Помоги проекту - поделись книгой:
При появлении Мэри Фэйхан, управляющий вручил ей конверт с заработной платой и под благовидным предлогом увлёк в дальнюю часть здания, к её рабочему месту в «металлической» комнате. Обвинение считало, что Лео Франк предложил Мэри вместе посмотреть, доставлена ли на фабрику новая партия металла и может ли девочка в понедельник приступить к работе.
После конфликта с жертвой в «металлической» комнате, закончившегося смертью Мэри, управляющий некоторое время пребывал в растерянности, не зная, как скрыть следы преступления. Отправившись обедать в город, он повстречал Джеймса Конли, которого привлёк в сообщники обещанием заплатить 200$. Убийца предполагал сжечь труп жертвы в печи бойлера, но Конли отказался заниматься этим в одиночку, предложив Франку принять личное участие в этом неблагодарном занятии.
Так и не избавившись от тела и даже не замаскировав его толком, Лео Франк покинул фабрику в районе 18 часов. Находясь в крайнем напряжении, он примерно через час позвонил Ньюту Ли, предполагая, что тот обнаружил труп при обходе здания. Однако сторож к тому времени обход ещё не сделал и труп, соответственно, не увидел.
Лишь около 3-х часов ночи 27 апреля Ньют Ли в первый раз за смену спустился в подвал и прошёл в его дальнюю часть, в результате чего тело убитой девочки было обнаружено. Однако до управляющего ночной сторож дозвониться не смог — Лео Франк напился вечером виски, признался жене в совершении убийства и после тяжёлого семейного скандала спал совершенно беспробудным сном.
Что могли противопоставить этому адвокаты обвиняемого?
Защита исходила из того, что свидетелей убийства нет и вся аргументация против Лео Франка основана на весьма зыбких косвенных уликах и умозрительных рассуждениях. Назовём основные тезисы, которые адвокаты обвиняемого надеялись отстоять в суде:
1) Время смерти Мэри Фэйган определено неверно, что предполагалось доказать с привлечением независимого медицинского эксперта.
2) Репутация обвиняемого безукоризненна, никто никогда не жаловался на какие-либо оскорбительные, либо насильственные действия с его стороны.
3) Поведение Лео Франка, если только тот действительно убил Мэри Фэйхан в интервале от 12:00 до 12:30 26 апреля, представлялось совершенно неразумным и даже самоубийственным. Оставив фабрику, на 2-м этаже которой якобы лежал труп девочки, управляющий сначала отправился обедать домой, а затем — в прогулку по городу, отсутствую в общей сложности почти 2 часа [с 13:10 до 15 часов]. Защита располагала свидетелями, видевшими Франка гулявшим по улицам и заходившим, в частности, в аптеку. Невозможно представить, чтобы настоящий убийца, только что совершивший спонтанное преступление и находящийся в состоянии острого цейтнота, столь бездарно тратил драгоценное время!
4) После полудня 26 апреля — то есть после предполагаемого убийства Мэри Фэйхан — никто не видел на руках, лице или одежде Лео Франка крови или иных следов борьбы. Между тем, рана на голове убитой девочки дала обильное кровотечение, и кровь жертвы с большой вероятностью должна была попасть на преступника.
5) Защита считала, что использование лифта для перемещения трупа обвинением не доказано и относится к области сугубо умозрительных рассуждений. Даже если Мэри действительно была убита в «металлической» комнате 2-го этажа [что защита также намеревалась оспаривать!], её тело можно было доставить в подвал, не запуская лифт. Для этого труп можно было выбросить в окно, а затем занести в подвал через заблаговременно открытую дверь.
Рассмотрение дела по существу началось 28 июля. Конец июля 1913 г. оказался жарким даже по меркам южного штата Джорджия — температура стабильно держалась выше 32°С в тени и одуряющая духота действовала крайне изнуряюще на жителей Атланты.
В самом начале судебного процесса Лео Франку был задан ряд стандартных вопросов о том, знаком ли с предъявленным обвинением, понимает ли его суть и признаёт ли себя виновным? Лео дважды ответил утвердительно, а на последний вопрос ответил категорическим нет. После этого Рубен Арнольд сообщил суду, что защита рекомендовала обвиняемому воспользоваться правом не свидетельствовать в суде и далее от его имени будут говорить адвокаты.
Первые дни дали зевакам богатую пищу для размышлений. Допросы полицейских, осматривавших труп девочки на месте его обнаружения, показали необычность завязки криминальной драмы. А последовавшие за этим рассказы о странностях поведения Лео Франка при опознании им трупа, позволили сразу же сфокусировать внимание на личности управляющего фабрикой.
Однако уже 30 июля — на третий день процесса — произошёл первый серьёзный сбой, доказавший, что обвинение может столкнуться с сюрпризами даже там, где их не ожидал никто. Детектив Джон Блэк запутался во время перекрёстного допроса и сделал несколько неудачных признаний. В частности, он признал, что не может припомнить некоторые детали, относящиеся к событиям 26 апреля. Кроме того, он согласился с тем, что перепутал в своих показаниях отдельные фрагменты. А допрошенный после него полицейский Бутс Роджерс простодушно заявил, что опознание тела Мэри Фэйхан в морге похоронной компании было проведено так, что Лео Франк труп девочки вообще не видел и, соответственно, опознать его не мог. Напомним, что именно странное поведение обвиняемого при опознании тела ставилось в вину Лео Франку, теперь же получалось, что эти странности имели место вовсе не по вине обвиняемого, а ввиду бестолковой организации следственной процедуры!
Весьма удачным для защиты оказался и последующий допрос фабричной работницы Грейс Хикс, той самой, что первая опознала в убитой девочке Мэри Фэйхан. Грейс призналась адвокатам Франка, что последний не демонстрировал особого интереса к работницам и, например, с нею разговаривал всего 3 раза, хотя она отработала на карандашной фабрике 5 лет.
Далее последовали новые неожиданные повороты и незапланированные сюрпризы. На утреннем заседании 31 июля рабочий Барретт — тот самый, что обнаружил светлые волосы на рукояти суппорта своего станка — неожиданно для всех брякнул, будто он нашёл в помещении «металлической» комнаты конверт из-под зарплаты Мэри Фэйхан. До этого было известно об обнаружении частным детективом МакУортом некоего жёлтого конверта под ящиками в фойе 1-го этажа, однако о том, что аналогичный конверт находил также и Барретт, никто не знал. Разумеется, появились неудобные вопросы к стороне обвинения о судьбе улики и причинах, по которым она была скрыта. Солиситор Дорси, явно вышедший из себя, принялся доказывать, что ему ничего неизвестно как о находке Барретта, так и о судьбе конверта. Судя по всему, солиситор сам оказался поражён игрой ума рабочего, явно рассчитывавшего получить часть обещанной награды за помощь расследованию.
Ещё более неожиданными для обвинения оказались показания, данные в тот же день Гарри Скоттом, тем самым частным детективом из агентства Пинкертона, что вывел на чистую воду Джима Конли в мае месяце. В своём месте о работе Скотта по данному делу было уже сказано. После 29 мая, то есть получения от Конли последнего «стейтмента», детектив исчез из этого расследования, но возник в суде 31 июля.
Гарри Скотт, заявленный в качестве свидетеля обвинения, то есть призванный подтвердить линию Дорси, стал говорить совсем не то, что от него ожидал услышать солиситор. К крайнему раздражению последнего, Гарри Скотт заявил, что Лео Франк 28 апреля, в понедельник, вовсе не показался ему как-то особенно взволнованным: «Когда я находился в его кабинете, то не заметил никаких необычных признаков нервозности мистера Франка. В нём не было никакой дрожи или чего-то в этом роде.» (дословно: «I didn’t note any unusual signs of nervousness about Frank in his office. There wasn’t any trembling or anything of that sort at that time.») Когда Дорси прямо заявил, что рассказ о необычном волнении обвиняемого он слышал из уст самого Скотта, частный детектив, не моргнув глазом, заявил, что ничего подобного солиситору не рассказывал.
Опс, как неловко получилось!
Далее между солиситором и «его» свидетелем произошло ещё несколько обменов колкими репликами. В частности, они заспорили о том, изменял ли Лео Франк свои показания о времени ухода с фабрики во время обеда. Солиситор, ссылаясь на слова детектива, настаивал на том, что первоначально Лео Франк говорил, будто ушёл обедать в 13 часов, но затем «передвинул» время ухода на 13:10. Детектив Скотт принялся открыто возражать Дорси, утверждая, что о 13 часах речи вообще не было и с самого начала Франк говорил об уходе именно в 13:10. Причём, и далее детектив Скотт возражал допрашивавшему его Дорси, вызвав раздражение обвинителя, которое тот скрыть не смог.
Обвинение с большим вниманием остановилось на допросе лиц, способных сообщить информацию о телесных повреждениях Мэри Фэйган — для этого были допрошены не только врачи Клод Смит, Харт и Харрис, непосредственно проводившие аутопсию и судебно-химическую экспертизу, но и владелец похоронной компании Гризлинг, который являлся частным лицом и имел к делу отношение опосредованное.
В процессе допросов врачей был затронут широкий круг вопросов, которые впоследствии защита Лео Франка могла бы использовать для оспаривания официальной версии. Можно сказать, что в каком-то смысле Дорси сработал тут на упреждение. В частности, он поднял вопрос о возможном травмировании девочки дубинкой, найденной МакУортом 15 мая в холле фабричного здания. Доктор Харрис выразил сомнение в том, что травма головы Мэри Фэйхан могла последовать от удара этой дубинкой или предметом, на неё похожим. Тщательно был обсуждён вопрос о времени наступления смерти девочки и точности привязки момента смерти к состоянию пищи в желудке. Врачи всё хорошо объяснили, указали на важность таких параметров, как кислотность желудочного сока и количество грубой клетчатки в пище и доктор Харрис уверенно ограничил момент наступления смерти получасом после последнего приёма пищи. Для пущей убедительности он даже передал пробирку с содержимым желудка Мэри Фэйхан, которая была предъявлена присяжным, дабы те могли самостоятельно убедиться в том, что капуста и хлеб практически не подверглись перевариванию.
Во время допроса доктора Харта последнему стало плохо [не забываем про исключительную жару в Атланте]. Допрос был прерван и продолжен через неделю, когда доктор почувствовал себя лучше.
3 августа последовала ещё одна неприятная для стороны обвинения сцена, если эпитет «неприятная» может быть употреблён к судебной перебранке. Началось всё с того, что Дорси пожелал допросить Начальника Департамента полиции Атланты Джеймса Биверса (James L. Beavers) и это вызвало неожиданно резкую реакции защиты. Адвокаты попыталась помешать допросу на том основании, что Биверс ранее входил ненадолго в зал суда, а сие, как известно, является нарушением судебной процедуры [свидетели до момента их вызова судьёй не должны входить в зал судебных заседаний]. Скандал этот выглядит совершенно пустячным, поскольку Биверс к расследованию убийства Мэри Фэйхан имел отношение минимальное — по этой причине в этом очерке его фамилия практически не упоминается. У Биверса весной и летом 1913 г. имелась масса других серьёзных проблем, его карьера висела на волоске и в той обстановке Биверсу до расследования скандального убийства дела не было никакого. В этом отношении его подчиненный Ньюпорт Лэнфорд был связан с расследованием убийства намного крепче. Совершенно непонятно, зачем Дорси решил вызвать в качестве свидетеля обвинения именно Биверса, но его заявка вызвала у защиты прямо-таки взрыв эмоций.
Судье Роану пришлось принимать довольно спорное решение, согласно которому Биверс может быть допущен для дачи показаний. Самое смешное заключается в том, что препирательство вокруг его показаний не стоило и выеденного яйца, поскольку Биверс дал очень нейтральные показания, из тех, о которых можно сказать «ни о чём». Он рассказал, как приезжал на карандашную фабрику и видел там капли крови на 2-м этаже, самое большое из которых было «размером с четвертак», то есть монету в четверть доллара [примерно 20 мм. диаметром]. Более ничего дельного он о расследовании сказать не мог и даже дату собственного посещения карандашной фабрики Начальник полиции помнил нетвёрдо, по его мнению, он там побывал то ли в понедельник 28 апреля, то ли во вторник.
Но склока по поводу допроса Биверса показала, что обе стороны — обвинение и защита — очень напряжены и «заточены» на острый конфликт.
В тот же день последовали допросы куда более важные, нежели в случае с Биверсом, и в эмоциональном отношении крайне непростые. Сначала свидетельское место заняла мать убитой девочки, которая рассказала о событиях последнего дня её жизни и провела опознание представленных улик — платья, в котором была найдена Мэри Фэйхан, и её шляпки. В этом месте невозможно удержаться от мелочного уточнения — шляпка, которую представили суду в качестве улики [как принадлежавшую убитой девочке], имела синюю ленту и бутоньерку, между тем из показаний полицейских нам известно, что шляпка, найденная в подвале карандашной фабрики не имела ни ленты, ни каких-либо других украшений. Кто и для чего занимался «украшательством» шляпки и была ли это действительно шляпка, найденная в подвале — мы сейчас сказать не можем. Оставим эту деталь без комментариев.
Другим довольно напряженным эпизодом того дня стал допрос Джона Эппса, того самого подростка, который ехал с Мэри Фэйхан в одном трамвае. Причём сам Джонни никакого особенного волнения, по-видимому, не испытывал и наслаждался всеобщим вниманием к собственной персоне. Держался он довольно раскованно и говорил даже то, о чём его не спрашивали, в частности, Эппс заверил суд, будто умеет определять время по тени солнца, закрывая один из глаз. Такая вот детско-юношеская непосредственность! По существу же, показания подростка были очень грустными, ведь он являлся одним из последних, видевших Мэри Фэйхан живой. Закончил он свои показания рассказом о том, как договорился встретиться с Мэри в 2 часа пополудни часов возле аптеки Элкина (Elkin), там он её ждал до 16 часов, а потом ушёл смотреть игру в мяч.
И наконец, в тот же день начался ещё один важный и напряженный допрос свидетеля обвинения. Свидетельское место занял Ньют Ли — один из самых убедительных кандидатов на роль убийцы или соучастника убийства [наряду с Джимом Конли и обвиняемым Лео Франком].
Вверху: допрос Ньюта Ли солиситором Хьюгом Дорси во второй половине дня 3 августа 1913 года. Внизу: та же фотография, приведенная в газете с указанием некоторых из запечатленных лиц. Цифрами обозначены: 1 — подсудимый Лео Франк; 2 — Люсиль Селиг Франк, жена подсудимого; 3 — миссис Рэй Франк, мать подсудимого; 4 — адвокат Рубен Арнольд; 5 — адвокат Лютер Россер; 6 — солиситор Дорси, главный обвинитель; 7 — Фрэнк Хупер, помощник обвинителя; 8 — судья Роан; 9 — Ньют Ли, свидетель обвинения.
Никаких сюрпризов допрос Ньюта Ли не принёс, что следует признать ожидаемым. Если в этом деле что-то и выглядело незыблемым и несомненным — так это показания ночного сторожа. Ньют Ли отбил все подозрения в свой адрес во время предварительного расследования и можно было не сомневаться в том, что и в суде он не отступится от сказанного ранее и опрометчивых оговорок не допустит. Так и вышло! Несмотря на свой угрожающий [если не сказать бандитский] вид, Ньют Ли сумел убедить всех в том, что наружность не соответствует характеру, по крайней мере, в его случае и конкретно в этом деле.
Следующий важный эпизод судебного процесса, который никак нельзя обойти молчанием, связан с дачей показаний Джимом Конли. Тот занял свидетельское место в понедельник 4 августа и допрос его нельзя не признать отлично отрепетированным. Следуя за наводящими вопросами солиситора Дорси, этот важнейший свидетель обвинения выдал обстоятельный, очень подробный рассказ о событиях 26 апреля, в целом хорошо соответствовавший содержанию последнего из его «стейтментов». Правда, в рассказе Конли появились некоторые детали — или, если угодно, «штришочки» — которых не было в упомянутом «стейтменте». В частности, чернокожий свидетель рассказал о крике, который он услышал из помещений в задней части 2-го этажа, примерно со стороны участка металлообработки. Другая деталь была связана с тем, что Конли заявил, будто слышал, как кто-то бегает на цыпочках по 2-му этажу из «металлической» комнаты к кабинету управляющего и обратно. Свидетель также припомнил новые нюансы своего разговора с Лео Франком в кабинете последнего, в частности то, что управляющий признался ему, что ударил девочку.
Джим Конли даёт показания в суде. Газетная иллюстрация, нарисованная присутствовавшим в зале художником, показывает нам солиситора Дорси с удавкой в руках, свидетеля обвинения Конли и взволнованную публику.
Не могло быть сомнений в том, что солиситор Дорси разучил со «своим» свидетелем все нюансы предстоящего допроса и Конли воспроизвёл нужный текст с нужными интонациями и выражением лица также безукоризненно, как мастер игры на фортепиано исполняет гаммы. Но все понимали, что настоящей проблемой Конли станет перекрёстный допрос защитой обвиняемого. Адвокаты и впрямь набросились на «важнейшего свидетеля» с редким остервенением — их допрос продлился в общей сложности 16,5 часов и растянулся на 2 дня [Конли допрашивался адвокатами Лео Франка всю вторую половину дня 5 августа и 7 часов на следующий день]! Газетчики, наблюдавшие за происходившим в зале суда, описали увиденное как «ужасающую бомбардировку вопросами» (дословно: «the terrific bombardment of questions»).
Можно не сомневаться в том, что Джиму Конли было очень непросто выстоять под напором маститых юристов, сменявших друг друга, но следует отдать должное «важнейшему свидетелю» — он хорошо подготовился к этому допросу. Нет, не так — он очень хорошо подготовился к этому допросу! Конли всё время оставался собран, отвечал связно, точно и без колебаний. Усилия защитников по компрометации важнейшего свидетеля обвинения оказались тщетны.
Мы не сильно ошибёмся, сказав, что до этого момента Дорси со своими помощниками действовал уверенно и в целом набирал очки, а защита Лео Франка ни разу не смогла убедительно опровергнуть тезисы обвинения.
Это особенно ярко проявилось утром 6 августа, на 9-й день процесса, когда судья Роан отклонил ходатайство защиты о признании недопустимым одного из фрагментов показаний Джеймса Конли. После того, как судья встал на сторону обвинения, присутствовавшие в зале зрители взорвались дружными аплодисментами. Судья, конечно же, заявил публике о недопустимости подобного выражения чувств и пригрозил в случае повторения удалить всех из зала заседаний, но сомнений в том, на чьей стороне симпатии общества, этот эпизод не оставил. И всеобщая ненависть, или, говоря мягче, враждебное отношение к подсудимому, не могло не влиять как на присяжных, так и обвиняемого и его защитников.
Тем неожиданнее и эффектнее оказались показания, данные в суде частным детективом Гарри Скоттом, вызванным для повторного допроса стороной защиты. Следует понимать, что все свидетели из списка, заблаговременно подготовленного сторонами процесса, до того момента, пока не дадут показания, в зал суда входить не могут. Но после дачи показаний и перекрестного допроса представителями сторон они вполне могут следить за ходом процесса, подобного обычным зрителям. Более того, существует даже стандартная юридическая формула, которую произносит судья, обращаясь к свидетелю, давая понять, что тот может покинуть своё место: «Допрос окончен, можете занять место в зале». Так было и с Гарри Скоттом, тот после собственного допроса 1 июля занял место в зале и имел возможность непосредственно наблюдать за тем, как Джеймс Конли на протяжении 4-х заседаний отбивался от наседавших на него адвокатов Лео Франка.
И после того, как Конли был отпущен защита заявила, что у неё появились вопросы к допрошенному ранее Гарри Скотту. Поворот был неожиданным, но ещё более неожиданным оказалось то, что частный детектив сообщил в ходе допроса. Он фактически дезавуировал россказни Джима Конли, указав на явное несоответствие того, что Конли говорил в суде тексту последнего подписанного им «стейтмента». Скотт не утверждал, что Конли врёт — нет! — он лишь указал на то, что Конли противоречит самому себе! Противоречий этих Скотт насчитал аж даже 14, перечислять их здесь вряд ли уместно, но вот упомянуть некоторые следует [сугубо для того, чтобы читатель понял о какого рода противоречиях идёт речь]:
— В мае Конли ничего не говорил о криках в здании карандашной фабрики 26 апреля, хотя его неоднократно спрашивали об этом. Он настойчиво повторял, что в тот день не слышал ничего подозрительного. В суде, однако, он рассказал о крике, раздавшемся якобы на 2-м этаже;
— Конли ни устно, ни в своём последнем «стейтменте» ничего не говорил о том, что около полудня в субботу 26 апреля видел на карандашной фабрике Монтин Стовер. В суде же он неожиданно вспомнил, что видел её;
— В мае Конли ничего не говорил о том, что видел Мэри Фэйхан в день её убийства живой, хотя его спрашивали об этом неоднократно. Конли настаивал на том, что в субботу видел только мёртвое тело убитой девочки. А вот в суде он неожиданно рассказал, что видел, как около полудня девочка входила в здание.
— В суде Конли заявил, будто поначалу увидев труп, принял убитую девочку за Мэри Перкинс, работавшую на карандашной фабрике, как и Мэри Фэйхан. Между тем, в мае Конли этого не утверждал и Гарри Скотт не слышал из его уст фамилии Перкинс и даже не подозревал о существовании этой девочки.
— В своих показаниях в суде Конли заявил, будто Лео Франк сумочку убитой им девочки положил в свой сейф. В этом месте необходимо заметить, что судьба исчезнувшей сумочки Мэри Фэйган очень занимала следствие, но никакой ясности в этом вопросе добиться так и не удалось — сумочка исчезла бесповоротно и официальная версия так и не смогла объяснить почему пропала именно сумочка, а не шляпка, зонтик или какой-то иной предмет, принадлежавший Мэри. Давая показания в суде, Гарри Скотт заявил, что во время майских допросов Конли неоднократно задавался вопрос о судьбе сумочки и тогда Конли ничего по этому поводу сказать не мог. Неожиданное улучшение памяти свидетеля, разумеется, выглядело очень подозрительно.
Согласитесь, даже перечисленного выше достаточно для того, чтобы усомниться в аутентичности показаний Конли в суде тому, что он говорил ранее. Но подчеркнём ещё раз — детектив Скотт опроверг в общей сложности 14 (!) утверждений Джима Конли, указав на явное противоречие сказанного тому, что сам же Конли говорил тремя месяцами ранее.
Появление Гарри Скотта на месте свидетеля защиты оказалось очень сильным ударом по линии обвинения. Случившееся тогда в суде можно сравнить с нокдауном, опрокидывающим противника и лишающим его способности ориентироваться. Скотт убедительно доказывал фабрикацию показаний Конли, которые явились продуктом «конструирования» Дорси и его помощниками из числа детективов полиции. Проблема для обвинителей усугублялась тем, что частный детектив Скотт во время проведения расследования работал в интересах правоохранительных органов и защита Лео Франка вовсе не являлась его задачей. Тем не менее, сама логика событий подтолкнула частного детектива к тому, чтобы превратиться в защитника обвиняемого.
Показания Гарри Скотта прерывались совершенно скандальными по форме пререканиями сторон. Когда детектив упомянул о том, что одна из версий «признаний» Конли показалась руководству полиции совершенно недостоверной и после этого Конли занялся «подделкой» своих признаний, солиситор Дорси буквально подпрыгнул на своём стуле и закричал, что недопустимо вносить в протокол заседания эти слова. Он горячился и кричал, что никто не «обучал» Конли тому, что следует говорить и никто не требовал от Гарри Скотта, чтобы тот «вложил в уста негра» желаемые слова. Крик солиситора вызвал истерику Россера, также подскочившего со своего места и завопившего на обвинителя: «Но вы могли говорить, что это не подходит, Джим, и Джим после этого говорил что-то, что подходило; не так ли?» («But you would say, that don’t fit, Jim, and Jim would get something that did fit; isn’t that so?») При этих словах Скотт, сидевший в кресле свидетеля, кивнул, давая понять, что адвокат говорит верно.
Следует признать, что Скотт оказал защите Лео Франка огромную услугу, он фактически выбил из фундамента обвинения краеугольный камень, посеяв сомнения в правдивости показаний Джима Конли.
Группа обвинения на «процессе Лео Макса Франка». Слева направо: генеральный солиситор округа Фултон Хьюг Дорси, специальный представитель штата Фрэнк Хупер, помощник солиситора Эд Стевенс (E.A.Stephens).
Дальше, однако, дела у защиты пошли не очень хорошо. Вызванный 7 августа, на 10-й день процесса, в качестве независимого судмедэксперта доктор Лерой Чайлдс (LeRoy W. Childs) поначалу очень бодро принялся опровергать выводы врачей коронерской службы об обстоятельствах и времени наступления смерти Мэри Фэйхан. Для начала эксперт принялся доказывал, что удар по голове не мог стать причиной смерти. Рассуждения на эту тему не совсем понятны, поскольку официальная судмедэкспертиза в качестве причины смерти указала душение, а травма головы признавалась повреждением не смертельным, хотя и находившимся в причинно-следственной связи со смертью ввиду того, что их разделял незначительный интервал времени. Непонятно, для чего Лерой Чайлдс принялся ломиться в открытые ворота, трудно отделаться от ощущения, что он либо не понял выводов официальной судмедэкспертизы, либо попросту их забыл и зале суда принялся на ходу припоминать…
Далее, однако, доктор высказался более радикально, одарив присутствовавших неожиданным тезисом о возможности посмертного образования кровоподтёков. Это удивительное открытие, противоречащее судебно-медицинским представлениям, эксперт объяснил довольно странно, заявив буквально следующее: «Подобный синяк может образоваться [после смерти, но] до того, как тело остынет. Некоторые тела сохраняют тепло дольше, чем другие» («Such a bruise could be produced before the body is cold. Some bodies retain heat longer than others»). Совершенно очевидно, что уважаемый врач весьма смутно понимал то, о чём толковал и явно путал подвижность крови и кровяное давление. Гематомы образуются не потому, что кровь может течь и вытекать из поврежденного кровеносного сосуда, а потому, что работающее сердце поддерживает в этом самом кровеносном сосуде давление, превышающее атмосферное. Как только работа сердца прекращается [а это необходимое условие наступления смерти!] давление в кровеносной системе быстро приходит в равновесие с давлением внешней среды и кровотечение делается невозможным. Соответственно, становится невозможным образование гематом. И температура тела не имеет ни малейшего отношения к описываемому явлению.
Доктор Чайлдс был банально безграмотен, в чём и сознался, сам того не понимая.
Продолжая далее, независимый судмедэксперт с присущим ему апломбом заявил, что никакой врач не сможет определить время травмирования относительно момента наступления смерти и между синяками, полученными за 15 минут до смерти и за 2 суток особой разницы нет. Это была, конечно же, глупость несусветная, поскольку состояние травмированных тканей [их цвет и отёчность], конечно же, во времени меняются. И посмотрев на них в разное время можно довольно точно сказать, как давно произошло травмирование. Существует даже выражение «синяк цветёт», указывающее на то, что цвет кровоподтёка с течением времени меняется от буро-синего до бледно-жёлтого. Доктор Чайлдс явно ничего этого не знал, что и предопределило его последующее посрамление.
Хотя независимый судмедэксперт и попытался поставить под сомнение скорость пищеварения в желудке и тем самым оспорить время наступления смерти Мэри Фэйхан, при перекрёстном допросе доктор Чайлдс эту тему «слил» моментально. Солиситор Дорси спросил его, знаком ли эксперт со стандартным тестом для установления кислотности желудка и каковы конкретные показатели кислотности желудочного сока в градусах? Независимый судмедэксперт многозначительно ответил: «Вы выходите за рамки моей компетенции и переходите к области химии или лабораторных работ. Я не знаком с градусами» (дословно: «You are getting out of my line and into the realm of chemistry or laboratory work. I am not familiar with the degrees»). Тут, конечно же, напрашивался логичный вопрос «для чего мистер Чайлдс выдаёт себя за эксперта, коли незнаком с градусами?», но обвинитель не стал размениваться на банальности.
Солиситор с триумфом закончил перекрёстный допрос, вызвав смех среди присутствовавших в зале зрителей. Дорси спросил независимого эксперта: «Если я найду жертву через восемнадцать часов после смерти с маленькой дырочкой в затылке, прикушенным языком, выпученными глазами, вырванными волосами и бледным лицом, с багровыми пальцами и ногтями [врезавшимися в ладони], с глубокой вдавленной линией поперёк горла, образовавшейся из-за веревочной петли, как бы вы сказали, какова причина её смерти?» Доктор Чайлдс невозмутимо ответил: «Я бы сказал, не от удара по голове.»[41] После этих слов присутствовавшие стали смеяться, а Дорси театрально развёл руками и пожал плечами, как бы спрашивая, ну что вы хотите от этого человека?
Нельзя не признать того, что независимый медицинский эксперт выступил совершенно провально и лишь укрепил всех в уверенности в абсолютной надёжности официальной судебно-медицинской экспертизы, проведенной службой коронера. Защита хотела поставить под сомнение определение времени смерти Мэри Фэйхан, но добилась результата прямо обратного — теперь смерть девочки в интервале от 12:00 до 12:15 26 апреля представлялась абсолютно доказанной.
В тот же день — 7 августа — суду были представлены другие свидетельства, подкреплявшие вину подсудимого. В частности, бухгалтер-эксперт Джоэл Хантер сообщил, что время оформления тех документов, над которыми работал Лео Франк 26 апреля [бухгалтерский отчёт и диктовка 8 деловых писем], могло потребовать 3–3,5 часов, вряд ли более. И это была консервативная оценка, по мнению эксперта, эту же работу можно было сделать и быстрее, примерно за 150 минут. Также Хантер подтвердил возможность того, что в кассе карандашной фабрики могло находиться около 200$ наличными, то есть та сумма, о которой говорил Джим Конли. Утверждения Хантера определенным образом бросали тень на Лео Франка, поскольку тот провёл на территории фабрики приблизительно 5 часов 10 минут, то есть заведомо больше того, сколько требовалось для выполнения той работы, которую он выполнил фактически.
Другим свидетельством против обвиняемого стали показания железнодорожного плотника Далтона, сообщившего суду, что он имел интимные встречи с несколькими женщинами в подвале карандашной фабрики. Если верить расскажу этого свидетеля, в подвале было оборудовано эдакое «гнездо разврата» и стояла кровать, на которой узкий круг доверенных лиц могли порезвиться как с приглашенными дамочками, так и с местными работницами. Разумеется, всё это делалось с ведома руководства фабрики, которое и само было не прочь погрешить в рабочее время. Согласно показаниям Далтона, он видел множество женщин, приходивших на фабрику, дабы навестить Лео Франка. Получалось, что карандашная фабрика являлась чуть ли не филиалом борделя мадам Формби.
Показания Далтона, разумеется, вызвали живейший отклик у присутствовавших в зале, ибо именно таких россказней и ожидали жители белой Джорджии. Для Америки XIX — начала XX столетий тема «белого рабства», то есть продажи белых женщин в бордели для удовлетворения похоти небелых мужчин, являлась раздражителем, действовавшим подобно тому, как действует на быка красная мулета в руках матадора. Обыватели верили в существование тайных банд, похищающих белых женщин по всей стране и продающих в бордели как на территории США, так и в Мексике. Причём эти банды должны были быть обязательно этническими. В Калифорнии, например, на роль работорговцев местная молва назначала китайские «триады», а в Нью-Йорке — итальянскую «чёрную руку» [про мафию тогда ещё слыхом не слыхивали!]. При этом рядовые белые американцы игнорировали существование развитой сети интим-услуг по всей стране, которая обслуживала их собственные запросы — это считалось нормой! — но вот во всякие небылицы про похищения в китайские, негритянские, мексиканские и пр. бордели верили истово и охотно.
Неудивительно, что показания Далтона пришлись местной публике по вкусу. И хотя на следующий день помощник управляющего фабрикой Дарли заявил, что кровать в подвале — это чистейшей воды выдумка, которую невозможно было бы скрыть [в том числе и от него], это опровержение никого ни в чём не убедило. Как и показания Шиффа, помощника обвиняемого, настаивавшего на том, что женщины не посещали Лео Франка ни в субботние, ни в прочие дни недели и единственное исключение — это супруга обвиняемого Люсиль. Общественное мнение оставалось в твёрдой уверенности, что Далтон рассказал правду, а вот Дарли и Шифф лгали суду, поскольку сами участвовали в тех самых оргиях в подвале и являлись, стало быть, лицами заинтересованными.
Эту всеобщую уверенность не опровергли даже показания Филлипа Чамберса (Phillip Chambers), 15-летнего посыльного, работавшего на фабрике и обычно находившегося в офисе, расположенном рядом с кабинетом Лео Франка. Понятно было, что подросток не мог быть участником оргий в подвале, поэтому заподозрить ложь с его стороны было сложно. Чамберс дал показания во всём согласные с тем, что ранее сообщил суду Шифф, в частности, он сказал, что посторонних женщин в кабинете управляющего не видел, как не видел, чтобы Лео Франк с кем-то выпивал на рабочем месте. Чамберс работал на карандашной фабрике с середины декабря 1912 г. и по конец апреля к Лео Франку всего один раз явилась женщина — это была его жена Люсиль. Отвечая на вопросы в ходе допроса обвинителем, посыльный подчеркнул, что никогда не видел, чтобы управляющий разговаривал с Мэри Фэйхан.
Также посыльный сообщил суду о том, что уборщикам Конли и Сноуболлу было запрещено приходить на фабрику по субботам и 26 апреля он, Филлип Чамберс, не видел Конли ни на фабрике, ни возле неё.
В целом Чамберс оказался весьма неплохим для защиты свидетелем, но общее впечатление от его показаний оказалось «смазано» неприятной для обвиняемого деталью. Дело заключалось в том, что по субботам посыльный работал до 16:30 и даже иногда задерживался до 17 часов, однако в день убийства Мэри Фэйхан его и секретаря Лео Франк почему-то отпустил раньше времени, ещё до полудня. Это выглядело так, словно управляющий находился в ожидании некоей важной встречи и стремился избавиться от посторонних глаз. Напомним, что в тот день в поведении Лео Франка были отмечены и иные довольно подозрительные странности [сначала он предложил Ньюту Ли явиться на работу к 16 часам, а после его появления изменил время на 18 часов, также Лео Франк отказался от запланированного ранее похода на бейсбольный матч, почему-то закрыл дверь на лестнице между 1 и 2 этажами, чего ранее никогда не происходило] … В общем, Филлип Чамберс, опровергнув одни подозрения, невольно подтвердил другие, которые ничего, вроде бы, и не доказывали, но производили в целом весьма неблагоприятное впечатление.
Вообще же, допрос этого юноши прекрасно иллюстрирует хорошо знакомый всем адвокатам постулат, гласящий, что допрос свидетеля — это всегда лотерея. Адвокат, вызывая свидетеля в суд, рассчитывает получить от него полезную для себя информацию, но противная сторона также может получить полезную для себя.
Пытаясь ослабить впечатление, оставленное показаниями Конли и Далтона, защита попыталась обосновать версию убийства Мэри Фэйхан в пустующих помещениях 1-го этажа фабрики. Для этого в суд был вызван свидетель защиты Уиллетт (T. H. Willett), инженер-строитель по образованию, который представил объёмный макет здания карандашной фабрики, изготовленный из синей бумаги. Используя эту модель адвокаты рассказали, что некий неизвестный человек [ни Конли, ни Лео Франк] мог войти с улицы и, спрятавшись за ящиками в фойе, напасть на спустившуюся по лестнице со 2-го этажа Мэри Фэйхан. Затащив девочку в пустующие помещения, злоумышленник мог предпринять там попытку изнасилования, но отчаянное сопротивление девочки не позволило этому случиться. После удушения жертвы преступник мог переместить тело в подвал несколькими способами — используя лифт, пройдя по лестнице между подвалом и 1-м этажом и, наконец, сбросив труп через окно, а затем занеся его в подвал через заднюю дверь.
Идея эта являлась в целом неплохой, но вопрос об убийстве в пустующих помещениях 1-го этажа обсуждался в самом начале расследования и был отвергнут по целому ряду соображений. Например, в силу того, что люк, закрывавший лестницу в подвал, не открывался долгое время, о чём свидетельствовала нетронутая паутина. Кроме того, в пыльных помещениях не было найдено никаких следов, указывавших на их недавнее посещение или борьбу там. Проход в арендные помещения преграждался массивными дверями с исправным замком, который утром 27 апреля полицейские нашли запертым. Да и сама версия о переноске трупа неким посторонним человеком выглядела недостоверно — для чего постороннему человеку беспокоиться о сокрытии тела убитой девочки? Он вышел из здания и забыл думал о трупе… То, что тело пряталось в подвал однозначно указывало на причастность к преступлению кого-то из работников фабрики.
Тогда защита решила зайти с другой стороны и доказать, что Мэри Фэйхан приехала на карандашную фабрику не сразу после полудня, а несколько позже — через четверть часа или даже более. Тем самым время убийства отодвигалось к 12:30 и более позднему времени, что лишало доводы обвинения доказательной силы. И тут очень к месту оказалась давняя история, связанная с журналистом Пленни Майнором (Plennie Minor), который 27 апреля приходил в дом Эппсов и разговаривал как с самим Джонни, так и его старшей сестрой. Тогда же Майнор опубликовал небольшую статью, в которой сообщил о том, что брат и сестра Эппсы видели Мэри Фэйхан живой в четверг 24 апреля, то есть за 48 часов до убийства. Уже после публикации этой статьи Джонни Эппс рассказал полицейским о совместной с Мэри поездке в трамвае в день убийства девочки. Детективы поверили подростку и проигнорировали очевидное противоречие тому, что Джонни ранее сообщил журналисту Майнору.
И вот теперь защита Лео Франка [спустя более 3-х месяцев!] решила на данном противоречии сыграть. Защита потребовала провести повторный допрос Джона Эппса, основывая это тем, что показания подростка в суде вступили в явное противоречие с рассказом журналисту. Судья Роан посчитал необходимым разобраться в возникшем противоречии и поручил помощнику шерифа обеспечить явку Эппса в суд.
Помощник шерифа отправился по месту проживания подростка и выяснил, что мальчик сейчас отсутствует, но родители Джонни заверили его, что направят сына в суд немедленно, как только тот появится. 8 августа Эппс в суде так и не появился, но сие означало лишь то, что он появится на следующий день. Момент этот казался сугубо техническим, понятно было всем, что избегать явки в суд глупо, а потому все странности разъяснятся естественным образом на следующий день.
Но всё резко переменилось утром 9 августа, когда выяснилось, что Джонни Эппс в суде не появился! Защита пришла в страшное возбуждение, ведь родители Джонни рисковали штрафом и вряд ли по собственному почину не отправили сына в суд! Означало ли это то, что на них оказала давление окружная прокуратура, испугавшаяся возможного разоблачения лжи Эппса? Скандал возник моментально, Лютер Россер настаивал на необходимости появления Эппса в суде и невозможности продолжать процесс без прояснения важнейшего вопроса о времени «истинного» приезда Мэри Фэйхан к зданию карандашной фабрики.
Судья приказал доставить подростка в суд, и дабы не задерживать заседание, провести тем временем допрос Холловэя. Роль последнего в этом деле была на первый взгляд совершенно незначительна — напомним, он считался «дневным» сторожем и лифтёром. В субботу 26 апреля Хооловэй работал до 11:30 и видел тех, кто приходил до этого времени, после чего ушёл и на этом его участие в тех событиях закончилось. Но существовала одна деталь, придававшая показаниям этого свидетеля немалую ценность в глазах обвинения. Дело заключалось в том, что Холловэй в своих показаниях сообщил о том, что уходя, он заблокировал лифт. А это означало, что Конли, не умевший работать с лифтом, не мог воспользоваться им для перемещения тела Мэри Фэйхан в одиночку — лифт мог запустить только Лео Франк, который, кстати, ещё до ареста признал, что знает, где и как надлежит включать лифт и как вообще им пользоваться.
Использование лифта для перемещения трупа убитой девочки в рамках официальной версии преступления крепко «привязывало» Лео Франка к убийству, а вот подозрения от Конли, напротив, отводило. Именно для того, чтобы нивелировать эту привязку к лифту, защита Франка и выдвинула предположение о возможном сбросе трупа девочки из окна и последующем его внесении в подвал через заднюю дверь.
Никто не ожидал от показаний Холловэя каких-либо сенсаций, но как это часто бывает, именно то, что кажется всем понятным и очевидным, в итоге становится самым большим сюрпризом. Холловэй, усевшись в кресло свидетеля, дал показания, радикально отличавшиеся от тех, что были приобщены прокуратурой к следственному делу. Холловэй заявил, что не блокировал лифт перед уходом с работы 26 апреля и объяснил, почему так получилось. По его словам, к нему обратились за помощью рабочие, ремонтировавшие станок на 4-м этаже, и он поднялся к ним наверх. Занеся в кабину лифта коробки, он оставил лифт на этаже, дабы в дальнейшем рабочие имели возможность самостоятельно внести оставшийся груз [доски и инструмент] и вместе с ним спустить кабину лифта вниз.
Новая версия свидетельских показаний означала, что после ухода Холловэя лифтом в одиночку мог воспользоваться любой — в том числе и Джим Конли!
Это изменение в показаниях Холловэя оказалось для солиситора Дорси полнейшей неожиданностью, если угодно — ударом ниже пояса. Главный обвинитель оказался до такой степени раздражён произошедшим, что потребовал от помощника принести запись показаний Холловэя, данных в конце апреля, и зачитал их вслух. Свидетель довольно флегматично воспринял гнев обвинителя и лишь лаконично повторил, что теперь-то он вспоминает гораздо точнее, как развивались события на самом деле. Когда Дорси стал «нажимать» на лифтёра и напомнил тому его слова о запирании решётки лифта ключом, Холловэй решительно возразил, заявив, что о ключах во время допроса он вообще ничего не говорил! На вопрос, почему же он ранее подписал показания, явно противоречащие его нынешним словам, Холловэй всё также флегматично ответил, что подписал то, что ему дал чиновник.
Дорси несколько раз подступал к Холловэю, рассчитывая добиться от него признания в том, что изменение его показаний обусловлено воздействием неких посторонних лиц [читай, подкупом!], но не получив желаемого, в гневе обвинили свидетеля в том, что именно он подкинул в холл карандашной фабрики ту самую окровавленную палку, что впоследствии обнаружил частный детектив МакУорт. Это обвинение, совершенно огульное и бездоказательное, присутствовавшие в зале журналисты единогласно назвали «сенсационным». Обвинитель Дорси этим фактически признал то, что некие люди или группы людей пытались оказать некое влияние на ход расследования и занимались фабрикацией улик, но при этом вопрос о том, как сам Дорси фабриковал показания Джима Конли, солиситор благоразумно вынес за скобки. В точности по словам известной репризы — тут читаем, а тут рыбу заворачиваем.
Самое смешное в этой ситуации заключалось в том, что Холловэй изначально являлся свидетелем обвинения и именно он сообщил полиции много важной ориентирующей информации. Напомним, что именно лифтёр первым заявил о том, что Джим Конли умеет писать и является человеком подозрительным, не вызывающим доверия. Правоохранительные органы сообщением Холловэя пренебрегли, посчитали не заслуживающим доверия и прошло больше 2 недель прежде чем Конли всерьёз заинтересовались. И произошло это вовсе не благодаря сообразительности или наблюдательности полиции, а лишь потому, что частный детектив Гарри Скотт решил проверить alibi Конли и вообще получше присмотреться к этому подозрительному парню.
Неожиданные показания лифтёра Холловэя оказались отличным подспорьем для защиты. После его допроса версия обвинения начинала казаться явно переусложненной. Если лифт действительно был оставлен Холловэем открытым и подключенным к электропитанию — а судя по всему, так оно и было! — Лео Франк становился «избыточным звеном» в логической реконструкции солиситора Дорси. Другими словами, всем стало ясно, что Джим Конли мог совершить преступление от начала до конца самостоятельно — Лео Франк был попросту для этого не нужен.
Далее последовал допрос Джонни Эппса, которого, наконец-то, людям шерифа удалось доставить в здание суда. Быстро выяснилась причина, по которой репортёр Майнер решил, будто брат и сестра Эппсы видели Мэри Фэйган живой в последний раз 24 апреля. Причина крылась в банальной невнимательности журналиста — Майнор разговаривал с отцом Джонни и его сестрой в то время, когда сам подросток вышел из комнаты. Формально Джонни Эппс присутствовал при разговоре, поскольку находился в доме, но в реальности он участия в беседе не принимал. Майнор попросту ошибся, решив, что главным свидетелем является дочь, а не сын! Бывает, что ж…
После этого был допрошен сам репортёр Майнор, который повторил основные тезисы своей статьи — никто из детей не сказал, что видел Мэри Фэйган после четверга 24 апреля. Но ежели Джоннни Эппса во время этого разговора не было рядом, то как он мог что-либо подтвердить или опровергнуть, верно?
В общем, вся история с предполагаемым лжесвидетельством Джонни Эппса быстро сошла на нет. Ничего интригующего в ней не оказалось — одно только недопонимание.
Далее защита обвиняемого предприняла попытку резко изменить тональность процесса и предприняла поворот, который всеми исследователями расследования убийства Мэри Фэйган признаётся безусловно ошибочным. Следует пояснить, что юридическая традиция того времени накладывала серьёзные ограничения на то, что мы сейчас назвали бы исследованием личности обвиняемого и его социализации. Считалось, что суд не должен вторгаться в личную жизнь подсудимого и обсуждать те особенности его поведения и отдельные поступки, которые напрямую не связаны с инкриминируемым преступным деянием. По этой причине, например, жена Лео Франка не могла быть вызвана в качестве свидетеля и с самого начала процесса присутствовала в зале как привилегированный зритель. Как, кстати, и мать обвиняемого. Это может показаться довольно странным, ведь показания жены в деле о сексуальном преступлении мужа могли бы быть очень полезны, но правоприменение той поры жёстко табуировала подобного рода интерес, который обозначался эвфемизмом «вторжение в частную жизнь».
Подобные представления, кстати, имели место тогда не только в Соединенных Штатах, но и в большинстве стран Европы, в том числе и в России. Прекрасным примером последствий такого рода «юридического пуританства» в отечественной криминальной истории является т. н. «дело Маргариты Жюжан».[42] В нём особенно выпукло проявилась опасность подобной лицемерной деликатности, совершенно неуместной при рассмотрении уголовных дел определенного свойства. В «деле Маргариты Жюжан» гувернантка обвинялась в интимных отношениях с сыном богатого и влиятельного семейства и доведении юноши до самоубийства. В действительности, однако, интимных отношений, вмененных в вину женщине, не было и быть не могло ввиду физической неспособности молодого человека к занятию сексом [он страдал фимозом, который в силу неких причин не был своевременно устранён хирургическим путём]. Дело могло бы закончиться бедой и несправедливо обвиненная женщина вполне могла бы отправиться на каторгу, если бы только защита не сочла необходимым отбросить лицемерную деликатность и не предъявила бы суду важные свидетельства половой недееспособности молодого человека.
В США подобная система «юридического пуританства» продержалась довольно долго — приблизительно до Второй Мировой войны, но в некоторых штатах даже в начале 1960-х гг. суды принимали протесты защиты, мотивированные «вторжением обвинения в частную жизнь обвиняемого».
Однако, описанная выше система ограничения прав сторон имела одну важную особенность, а именно — защита могла добровольно пренебречь принципом «невмешательства в частную жизнь» обвиняемого, дабы показать суду его благонравие и добропорядочность. Но выражаясь метафорически, эта дверь открывалась в обе стороны — если защита бралась обсуждать личность подсудимого, то и обвинение получало аналогичное право, другими словами, адвокаты могли доказывать, что обвиняемый — хороший человек, а обвинители, соответственно, что — плохой.
В «деле Лео Франка» до определенного момента стороны не рассматривали человеческие качества обвиняемого, ограничиваясь лишь фактической стороной, то есть изложением и анализом последовательности событий. Однако ко второй декаде августа адвокаты решили представить присяжным свидетелей, которые должны были рассказать о том, каким замечательным человеком являлся Лео Франк и насколько же плохи все те, кто утверждает обратное. В число последних входили, как нетрудно догадаться, Далтон и Джим Конли, чьи показания компрометировали обвиняемого.
Совершенно непонятно, для чего адвокаты Франка решились на этот шаг. Ситуация к 10 августа складывалась для защиты очень даже неплохо — доверие к обвинению было сильно поколеблено показаниями частного детектива Скотта и лифтёра Холловэя. Все, наблюдавшие за ходом процесса, поняли, что солиситор и работавшие по его поручению детективы полиции собирали обвинительную базу грубо манипулируя свидетелями. Истерика, которую солиситор Дорси закатил во время допроса Холловэя, убедительно продемонстрировала растерянность и даже испуг прокурора, потерявшего контроль за ситуацией. В этой обстановке обвинительный вердикт представлялся весьма маловероятным — по крайней мере так кажется с позиций нашего сегодняшнего знания.
Но адвокаты решили выиграть суд «вчистую» и доказать всему миру, что Лео Франк — мужчина непорочный и весь из себя белый голубь, а всё, что про него говорят плохое — суть оговор и ложь чистой воды. Замечательную русскую пословицу «лучшее — враг хорошего» адвокаты явно не знали, иначе они не стали бы улучшать ситуацию и без того выигрышную. Это решение стало первым странным зигзагом в действиях защиты и, как скоро станет ясно, не последним.
Вызванный в суд 9 августа Герберт Шифф, помощник Лео Франка, опроверг рассказы свидетелей обвинения Конли и Далтона в той их части, где сообщалось о том, будто в кабинете Лео Франка часто по субботам после обеда бывали женщины. Шифф заявил, что с июня 1912 по январь 1913 года он пропустил очень мало субботних дней в офисе, и за это время ни одна женщина, кроме жены обвиняемого, не посещала кабинет управляющего в субботу после обеда.
Начиная с 12 августа перед судом потянулась длинная вереница фабричных работниц, сообщивших о том, что управляющий карандашной фабрикой «вёл себя хорошо», в аморальных поступках замечен не был и являлся мужчиной, заслуживающим доверия. Не в пример Конли, который доверия не вызывал совершенно. Эти свидетели, получившие название «хар
Поделиться книгой: