно, что он принял участие в нескольких довольно запутанных судебных процессах, в ходе которых защищал людей, лишившихся денег в результате злонамеренных действий мошенников.
При этом Арнольд отметился также участием в сенсационных делах, связанных с жестокими убийствами. Например, в 1928–1930 гг. он защищал Ричарда Галлоги (Richard Gallogly), вошедшего в криминальную историю Америки под кличкой «Шикарный Дик» («Dapper Dick»). Сынки миллионеров Галлоги и Херш (Harsh), действуя в составе банды из 4-х человек, занимались грабежами магазинов и автозаправок, причём делали это без корыстного мотива, а сугубо для развлечения. Это довольно интересная история [и совсем неизвестная в России] как своей необычной криминальной фабулой, так и последующими событиями, приключившимися с её героями. Галлоги, изнасилованный в тюрьме сокамерниками, пытался покончить с собою, а затем совершил побег из тюрьмы, причём сделал это в присутствии матери и жены, точнее, при их невольном участии. Особую скандальность произошедшему придало то обстоятельство, что беглец скрылся с женою на автомашине начальника тюрьмы. А Херш, будучи помилованным, завербовался в военно-воздушные силы Канады, воевал в Европе в годы Второй Мировой войны, был сбит, попал в немецкий плен, откуда успешно бежал. В общем, это были люди с очень необычными биографиями и Рубен Арнольд имел непосредственное отношение к судьбе по крайней мере одного из них.
Формат нашего повествования не позволяет сколько-нибудь подробно осветить адвокатскую деятельность Рубена Арндольда, растянувшуюся на многие десятилетия, но насколько можно судить по известным материалам, он являлся юристом не только высококвалифицированным, но и совестливым. Что само по себе заслуживает быть отмеченным особо, ибо среди адвокатов, подобное сочетание встречается не так часто, как хотелось бы.
Выше было рассказано о полковнике Фелдере, который из кожи вон лез, пытаясь любой ценой «влезть» в дело об убийстве Мэри Фэйхан. Надо сказать, что это был далеко не единственный персонаж такого рода, во многом похоже действовал другой человек, пытавшийся заявить о себе, как о важном свидетеле. Речь идёт о некоей Нине Формби (Nina Formby), дамочке весьма сомнительных этических норм, содержавшей бордель по адресу Пьемонт-авеню (Piedmont avenue), дом № 400. Формально это был не публичный дом, а гостиница с почасовой сдачей номеров, которую газетчики иногда называли «ночлежкой» («roominghouse»). В действительности же это было такое заведение, куда можно было явиться с женщиной на часок-другой для совместного времяпрепровождения на возмездной основе, а если у мужчины не было пары, то женщину можно было отыскать прямо на месте — они всегда роились поблизости.
Нина Формби притягивает к себе изрядную долю внимания современных исследователей истории убийства Мэри Фэйхан и это представляется до некоторой степени странным, учитывая предельную незамысловатость её повествования.
Заведение Нины Формби находилось на удалении около 900 м. от здания карандашной фабрики и по словам хозяйки Лео Франк являлся частым посетителем её гостеприимного шалмана. На протяжении вечерних часов 25 апреля управляющий карандашной фабрики якобы неоднократно звонил ей [примерно полдюжину раз!] и его настойчивые звонки сильно досаждали Нине, игравшей в то время в бридж. Франк звонил, прося подготовить для него комнату — он рассчитывал заглянуть в «ночлежку» на часок в обществе некоей подруги. Запланированная встреча была для него так важна, что он будто бы сказал Формби, что «это вопрос жизни и смерти» («It’s a matter of life or death»). Нина, однако, явиться ему не разрешила без объяснения причины.
Нина Формби возникла в деле по собственному почину — никто специально не интересовался её показаниями. Тем не менее, дамочка буквально влезла в сюжет, рассказав детективам полиции свою историю в середине мая и закрепив показания письменным заявлением. После чего — вот тут следует неожиданный кульбит! — исчезла из Атланты в неизвестном направлении на несколько недель.
За время её отсутствия детективы Лэнфорда предприняли усилия по проверке утверждений бандерши. Чернокожая горничная Фанни Джонс (Fannie Jones), работавшая в доме на Пьемонт-авеню и находившаяся там вечером 25 апреля, категорически исключила возможность 6-и телефонных звонков в тот день в интервале с 18:30 до 22:30 [Формби утверждала, будто Лео Франк звонил именно в это время].
Свидетель из числа мужчин, якобы игравших с Формби в карты, также опроверг рассказ Нины, заявив, что карточной игры вечером 25 апреля в доме на Пьмонт-авеню не велось и телефон позвонил за весь вечер только 1 или 2 раза. Совершенно аналогичные показания дали ещё два человека, признавшие своё пребывание в доме свиданий тем вечером — их фамилии не разглашались, но письменные показания полиции они предоставить согласились.
Также сомнения в правдивости показаний Формби укреплялись тем обстоятельством, что дамочка испытывала значительные материальные затруднения. Финансовое положение её сделалось настолько шатким, что во время отсутствия Нины в первой половине июня бакалейщик, снабжавший её заведение продуктами и выпивкой, подал в суд, добиваясь официального объявления банкротства владелицы. Мировой судья постановил вывезти мебель из квартиры Формби на специальный склад арестованного имущества, поэтому Нина, возвратившись в Атланту в середине месяца, обнаружила собственное жилище с голыми стенами. Решив, что её вчистую обнесли воры-«домушники», она помчалась к Лэнфорду, доказывая, что с нею сводят счёты некие лица, мстящие за её участие в деле Мэри Фэйхан. Детективы Чевинг (Chewning) и Норрис (Norris) быстро разобрались в подлинной причине случившегося, но история получила нежелательную огласку, что никак не могло понравиться ни Лэнфорду, ни Дорси.
Поскольку свидетели дезавуировали утверждения Нины Формби, да и сама она являлась дамочкой слишком экспрессивной и «проблемной», возня вокруг притона с почасовой сдачей номеров «законникам» надоела. 20 июня шеф детективов Ньюпорт Лэнфорд сообщил газетчикам, что по его мнению Нина Формби участия в судебном процессе не примет и её показания интереса для обвинения не представляют.
На этом, казалось бы, и сказке конец — бандершу выбросили из сюжета вон, причём в том самом же стиле, как это было проделано с «полковником» Фелдером. Но — нет! — из дальнейшего хода событий мы увидим, что энергичная мадам ещё напомнит о себе и вообще её история в определенный момент [спустя много лет] получит звучание и наполнение совершенно неожиданные для современников тех далёких событий.
23 июня солиситор Дорси вернулся из Нью-Йорка, где проводил недельный отпуск и сразу же собрал совещание со своими помощниками Стивенсом (E. A. Stephens) и Хупером (F. A. Hooper) и некоторыми другими служащими окружной прокуратуры. После него Дорси объявил, что считает сторону обвинения полностью готовой к процессу и уже через неделю — 30 июня — он уже может появиться в здании суда. Разумеется, итоговое решение по этому вопросу оставалось за судьёй Роаном.
В тот же день — 23 июня 1913 года — со ссылкой на судью Роана была распространена информация о том, что суд по обвинению Лео Франка в убийстве начнётся 30 июня, то есть через неделю.
Однако уже на следующий день — 24 июня — появилось новое сообщение, из которого следовало, что судья Роан принял решение перенести начало уголовного процесса на 28 июля, то есть практически на месяц. Для обоснования неожиданного пересмотра принятого накануне решения была использована неопределенная формулировка «после совещания с обеими сторонами».
На самом деле, перенос начала судебного процесса был выгоден лишь одной стороне — защите Лео Франка. Сторона обвинения к концу июня была уже надлежащим образом подготовлена и рвалась в бой, прекрасно понимая, что перенос процесса определенным образом расхолаживает свидетелей. Кроме того, защита, располагавшая большими материальными ресурсами, могла определенным образом воздействовать на свидетелей в своих интересах, что могло создать серьёзные проблемы обвинению.
По этой причине солиситор Дорси 1 июля предложил открыть судебный процесс через неделю — 7 числа — однако эта инициатива была отклонена судьёй Роаном ввиду его большой загруженности. В тот день судья назвал другую дату возможного открытия процесса — 14 июля, однако, быстро выяснилось, что в тот день адвокаты обвиняемого Россер и Арнольд будут участвовать в другом судебном заседании (причём действовать им предстояло против друг друга!), так что и это предложены было отклонено. После некоторых препирательств стороны вернулись к тому, чтобы считать датой начала суда 28 июля, то есть тот самый день, что назывался ранее.
Некоторое время никаких новостей ни со стороны защиты Лео Франка, ни от обвинения не поступало. 10 июля стало известно, что эксперт по дактилоскопированию и идентификации личности по фамилии Флетчер (L. J. Fletcher), работавший в федеральной тюрьме и привлеченный к поиску отпечатков пальцев на конверте, найденном частным детективом МакУортом под ящиками в холле карандашной фабрики, закончил свою работу безо всяких результатов. Отпечатков пальцев, пригодных для идентификации, он не обнаружил.
А вот 11 июля взорвалась настоящая информационная бомба. В тот день местные газеты распространили сообщения о появлении в деле важнейшего свидетеля, чьи показания были способны перевернуть версию обвинения. Речь шла о некоем страховом агенте Уилльяма Минси (W. H. Mincey), до того не фигурировавшем в материалах расследования. Адвокаты Франка не только сообщили газетам имя этого человека и краткую суть его показаний, но и передали газете «The Georgian» полный текст его заявления, заверенного нотариусом.
Невероятный во многих отношениях рассказ страхового агента заключался в следующем. 26 апреля — в день убийства Мэри Фэйхан — он шёл по улицам Атланты и на пересечении Электрик-авеню (Electric avenue) и Митчелл-стрит (Mitchell street) повстречал чернокожего мужчину, сидевшего с поникшей головой. Минси прошёл мимо него, но тут негр словно бы очнулся, поднял голову и громко спросил: «Кто это?» Негритянка, проходившая в это время рядом ответила, имея в виду Минси, что «это политик». Страховой агент к этому времени уже отошёл от чернокожего примерно на 6 метров (20 футов), но услыхав за спиной эти слова, вернулся.
Минси заговорил с сидевшим негром и сразу понял, что тот нетрезв. Это, однако, не отбило у предприимчивого страхового агента желания пообщаться и в ходе довольно дружелюбной беседы он узнал, что его чернокожего vis-a-vis зовут Джим Конли и тот проживает в доме № 172 по Родс-стрит (172 Rhodes street).
Вот примерно такими заголовками во всю первую полосу газеты Джорджии сообщили о сенсационном прорыве в расследовании убийства Мэри Фэйхан, связанном с появлением нового свидетеля. Заголовок гласит: «Минси подтверждает факт признания и впервые рассказывает полную историю собственного заявления».
Минси решил предложить ему купить страховой полис. Негр, услыхав из уст незнакомца подобное предложение, почему-то разгневался, отпрыгнул в сторону и угрожающе закричал: «Я уже убил девочку сегодня; я не хочу никого убивать больше» (дословно: «I have killed a girl today; I don’t want to kill nobody else.») То есть, по смыслу сказанное прозвучало как угроза, дескать, убью и тебя, хотя и не хочу этого делать, но Минси совсем этого не испугался, и по его собственным словам, «остался стоять и забрасывать собеседника вопросами» (дословно: «I remained standing there firing questions at him»).
Чернокожий собеседник почему-то разоткровенничался с незнакомым белым мужчиной и поведал ему, что попал в беду и наверняка очутится в тюрьме. На вопрос Минси, почему он совершил убийство, собеседник загадочно ответил: «Теперь-то мне это известно, а вам только предстоит узнать» («Now, that is for me to know and you to find out»).
После такого вот в высшей степени странного разговора Минси отправился по своим делам. А в понедельник 28 апреля, проезжая в трамвае по Форсайт-стрит мимо здания карандашной фабрики, он услышал разговор пассажиров о произошедшем здесь недавно убийстве девочки, на которую якобы напали на улице, а тело затащили в подвал. Уже после этого Минси прочитал о трагической смерти Мэри Фэйхан в газете.
Утром во вторник Минси направился к карандашной фабрике. По его словам, он был уверен, что на девочку напали именно внутри здания, хотя никакого объяснения такой уверенности в заявлении Минси нет. В холле фабричного здания страхового агента встретил чернокожий мужчина, который отказался показать ему место преступления, но ответил на все вопросы [сразу внесём ясность — это был «дневной» сторож Холловэй].
Через некоторое время, узнав из газет о задержании Конли, страховой агент явился в здание Департамента полиции и попросил показать ему задержанного. Из заявления Минси не совсем понятно, чем он мотивировал столь странную просьбу, но полицейские пошли ему навстречу и устроили неформальную очную ставку. И это притом, что Конли держали в строгой изоляции, никому не давали с ним общаться и даже суть данных им показаний стала известна с задержкой почти в 2 недели! Минси утверждал, что сразу же узнал Конли, который был облачён в тот же костюм, что и вечером 26 апреля и держал в руках ту же тёмную шляпу. А вот Конли заявил, что со страховым агентом незнаком, на пересечении Митчелл-стрит и Электрик-авеню 26 апреля не был и вообще не знает, где находится упомянутое место. Переговоры с Конли по словам Минси закончились тем, что он назвал Джима «плохим негром» и один из полицейских в штатском поднялся и открыл дверь, давая понять, что общение пора прекратить.
После этой в высшей степени сказочной сцены последовало не менее сказочное продолжение. Если верить Минси, он написал письмо солиситору Дорси, в котором спросил уважаемого юриста, обвиняется ли Джим Конли в убийстве Мэри Фэйхан? После чего добавил, что располагает важной информацией по делу. Самое смешное заключается даже не в нелепом и совершенно неуместном вопросе, заданном должностному лицу, а в том, что своё письмо Минси… не подписал! Да-да, вы поняли всё правильно, страховой агент отправил солиситору анонимку, но указал почтовый почтовый ящик, на который надлежало переслать ответ.
Как вы думаете, солиситор ответил анониму?
В общем, души блаженные порывы отклика должностных лиц не нашли и тогда Минси направил свои стопы к защитникам Лео Франка. Надо сказать, шаг весьма предсказуемый! Он сделал в присутствии адвоката Россера заявление, в котором клялся в правдивости своих слов и при встрече с журналистами подчеркнул, что виделся с Конли, «дневным» сторожем Холловэем и адвокатом Россером всего 1 раз в жизни. Тем самым давая понять, что какой-либо сговор между ним и защитой Франка исключён. Своё обращение к журналистам Минси не без пафоса завершил фразой, достойной какого-нибудь партийного митинга во время избирательной компании: «Я сделал лишь то, что по моему мнению, сделал бы любой настоящий гражданин» («I have only done what I believe any true citizen would do»).
Весь сюжет, связанный с Минси, отдаёт топорной и пошлой театральной постановкой на уровне драмкружка очень-очень средней школы. Укажем лишь на самые очевидные обстоятельства, заставляющие усомниться в том, что Минси говорил правду:
— Сообщение Минси о его встрече с Конли в здании полиции выглядит совершенно недостоверно, поскольку полицейские, опасаясь утечек информации в прессу, тщательно изолировали всех задержанных. Сотрудники полиции никогда не подтверждали факт встречи Минси и Конли в начале мая 1913 г.;
— Рассказ Минси об анонимном письме, направленном им солиситору Дорси выглядит совершенно бессмысленным. Если Минси всерьёз верил в то, что должностное лицо, проводящее важное расследование, вступит в переписку с анонимом, то впору усомниться в адекватности Минси. Если же последний понимал, что ответа не получит и письмо его будет проигнорировано [как не заслуживающее доверия], то зачем он его посылал и для чего об этом рассказывал журналистам? Как несложно догадаться, солиситор Дорси не подтвердил получение анонимного письма такого содержания, о каком говорил Минси.
— Минси возник словно бы из ниоткуда спустя 2,5 месяца после убийства Мэри Фэйхан. Для настоящего свидетеля это слишком большой интервал времени, все те люди, которые действительно что-то знают о преступлениях и намерены сотрудничать с правоохранительными органами, заявляют о себе очень быстро — буквально в течение 1 недели с того момента, как им становится известно о преступлении.
— Добросовестный свидетель, искренне желавший помочь расследованию преступления в начале XX столетия, выбрал бы совсем иной алгоритм действий нежели тот, который продемонстрировал Минси. Добросовестный свидетель явился бы в полицию и сделал там предварительное заявление, после чего дождался бы появление детективов, после чего в их присутствии и в присутствии нотариуса повторил бы своё заявление в развёрнутой форме. В результате полиция получила бы официальный «стейтмент» — документ, рождающий определенные правовые последствия. Те же телодвижения, которые якобы предпринял Минси — путешествие на карандашную фабрику, явка в полицию для встречи с Конли, отправка письма Дорси — выглядят совершенно бессмысленными не только с нашей [современной] точки зрения, но и с точки зрения американца, жившего в начале прошлого столетия.
Минси был объявлен защитой Лео Франка важнейшим свидетелем, однако объективная ценность показаний этого человека стремилась к нулю. Его рассказ, как и двусмысленное поведение рождали сомнения как в истинности содержания, так и адекватности рассказчика.
— В своём заявлении для прессы Минси позволил себе довольно странные утверждения, оставлявшие, мягко говоря, чувство недоумения. Так, например, он говорил, что хотел бы сохранить инкогнито и не общаться с прессой. Но при этом почему-то общался и делал это весьма многословно и с явным удовольствием. В другом месте он заявил, что выставил адвокату Россеру условие, согласно которому тот не будет ссылаться на него и не потребует вызова в суд в качестве свидетеля. Если Минси действительно считал своё заявление очень важным, то как он мог всерьёз выдвигать подобное требование?!
— Минси подчёркивал, что по своему образованию он является школьным учителем и работа страховым агентом — это всего лишь подработка. Совершенно очевидно, что работу учителем он считал более престижной, однако заработок учителя являлся для него явно недостаточным. Хотя Минси прямо не говорил, что нуждается в деньгах, факт его материальной стесненности представляется несомненным. Если человек в качестве подработки занимается такой суетной и хлопотной «халтуркой», как работа страхового агента, стало быть, денег ему отчаянно не хватает. А мотивация подобных свидетелей всегда вызывает определенные и притом обоснованные сомнения.
— Наконец, нельзя не пройти мимо того неуловимого, но важного аспекта любых свидетельских показаний, который принято обозначать словосочетанием «психологическая достоверность». Насколько правдоподобным кажется признание пьяного негра в убийстве девочки или женщины, совершенном только что? Вообще-то, за такие признания в Джорджии тех линчевали! Конечно, состояние опьянения снижает самоконтроль, развязывает язык — с этим не поспоришь! — но для чернокожего в тех местах умение не нарываться на конфликт с белым человеком напрямую коррелировалось со способностью выживать. Конли во время пребывания под арестом в мае 1913 г. показал себя очень хитрым и изворотливым человеком [вспоминаем его многочисленные «стейтменты»!] а тут вдруг такое неблагоразумное и неосторожное поведение!
Сторона обвинения полностью отмахнулась от россказней Минси, как чистейшего вымысла и тут, пожалуй, с атлантскими «законниками» можно безоговорочно согласиться. Сейчас, по прошествии более столетия, уже невозможно сказать, действовал ли свидетель с самого начала по поручению адвокатов Франка или же Минси решил проявить инициативу в надежде на щедрую благодарность в последующем, но то, что это был негодный свидетель, призванный «утопить» Джеймса Конли, сомнению не подлежит.
Защита Франка попыталась «выжать» из Минси максимум возможного. 12 июля адвокаты объявили через прессу, что «другие свидетели» подтвердят рассказ этого человека, при этом имена и фамилии этих самых «других» не назывались. Интрига, впрочем, долго не продлилась и уже через 3 дня — 15 июля — стало известно, что число «других» ограничено одним-единственным лифтёром карандашной фабрики Холловэем, который согласно утверждению адвокатов Франка, подтвердил рассказ Минси в той части, где последний сообщал о визите на фабрику и разговоре с ним [Холловэем]. Показания Холловэя адвокатам Франка были даны под присягой и зафиксированы нотариусом.
На самом деле эти показания фабричного лифтёра ничего не добавляли с точки зрения доказательства истинности якобы прозвучавшего из уст Конли признания в «убийстве женщины», но создавали вокруг всей этой истории определенной информационный шум.
Через несколько дней — 18 июля — защита Лео Франка дала ещё парочку поводов для газетных публикаций [вообще же, в те июльские дни адвокаты были на удивление активны и явно создавали для обывателей нужную «картинку»]. Сначала появились заметки о том, что детективы агентства Пинкертона изменили первоначальное мнение и теперь склонны считать Лео Франка невиновным. Это было слишком неконкретное заявление, а потому упоминание таинственных детективов невольно рождало ассоциацию с принцем Флоризелем, сказавшим: «моё имя слишком широко известно, чтобы произносить его вслух».
В тот же день защитники Лео Франка обратились с открытым призывом собрать Большое жюри округа Фултон, дабы рассмотреть обвинительный материал на Джеймса Конли и признать его главным обвиняемым, отказав ему тем самым в праве быть «важным свидетелем» обвинения. Разумеется, подобное предложение не имело шансов на реализацию — что бы жюри согласилось на подобное, предложение должно было исходить от окружной прокуратуры.
Дорси дал свой ответ в опосредованной форме 21 июля — в тот день генеральный солиситор собрал Большое жюри, на рассмотрение которого вынес постановление о приостановке рассмотрения обвинительного материала в отношении Конли до того момента, как закончится суд над Лео Франком. Основанием для подобной приостановки являлось признании за Джимом Конли статуса «важного свидетеля» окружной прокуратуры. Логика этого обращения была предельно прозрачна — если суд пройдёт так, как это надо прокуратуре и Конли даст надлежащие показания, то вердикт Большого жюри окажется мягким, если же суд провалится и и случится это по вине Конли, то тогда вердикт жюри будет жёстким.
Что и говорить, логику солиситора следует признать циничной, но эффективной. Большое жюри удовлетворило это ходатайство, тем самым гарантировав абсолютную управляемость важнейшего свидетеля обвинения.
Через день — в среду 23 июля — произошла довольно любопытная история, наделавшая много шума [и следует признать, не без основания]. В тот день корреспондент газеты «The Georgian», находившийся в здании Департамента полиции Атланты, узнал, что Джим Конли исчез из своей камеры. Из той самой, в которой он должен был находиться безвылазно до суда в интересах собственной же безопасности! Газетчики моментально подняли шум, бросились за разъяснениями к шефу детективов Лэнфорду. Вопросы были обоснованы: что со свидетелем? где он? он вообще жив? Лэнфорд стал отговариваться незнанием и даже на голубом глазу принялся уверять журналистов в том, что сообщение об исчезновении Конли ошибочно и тот находится в отведенной ему камере. Правда газетчики быстро доказали ему, что тот неправ и осведомленность журналистов, должно быть, неприятно поразила шефа детективов. Когда Лэнфорд понял, что отделаться от писак не удастся и какое-то объяснение дать придётся, он заявил, что не в курсе происходящего, после чего прекратил общение и заперся в кабинете.
Слова шефа детективов прозвучали не очень убедительно, ведь Конли числился за его подразделением! Журналисты, крайне возбужденные предчувствием сенсации или скандала, добились встречи с начальником полиции Биверсом, который подобно Лэнфорду сделал большие глаза и отговорился неосведомленностью. Впрочем, слова его тоже звучали не очень-то убедительно.
Журналисты сумели перехватить на выходе из здания сержанта Холкомба (Holcomb), отвечавшего за содержание задержанных в здании полиции. Тот также принялся отрицать свою осведомленность о причине отсутствия важнейшего свидетеля обвинения. Это утверждение, конечно же, являлось чистейшей воды враньём! Единственной причиной, по которой задержанный мог исчезнуть из здания без ведома Холкомба, являлся побег. Газетчики не отказали себе в издевательских вопросах, адресованных сержанту, и тому пришлось немало попотеть и покраснеть, невпопад отвечая на них.
После несколько нервной паузы, растянувшейся приблизительно на полчаса, ситуация прояснилась. Ньюпорт Лэнфорд сделал заявление для присутствовавших в здании газетчиков, из которого следовало, что Джима Конли увезли из здания полиции детективы Старнз (Starnes) и Кэмпбелл (Campbell). Они перевезли его в городскую тюрьму для того, чтобы… трам-пам-пам! барабанная дробь!.. чтобы Конли встретился с Ньютом Ли.
Следует признать, что встреча двух важнейших свидетелей обвинения выглядела очень нехорошо во всех отношениях. Даже самый наивный человек понимал, что их свели вместе для того, чтобы они согласовали свои показания. Причём согласовали в интересах того, кто эту встречу организовал, т. е. стороны обвинения. Свидетелей натаскивали накануне судебного процесса, дабы они не запутались в показаниях!
Шеф детективов Ньюпорт Лэнфорд, прекрасно понимая, что обвинением допущено колоссальное нарушение, способное поставить под сомнение точность свидетельских показаний и их честность, заверил газетчиков, что такого больше не повторится (дословно: «This will never happen again»)! Этому можно верить, можно не верить, но нельзя отрицать того, что буквально накануне уголовного процесса защита получила замечательный повод говорить о «нечестной игре» обвинения, давлении на свидетелей и фальсификации их показаний.
На следующий день — 24 июля — появилась информация, что к судье Роану, находившемуся в своём доме в городе Ковингтон (Covington), в 45 км. от Атланты, приехал адвокат Рубен Арнольд (Reuben R. Arnold). Адвокат представил судье некие доводы в пользу отсрочки начала процесса.
Странные обстоятельства этой встречи, прошедшей в весьма приватной обстановке, вызвали недоумение журналистов. Солиситор Дорси, также узнавший об этой встрече, поспешил официально заявить журналисту газеты «The Georgian», что крайне встревожен попытками защиты максимально отсрочить процесс и настаивает на скорейшем начале суда. Далее в своём заявлении Дорси сообщил, что обвинение было готово уже 30 июня и с того времени судья Роан никак не может определиться со временем начала процесса, постоянно идя на уступки защитникам Лео Франка.
После напряженного телефонного разговора генерального солиситора Дорси с судьёй Роаном появилось сообщение, что дата начала судебного процесса всё-таки согласована — он должен начаться в воскресенье 27 июля. В тот день должен состояться отбор присяжных, который предстояло провести не судье, назначенному для ведения процесса (то есть Роану), а подменному судье Джону Пендлтону (John T. Pendleton). Не совсем понятно, чем обусловлена эта странность, поскольку в англо-саксонском праве отбором присяжных обычно руководит именно тот судья, которому в дальнейшем предстоит вести процесс. С чем именно связано изменение устоявшегося правила автор установить не смог, но самым вероятным кажется предположение о плохом самочувствии Леонарда Роана, который на протяжении ряда лет страдал от онкологического заболевания.
Отбор присяжных прошёл на удивление спокойно. Изучение американской истории правоприменения даёт массу примеров того, как отбор присяжных превращается в мучительную процедуру, растягивающуюся порой на несколько дней. Уже на этом этапе защита и обвинение порой сходятся в непримиримом клинче, не желая уступать друг другу. В данном же случае произошло нечто нетипичное — стороны процесса на удивление конструктивно подошли к этой чисто технической процедуре и всего за 1 день проделали всю необходимую работу, позволив тем самым начать рассмотрение дела по существу.
Жюри присяжных на судебном процессе по обвинению Лео Франка в убийстве Мэри Фэйхан состояло из 15 человек, из числа которых 12 являлись голосующими членами, а 3 — т. н. подменными (или запасными). Подменные члены жюри следили за ходом процесса наравне с основным составом и были готовы заменить любого из присяжных в случае его выбытия по какой-либо причине. Подменные члены наравне с основными участвовали в обсуждении вердикта, но обладали лишь совещательным голосом и в голосовании не участвовали. Для вынесения вердикта требовалось единогласное голосование всего основного состава жюри.
На следующий день — 28 июля — произошло два важных в рамках настоящего повествования события. Во-первых, в должность губернатора штата Джорджия вступил Джон Слэйтон, один из партнёров адвоката Россера, защищавшего Лео Франка [фамилия Слэйтона даже присутствовала в названии юридической фирмы, нанятой Лео Франком для своей защиты]. В то время никто не знал и даже предполагать не мог, куда заведёт существование такой вот интересной связи между защитой Лео Франка и действующим губернатором штата, но в своём месте нам придётся ещё вернуться к этому весьма необычному аспекту данной истории.
Во-вторых, начавшийся судебный процесс перешёл в тот день к рассмотрению дела по существу и рассмотрение это вполне ожидаемо началось со скандала. Дело заключалось в том, что защитники Лео Франка — напомним, таковыми считались 2 главных адвоката [Россер и Арнольд] и 6 «технических» помощников — изучая список свидетелей, заявленных обвинением в качестве «своих», с удивлением обнаружили в нём водителя трамвая по фамилии Мэтьюс (W. M. Mathews).
Не совсем понятно, зачем Дорси заявил его в качестве свидетеля обвинения, ведь показания Мэтьюса вообще ничего не добавляли в качестве обоснования вины Лео Франка. Нельзя исключать того, что в данном случае канцелярия солиситора допустила банальную ошибку. Но когда адвокаты Франка увидели незнакомую им фамилию, разгорелся страшный скандал [и надо сказать, вполне обоснованный!]. Адвокаты обратились за разъяснениями сначала к начальнику полиции Биверсу, а затем шефу детективов Лэнфорду — оба заявили, что фамилия Мэтьюс им ничего не говорит и к отбору свидетелей для вызова в суд они отношения не имеют.
Тогда адвокаты обратились к судье с жалобой на действия солиситора Дорси, скрывшего от них существенную информацию по делу, и потребовали предоставить возможность для ознакомления с показаниями свидетеля Мэтьюса. Судье Роану пришлось объявить перерыв и обязать обвинение передать защите все затребованные ею материалы. После ознакомления с ними и копирования, адвокаты вернулись в зал и заседание продолжилось.
Нельзя не признать того, что действия защиты были совершенно оправданы, поскольку сторона обвинения обязана до суда предоставить обвиняемому и его представителям весь собранный в рамках расследования материал. Более того, ознакомление с этим материалом должно фиксироваться специальной распиской обвиняемого. Никаких резонов умышленно скрывать показания вагоновожатого солиситор Дорси не имел — во-первых, это грубое нарушение процессуальных норм, а во-вторых, подобное сокрытие выглядело совершенно бессмысленным ввиду того, что Мэтьюс ничего опасного для Лео Франка не говорил [скорее наоборот]. Описанный выше инцидент явился следствием какой-то технической ошибки — в этом можно практически не сомневаться. Но острая реакция адвокатов управляющего фабрикой весьма показательна, поскольку выразительно иллюстрирует ту крайне нервную и полную взаимного недоверия обстановку, что царила тогда в зале суда.
Излагать ход судебного процесса в хронологическом порядке вряд ли нужно в силу нескольких немаловажных причин. Во-первых, подавляющая часть аргументов «pro-» и «contra-» довольно детально рассмотрены выше и их повтор очевидно избыточен. Во-вторых, ход процесса можно охарактеризовать как равномерно напряженный, без каких-либо очевидных срывов, проколов или неожиданных сюрпризов, переворачивающих картину с ног на голову. В силу указанной равномерности очень сложно понять в какой момент какая из сторон брала верх, а когда проигрывала. В-третьих, «фактура» этого суда известна очень хорошо — изданы все свидетельские показания, звучавшие в зале суда, в открытом доступе находятся репортажи журналистов, следивших за ходом процесса — и детально воспроизводить этот массив информации просто немыслимо ввиду его огромной величины.
Представители сторон в судебном процессе над Лео Франком, открывшимся в конце июля 1913 г. в Атланте. Слева: Рубен Арнольд, один из двух главных защитников обвиняемого; в центре: председательствовавший на процессе судья Леонард Роан; справа: генеральный солиситор округа Фултон Хьюг Дорси, руководивший обвинением.
Но нам всё же следует каким-то образом систематизировать ход процесса, дабы лучше понять, почему его исход оказался таким, каким оказался, а не иным. Для этого максимально коротко повторим те узловые тезисы, на которые опирались стороны обвинения и защиты, и посмотрим, насколько удачно эти тезисы удалось отстоять.
Итак, обвинение считало, что вина Лео Макса Франка доказывается следующим:
1) Показаниями Джима Конли, выступившего в роли соучастника преступления и сделавшего соответствующее признание 28 мая 1913 года.
2) Показаниями Минолы МакНайт, сообщившей 3 июня 1913 г. о напряжении, возникшем в отношениях Лео Франка с его супругой Люсиль в конце апреля. По мнению следствия это напряжение явилось следствием признания Франком своей вины в убийстве девочки. Объяснение супругов произошло вечером 26 апреля, после чего Люсиль отказалась ложиться в одну кровать с мужем, а Лео перед сном напился виски.
3) Показаниями Монтин Стоувер, обнаружившей кабинет Лео Франка пустым в интервале 12:05–12:10 26 апреля, то есть в то самое время, когда Мэри Фэйхан была убита, а управляющий по его собственным словам находился на рабочем месте.
4) Показаниями полицейских, наблюдавших поведение Лео Франка утром 27 апреля и странности опознания им тела Мэри Фэйган.
5) Показаниями Далтона (C. B. Dalton), из которых следовало, что в кабинете Лео Франка бывали женщины, не связанные с управляющим по работе. Свидетель утверждал, что несколько раз бывал в кабинете Франка и всякий раз там присутствовала 1 или 2 женщины. Хотя Далтон не утверждал прямо, что Франк на своём рабочем месте принимал проституток, общий смысл показаний свидетеля сводился именно к этому. По версии обвинения, Далтон приходил к Лео Франку в субботу 26 апреля и его видел Джим Конли. По версии правоохранительных органов это свидетельствовало об игривом настроении управляющего фабрикой, который рассчитывал в тот день развлечься. И Мэри Фэйган явилась жертвой этого самого «игривого настроения».
6) Результатами судебно-медицинской экспертизы, доказавшей, что смерть Мэри Фэйхан последовала спустя не более получаса после завтрака девочки, то есть до 12:15 [самое позднее — до 12:30] 26 апреля.
7) Тем, что Мэри Фэйхан вошла в здание карандашной фабрики сразу после 12 часов дня 26 апреля, но из него не вышла.
Далтон явился одним из самых «мутных» персонажей в расследовании убийства Мэри Фэйхан. Он не работал на карандашной фабрике и по версии обвинения был связан с Лео Франком через знакомых женщин.
8) Тем, что поведение Лео Франка 26 апреля и в последующие дни сопровождалось большим количеством необъяснимых странностей, Обвиняемый почему-то не смог опознать тело убитой девочки в морге, зато вспомнил её, просмотрев сделанные накануне записи в бухгалтерской книге [сие выглядело нелогично и прямо абсурдно]. Франк попытался скрыть факт своего знакомства с Мэри Фэйхан, хотя несколько свидетелей, не связанных между собой, утверждали, что он прекрасно знал девочку, выделял её среди других работниц, обращался по имени и даже лично инструктировал о том, как надлежит выполнять порученную работу. Управляющий отказался отдать зарплату Мэри Фэйхан её подруге, явившейся в кабинет Франка накануне — по этой причине девочке пришлось в субботу лично отправиться на фабрику. По свидетельству Ньюта Ли, дверь на лестнице между 1-м и 2-м этажами фабрики в 16 часов 26 апреля оказалась закрыта — чего ранее никогда не происходило. Лео Франк, узнав о том, что Ньют Ли явился на фабрику к 16 часам [причём сделал это по просьбе самого же Франка!], велел тому погулять до 18 часов, что явно свидетельствовало о желании избавиться от лишних глаз и изменении его первоначальных планов, связанных с ранним уходом с работы.
9) Лео Франк в отличие от Джима Конли умел пользоваться лифтом и знал, где находится силовой щит, от которого запитывался лифтовой электромотор, и имел в своём распоряжении ключ от замка, запиравшего кабину лифта. Франк мог спустить тело девочки, убитой на 2-м этаже в «металлической» комнате, в подвал фабрики, а Конли проделать этого в одиночку не мог.
По версии правоохранительных органов управляющий заблаговременно подготовился к преступлению. Ожидая появление будущей жертвы к полудню субботы, он заблаговременно отпустил домой всех, кто мог стать опасным для него свидетелем — стенографистку, мальчика-посыльного, лифтёра — хотя по субботам стенографистка и посыльный обычно работали до 17 часов и лишь в виде исключения могли уйти на час раньше.
Поделиться книгой: