Помоги проекту - поделись книгой:
Обвинение равнодушно наблюдало за этим парадом славословия и не пыталось подвергнуть свидетелей жёсткому перекрёстному допросу. Несложно догадаться чем объяснялось подобное спокойствие — у солиситора Дорси имелись свои свидетели, готовые дать показания прямо противоположного содержания, а потому обвинитель не особенно беспокоился по поводу массового выступления доброжелателей Лео Франка. Самое главное заключалось в том, что защита решилась перейти к обсуждению личности Лео Франка и тем открыла «ящик Пандоры». А солиситор Дорси не нуждался в подсказках насчёт того, каких свидетелей ему надлежит из этого ящика извлечь.
Нельзя не признать — обвинитель успешно «смазал» всю работу защиты по формированию позитивного облика обвиняемого. Сторона обвинения выставила 10 человек, давших Лео Франку негативную характеристику, но этого количества оказалось достаточно, чтобы перечеркнуть впечатление от многих десятков свидетелей защиты, певших дифирамбы душевным качествам обвиняемого. Воистину, капля воды мутит бокал абсента!
Имена этих свидетелей, а также содержательная часть их показаний приводились в начале очерка, в той его части, где говорилось о подозрительном поведении управляющего [имеются в виду сообщения Дьюи Хьювелл, Рут Робинсон, Уилльяма Тёрнера, Миртис Кейто, Мэгги Гриффин и пр., приведенные на стр. 242–247 настоящей книги].
Прокурор очень удачно напомнил суду, что к Лео Франку есть множество безответных вопросов, связанных с его поведением во время опознания тела Мэри Фэйхан. Управляющий ломал циничную комедию, делая вид, будто неспособен опознать девочку в морге, уверял полицейских, будто не помнит её имени и чтобы вспомнить даже заглядывал в журнал выдачи заработной платы… а тут — опаньки! — свидетели, никак между собой не связанные, утверждают, что и имя убитой он прекрасно знал, и руку на плечо клал, и явно выделял из числа других работниц!
Нелли Петтис (Nellie Pettis) оказалась в числе тех 10 свидетелей обвинения, кто дал Лео Франку весьма нелестную характеристику. Девушка прежде работала на карандашной фабрике, а её младшая сестра Лилли (Lillie) продолжала там работать во время суда, так что в осведомленности свидетельницы можно было не сомневаться. Защита в надежде создать позитивный образ обвиняемого вызвала для дачи показаний 102 свидетеля, а обвинение добилось обратного результата, допросив всего 10. Что тут сказать? Не следовало адвокатам играть в эту рулетку…
Защита поняла, что Дорси полностью реабилитировал обвинение в глазах присяжных. И тогда адвокаты приняли следующее необъяснимое [и фатальное по мнению автора] решение. Они объявили, что Лео Франк будет свидетельствовать в свою защиту!
Следует понимать, что обвиняемый имеет право не свидетельствовать по собственному делу, но точно также он имеет право в любой момент [до того, как суд удалится для вынесения приговора], отказаться от этого права и сделать заявление. Это общепринятая норма, но в штате Джорджия оно дополнялось редким юридическим нюансом. В этом штате свидетели могли давать показания 2-х видов — обычное, с традиционным приведением к присяге и предупреждением о возможном наказании за лжесвидетельство, и в особом порядке, без приведения свидетеля к присяге. В последнем случае свидетель не принимал на себя обязательство говорить правду и не мог быть наказан за дачу ложных показаний. Лицо, дававшее показания в суде в особом порядке, перекрёстному допросу не подвергалось, что легко объяснимо — поскольку человек не обещал говорить правду, так чего ради его показания проверять, верно? Соответственно и оценка указанных 2-х видов показаний была совершенно разной — если традиционные заявления, сделанные под присягой, признавались уликой и на них можно было ссылаться как на заслуживающие доверия, то заявления в особом порядке таковыми быть не могли по определению. Это была просто информация к сведению — не более того.
Совершенно непонятно, для чего в августе 1913 г. адвокаты решили позволить подзащитному дать показания по собственному делу. Никакого рационального объяснения этому странному решению нет, но ощущение странности возрастает ещё больше, если к сказанному добавить, что Лео Франк решил свидетельствовать в особом порядке. Это совершенно поразительное по своей бессмысленности решение, сразу же повредившее обвиняемому.
Вдумайтесь, какую абсурдную ситуацию создали адвокаты — многие десятки свидетелей [более сотни!] на протяжении предшествующих дней давали показания суду, рассказывая о том, какой Лео Франк солидный, честный и порядочный во всех отношениях человек, все эти люди приводились к присяги и потенциально рисковали головой в случае доказанного лжесвидетельства. То есть эти люди до такой степени были уверены в своих словах, что их не останавливал риск предстать перед судом, если обвинение сочтёт сказанное обманом. И вот приходит время Лео Франку сказать несколько слов в собственную защиту и… и что же получается? Лео Франк не готов дать присягу и поклясться в том, что слова его будут правдивы.
Обвиняемый боялся перекрёстного допроса — это очевидно, но если он до такой степени стремился его избежать, значит, ему было что скрывать и чего бояться! Лео Франку в его положении лучше было бы вообще не свидетельствовать в суде, чем делать это в особом порядке. Совершенно непонятно, почему адвокаты — опытные и безусловно умные люди — решились на столь вредную для имиджа подсудимого меру.
Но это ещё не всё! Самое главное то, что именно сказал в своём выступлении Лео Франк.
Когда 17 августа защита обвиняемого сообщила о том, что на следующий день тот будет свидетельствовать по собственному делу, новость эта вызвала в Атланте настоящий ажиотаж. Суд и без того проходил при большом стечении народа и посадочных мест не хватало — на улице перед началом заседания всегда оставалась толпа людей, для которых не нашлось мест в зале. Утром же 18 августа аншлаг перед зданием суда приключился воистину невиданный, мало того, что толпа стояла на улице, так и перед кабинетом судебного маршала выстроилась очередь из неких привилегированных дам, рассчитывавших на особое к себе отношение. Их оказалось более полусотни. Все ожидали волнительной сенсации и пребывали в необычайном напряжении. Наиболее и предприимчивые заключали всевозможные пари и делали ставки на предполагаемые варианты развития событий: признает ли Лео Франк свою вину? выразит ли раскаяние и попросит ли прощения у родственников убитой девочки? а может, сообщит некую информацию, изобличающую Конли или какого-то иного работника фабрики?
Людей можно было понять — обвиняемый, молчавший с конца апреля, решился на публичное объяснение и несомненно расставит все точки над «i»!
Публика перед зданием суда округа Фултон в Атланте ожидает открытия дверей для прохода в зал заседаний, дабы получить возможность лично следить за ходом процесса по обвинению Лео Франка в убийстве Мэри Фэйхан.
Сам обвиняемый перед судьбоносной речью выглядел, напротив, очень спокойным и демонстрировал прекрасное расположение духа. Он был доставлен в здание суда ранним утром, задолго до заседания, начинавшегося обычно в 9 часов. По традиции, заведенной с самого начала процесса, Лео позавтракал в обществе жены в отдельном помещении — это, согласитесь, довольно необычное исключение из правил, которым обвиняемый пользовался на протяжении всего процесса.
О том, что показания Лео Франка в собственную защиту будут проводиться по особой процедуре [без приведения к присяге и без последующего перекрёстного допроса] никто, кроме адвокатов, не знал. Когда ходатайство об этом было объявлено и удовлетворено, по залу прокатился нестройный гул — все были поражены тем, что Лео Франк не пожелал принести клятву в том, что будет говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды.
Это был первый момент из числа многих, несомненно, поразивших всех, видевших и слышавших Лео Франка в тот день. Обвиняемый занял свидетельское кресло во второй половине дня — в 14:14, если быть совсем точным — достал из кармана пачку исписанных листов бумаги и стал читать текст. Своё выступление он знал очень хорошо и иногда механически убирал бумаги, а затем доставал их опять.
Монолог его оказался очень длинным, известно, что некоторые из слышавших его говорили о 3-часовой речи, имеется сообщение о продолжительности 3 часа 20 минут, по-видимому можно спорить о минутах, но то, что Лео Франк говорил несколько часов, следует считать несомненным. Нам известно, что в 16:35 судья Роан объявил «короткий» перерыв, который продлился минут 7—10, после чего обвиняемый продолжил монолог, который закончился в 18 часов или чуть позже. Простейший подсчёт показывает, что речь Лео Франка длилась ~3,5 часа. И эта совершенно ненормальная продолжительность явилась второй удивительной во всех отношениях деталью утроенного обвиняемым шоу. Понятно, что ни один человек, даже очень заинтересованный, не сможет слушать монотонную речь с неослабевающим внимание 3,5 часа.
Тем более, что речь эта была совершенно бессодержательной. Фактически это была бухгалтерская лекция, детально излагавшая то, как Лео Франк 26 апреля готовил тот самый квартальный отчёт, ради работы над которым приехал на фабрику. Трудно отделаться от ощущения, что обвиняемый поставил своей целью опровергнуть бухгалтерскую экспертизу Хантера Джоэла, пришедшего к выводу, что для выполнения написанного Франков квартального отчёта потребны были 3–3,5 часа. Совершенно непонятно, почему Лео сосредоточился именно на этом аспекте обвинения, его заблуждение представляется очень странным, поскольку любому разумному человеку совершенно ясно, что солиситор Дорси основывал свои обвинения совсем на других аргументах и выводах.
Тем не менее, именно повторению и объяснению собственных вычислений, которыми он занимался в день убийства Мэри Фэйхан, подсудимый и уделил основной объём своей весьма продолжительной речи. Дабы читатель составил объективное представление о том, что представлял из себя монолог Лео Франка в собственную защиту, автор выбрал наобум фрагмент из середины стенограммы этого выступления, дабы привести его здесь. Ещё раз подчеркну — это не какой-то особый кусок, с тем же самым успехом можно было взять текст десятью абзацами выше или ниже — впечатление не изменится ничуть.
Вот дословная цитата из выступления обвиняемого, произносящего речь в свою защиту на суде по обвинению в убийстве 12-летней девочки: «Итак, информация на этом листе такого рода: я просматриваю заказ и узнаю количество карандашей, которые потребны нашим клиентам и которые попадают в различные ценовые сегменты, то есть грубо определяю количество карандашей, за которое карандашная фабрика получит округленно 60 центов, и проставляю их под первой колонкой, второе число — под колонкой R1 — означает карандаши со вставленным ластиком, для которых мы получаем среднюю цену 80 центов, я проделываю те же самые вычисления и получаю в этом случае 102; затем у нас есть ценовая категория, по которой мы получаем осредненную цену 1,25 доллара США и охватывает эта категория диапазон цен от 1 доллара до, если грубо считать, 1,40 доллара; вместе с упомянутыми ранее заказами утром были также заказаны приблизительно 116 таких карандашей. Следующая ценовая группа — это те карандаши, по которым мы рассчитываем, что осредненная цена составит 1,75 доллара, то есть попадающие в пределы от 1,50 доллара до 1,95 доллара включительно; в этом случае было приблизительно 34,5; наконец, есть группа со стоимостью от 2,00 до 2,95 долларов, осреднённо 2,5 доллара, и в тот день было приблизительно получено 100,5, затем 3,00 доллара и более, что мы всегда оцениваем в 3 доллара, хотя у нас имеются товары, за которые мы получаем 3,25 доллара и даже некоторые, за которые мы получаем 3,50 доллара, но мы оцениваем их все в 3 доллара, так что это консервативная оценка. Причина, по которой всё это делается, заключается в следующем: в карандашном бизнесе, как и в любом производственном бизнесе, то есть при производстве товаров, которые должны выпускаться в больших количествах, отделу продаж надлежит продавать как можно больше дорогих товаров и как можно меньше дешёвых товаров, а потому, если вы знаете, сколько продаётся дешёвых и сколько товаров лучшего качества вы продали, то это станет свидетельством класса продаваемых товаров».[43]
Вы многое поняли про невиновность человека, бормотавшего такое на протяжении более чем 3-х часов?
Объективности ради, всё же, следует отметить, что обвиняемый формально попытался ответить на действительно актуальные в его положении вопросы. Он назвал показания Джима Конли ложью и заявил, что полицейские пытались исказить всё, что он — Лео Франк — говорил. Правда, это утверждение прозвучало как-то слишком общо и для слушателя осталось совершенно непонятным для чего полицейским нужно было искажать его слова и что именно они исказили?
Странность этого утверждения ещё более укрепляло то обстоятельство, что Лео Франк признал факт своего волнения утром 27 апреля, то есть получалось, что полицейские ничего особо и не искажали! Лео Франк сделал довольно странное и совершенно не нужное в его положении признание, что видел тело Мэри Фэйхан в морге, но почему-то не объяснил, в силу какой причины не назвал имя жертвы прямо там, а отправился на своё рабочее место и принялся сверяться с бухгалтерской книгой. То есть причуды его поведения, вызвавшие подозрения полиции и впоследствии изложенные в суде, Лео Франк так толком и не объяснил.
Лео Франк на месте свидетеля даёт показания в свою защиту без приведения к присяге. Это был очень длинный и очень странный по форме и содержанию монолог.
Хотя, если он хотел спасти свою шею, такое объяснение должно было прозвучать!
Ещё хуже оказалось то, как обвиняемый попытался объяснить тот факт, что Монтин Стоувер не застала его в кабинете сразу после полудня. Видимо подсудимый к концу 3-й недели судебного процесса понял, что показания этой свидетельницы звучат весомо и чем-то парировать их надо. Он не придумал ничего умнее, как в предположительной форме допустил, что после полудня мог покинуть ненадолго свой кабинет дабы… сходить в уборную! Это заявление было поразительным по своему простодушию подарком обвинению! Ведь в здании карандашной фабрики действующая уборная имелись лишь в подвале и на 2-м этаже, в самом конце коридора, ведущего от офиса управляющего. И рядом с этой уборной находилась та самая «металлическая» комната, где по версии обвинения была убита Мэри Фэйхан! Официальная версия обвинения как раз и строилась на том предположении, что Лео Франк ушёл с Мэри из своего кабинета в помещение участка металлообработки, где управляющий и напал на девочку, а защита всё это время всячески отбивалась от подобного сценария развития событий. И вот теперь Лео Франк неожиданно «допустил возможность» того, что он действительно находился в нескольких метрах от того места, где в то же самое время убивали Мэри Фэйхан.
Честное слово, сложно не заподозрить, что в ту минуту Лео Франк просто не отдавал себе отчёта в том, как звучат его слова и как выглядит это признание, точнее, «допущение», в глазах присутствовавших в зале.
Надлежащего опровержения аргументов обвинения в речи обвиняемого не прозвучало, но и концовка сухого и безэмоционального монолога, говоря мягко, подкачала. Вместо яркого и горячего призыва к справедливости, Франк скомкано промямлил: «Некий газетчик назвал меня «молчаливым человеком в Тауэре». Господа, в это время и в этом месте я открыл вам правду, всю правду и ничего, кроме правды» (дословно: «Some newspaper man has called me «the silent man in the Tower.» Gentlemen, this is the time and here is the place, I have told you the truth, the whole truth, and nothing but the truth.»).
Ничего, кроме недоумения подобная концовка вызвать не могла. «Это что — это и есть вся правда?!» — должен был спросить всякий, выслушавший этот многочасовой беспредметный монолог.
Речь Лео Франка явилась катастрофой! Так себя защищать в суде нельзя! Если обвиняемый хочет достучаться до сердец присяжных и судьи, хочет, чтобы его аргументация была услышана, ему следует сделать упор на нескольких аспектах, о которых не сказать нельзя. Во-первых, он должен выразить сочувствие жертве и её близким и сделать это не формально, а максимально горячо и искренне. Во-вторых, он должен подчеркнуть те нравственные страдания, которые переносят его близкие и он сам из-за чудовищной ошибки правоохранительных органов, облыжно обвинивших его в преступлении, которого он не совершал. В-третьих, он должен вызвать сочувствия к своей незавидной доле, предложив каждому представить на своём месте родных и близких. И только после того, как акцент на этих деталях будет сделан, можно переходить к разбору улик и опровержению аргументов обвинения. Речь обвиняемого должна быть лаконична, конкретна, без лексических штампов, поскольку использование стандартных фраз и канцелярских оборотов свидетельствует о неискренности.
Обвиняемый может заплакать — это нормально, присяжные это понимают, поскольку всякий разумный человек сознаёт, что ошибочное обвинение в совершении тяжкого преступления — это болезненная рана, заставляющая страдать многие дни и месяцы. Обвиняемому важно показать, что он — нормальный человек, страдающий за то, чего не совершал. Тогда его услышат, захотят понять и помочь.
Психопаты этого совершенно не понимают. Психопаты по сути своей дефектные люди, у них отсутствует совесть, снижена эмпатия, они крайне эгоцентричны и самодовольны, их мышление и чувства устроены таким образом, что они не испытывают сопереживания и не в силах понять, как этот механизм — очевидный для всех нормальных людей — срабатывает. Не подлежит сомнению, что у Лео Франка имелся некий дефект психоэмоциональной сферы, его речь в суде — ярчайшее свидетельство того, что он просто не понимал, что и как следует говорить в то время в том месте.
Причём обратите внимание, Лео Франк был не просто умным и хорошо образованным человеком! Мы знаем, что кроме этого, он в студенческие годы являлся тренером университетской команды по дебатам. Мы не знаем в точности, что это были за дебаты, но очевидно, речь шла о каком-то студенческом развлечении, требовавшем логики, эрудиции и сообразительности, не зря же в выпускном альбоме Корнелльского университета отмечена удивительная способность Франка говорить целый день и ничего не сказать по существу. Лео, безусловно, умел полемизировать, но вот пришло время использовать полемический талант в собственных интересах и что мы видим? Полнейшую беспомощность! И причина этой беспомощности кроется в том, что Лео Франк должен был заниматься в суде не демагогией, а через факты и логику вызвать у слушателей эмоциональный отклик. А вот как раз в эмоциональной сфере у Лео имелись проблемы, что его речь и продемонстрировала. История хранит огромное количество примеров того, как психопаты выступали в судах в собственную защиту вопреки мнению адвокатов. Всякий раз такие выступления заканчивались для них плачевно. Происходило так потому, что психопаты не сознавали очевидную для всех нормальных людей истину: суд — не то место, где можно безнаказанно умничать и красоваться.
В этом месте автор позволит себе маленький спойлер. Исход суда по «делу Лео Франка» был известен мне, разумеется, задолго до того, как я занялся этим очерком. Дело это казалось мне, в общем-то, понятным, но так было ровно до тех пор, пока я не принялся читать документы. И чем больше читал, тем больше удивлялся, поскольку результат суда по всем прикидкам должен был быть другим. Ну, ещё бы — защита сработала весьма неплохо, детектив Гарри Скотт продемонстрировал неприглядную подноготную полицейской работы, разоблачения Конли выглядели очень недостоверно, к официальной версии имелись вопросы — спрашивается, почему же всё пошло насмарку? Но вопрос этот получил закономерный ответ сразу по прочтении стенограммы выступления Лео Франка.
Сам же Лео Франк и пустил под откос собственную защиту.
В связи с этим у автора остался всего один вопрос: почему защита позволила Лео Франку выступать? Адвокат всегда должен знать, что будет говорить его свидетель — это аксиома. Если выступления свидетеля не согласовано с тем, кто его вызвал для дачи показаний — это потенциальный провал, ни один опытный юрист такого допускать не должен. Так почему же опытнейшие юристы, представлявшие интересы Лео Франка, позволили ему так неудачно выступить?
Автор должен признаться, что прочёл несколько обстоятельных работ по «делу Мэри Фэйхан и Лео Франка», причём работ, авторы которых придерживаются прямо противоположных точек зрения. Ни в одной из книг нет ответа на сформулированный вопрос. Строго говоря, вопрос этот вообще никому в голову не приходит, речь Лео Франка упоминается авторами мимоходом [если вообще упоминается]. А между тем, в данном случае именно крайне неудачная речь обвиняемого в собственную защиту явилась кульминацией судебного процесса, предопределившей его исход. После этой речи ничто уже не имело значения — суд был проигран, обвинительный вердикт присяжных оказался запрограммирован.
Так почему же адвокаты позволили обвиняемому раскрыть рот и провалить собственную защиту?
У автора нет однозначного ответа, но мне кажется, что правилен один из вариантов:
а) Адвокаты умышленно пошли навстречу желанию Лео Франка выступить в суде [прекрасно понимая, что тот всё испортит] в надежде на то, что последующий провал превратит обвиняемого в «корову, которую можно доить вечно». Есть такая категория циничных адвокатов, которые умышленно дают клиенту неоптимальные советы, рассчитывая на «долгое и плодотворное сотрудничество». Лично Лео Франк был весьма богат и располагал огромной поддержкой в кругах зажиточных американских евреев, при необходимости в его защиту могли быть мобилизованы очень большие денежные ресурсы, поэтому нельзя исключать того, что адвокаты между собой решили: чем сильнее парень запутается, тем сильнее мы будем за него бороться и больше заработаем. Логика в высшей степени порочная, но имеющая место быть. Примеры того, как адвокаты буквально раздевают и разувают своих клиентов имеются и их совсем немало!
б) Адвокаты согласовали с Лео Франком текст выступления последнего, но подсудимый в силу неких причин решил пренебречь договоренностью и произнёс несогласованный текст, который по его мнению лучше соответствовал его интересам. Сложно сказать, был ли Лео Франк до такой степени своеволен, чтобы в последнюю минуту пренебречь достигнутой ранее договоренностью, но несомненно, что он являлся человеком с сильным характером и притом неглупым. Он мог решиться на подобную выходку, если только посчитал, что так в его положении поступить выгоднее.
Как бы там ни было, 18 августа 1913 г. обвиняемый своими же руками разрушил весь тот фундамент, на котором адвокаты строили его защиту. Его отказ принести присягу означал, что он боится перекрёстного допроса. А косвенное признание того, что он после полудня в день убийства девочки мог покинуть кабинет, чтобы посетить уборную, было расценено всеми как признание правдивости показаний Монтин Стоувер. После этого Лео Франк мог сколь угодно долго настаивать на собственной невиновности, но это уже никого не интересовало, ведь он признал, что посещал уборную в те самые минуты, когда Мэри Фэйхан была убита в «металлической» комнате. Поскольку расстояние между уборной и местом совершения преступления составляло менее 10 метров, человеческая логика подсказывала единственно верное умозаключение — если обвиняемый признал, что был в одном месте, то стало быть, он был и в другом.
После 18 августа обвинению важно было не допустить грубую ошибку, которая могла бы «смазать» почти неизбежный успех. С этой задачей Дорси справился со своими помощниками отлично, далее суд протекал ровно и без эксцессов.
Заканчивая рассказ о суде, следует упомянуть, пожалуй, о ещё 2-х событиях, имеющих определенную важность для воссоздания истинной картины.
Во-первых, нельзя не сказать о допросе 13-летнего Алонзо Манна (Alonzo Mann), давшего показания 12 августа 1913 г. в числе прочих свидетелей защиты, положительно характеризовавших Лео Франка. Об этом мальчике в настоящем очерке покуда не сказано ни слова, что выглядит оправданным, поскольку он никак не «засветился» во время расследования убийства и последовавшего суда. В те дни и месяцы Алонзо никому не был интересен, поскольку он настаивал на том, что ничего не видел, не слышал и по существу дела ничего сказать не может.
Показания его были предельно лаконичны и комплиментарны Лео Франку. Приведём из полностью, они очень коротки: «Я работаю посыльным в Национальной карандашной компании. Я начал работать там 1 апреля 1913 года. Я сижу иногда в приёмной или нахожусь где-нибудь в холле. 26 апреля я ушел с фабрики в половине двенадцатого. Когда я уходил оттуда, мисс Холл, стенографистка Монтага, находилась в кабинете с мистером Франком. Мистер Франк сказал мне позвонить мистеру Шиффу и попросить его спуститься. Я позвонил ему, но трубку сняла девушка и сказала, что он ещё не встал. Я позвонил один раз. Я работал там два субботних дня в течение недель, предшествовавших убийству, и оставался на работе до половины четвертого или до четырех часов. Франк всегда работал в это время. Я никогда не видел, чтобы он приводил на фабрику женщин и пил с ними. Я никогда не видел там Далтона. 26 апреля я видел на фабрике Холловэя, Ирби, МакКрэри и Дарли. Я не видел Куинна. Я не помню, чтобы видел Коринтию Холл, миссис Фримен, миссис Уайт, Грэма, Тилландера или Уэйда Кэмпбелла. Я ушёл оттуда в 11:30.»[44]
Как видно, показания Алонзо Манна очень просты и ничего интересного в себе не содержат. Свидетель этот нам был не интересен всё это время по той причине, что фабрику он покинул приблизительно за полчаса до появления Мэри Фэйхан и последующего убийства, а стало быть, по существу произошедшей трагедии ничего сообщить не мог.
Алонзо Манн появился в суде 12 августа 1913 г., дал лаконичные показания в пользу Лео Франка и исчез из этой истории на многие десятилетия.
Но Алонзо Манн ещё возникнет в нашем сюжете и вот тогда нам придётся уделить некоторое внимание этому человеку и его истории.
Во-вторых, нельзя не упомянуть о таком важном для обвинения свидетельстве, каковым явились показания Минолы Макнайт, служанке и поварихе в доме Селиг. Минола в суд не вызывалась, но её «стейтмент», оформленный по результатам допроса детективами полиции, был зачитан в суде. Защита Лео Франка активно противодействовала этому, настаивая на том, что документ должен быть признан «недопустимым доказательством», ибо оформлен был в результате многодневного задержания свидетельницы без ордера на арест и при отсутствии адвоката. Тем не менее, свидетельство было признано допустимым и прочитано. Дабы нейтрализовать тот неприятный эмоциональный фон, который оставляло свидетельство Минолы, защита решилась допросить жену Эмиля Селига, мать Люсиль [тёщу Лео Франка]. Подобный допрос был против обычной для того времени практики, предполагавшей отказ от допроса близких родственников подсудимого, но ситуация складывалась для Лео Франка настолько неблагоприятно, что защита решила пренебречь традицией.
19 августа, на следующий день после провальной речи Лео Франка, свидетельское место заняла миссис Эмиль Селиг, которая категорично отвергла показания Минолы Макнайт. По словам свидетельницы, в словах домработницы не было ни слова правды и зарплату ей не повышали ни разу. Один раз Миноле были выданы в качестве оплаты 5$, но с тем условием, что та принесёт сдачу. Минола действительно принесла 1$, а оставшиеся 50 центов ей были зачтены в счёт будущей выплаты. На вопрос о посещении дома Селиг Альбертом Макнайтом, который 26 апреля якобы видел Лео Франка примерно в половине второго полудни, свидетельница ответила, что в тот день муж Минолы не приходил вообще. И добавила, что Альберт Макнайт заходил к жене очень редко, буквально 2 или 3 раза.
Понятно, что такого рода возражениями не приходилось рассчитывать на парирование той информации, что содержал в себе «стейтмент» Минолы. Обвинение успешно защитило ту версию событий, которую считало истинной, и тем самым предопределило исход судебного процесса. Солиситор Дорси, произносивший заключительную речь на протяжении заседаний 22, 23 и утра 25 августа, лишь усугубил положение обвиняемого эмоциональным накалом своего монолога. Сидевшие в зале слушатели периодически выходили к толпе, стоявшей перед зданием суда, и сообщали детали речи солиситора. Благодаря этому обыватели представляли содержание речи Дорси и когда тот выходил из здания, толпа всякий раз встречала его аплодисментами. Настроение обывателей было всем известно, предположения о возможном линчевании подсудимого, если только тот будет оправдан, витали в воздухе и только наивный человек не думал о том, что последует далее.
После того как судья Роан обратился с наставлением к присяжным заседателям и те удались в совещательную комнату, обвиняемый и его близкие были увезены из здания суда. Местные «законники» всерьёз опасались каких-либо эксцессов, связанных с попытками самосуда. Присяжные совещались очень недолго и уже в 16:55 25 августа жюри возвратилось в зал заседаний с готовым вердиктом.
Опасаясь нападения на Лео Франка во время его перевозки из окружной тюрьмы в суд, Роан распорядился огласить вердикт в отсутствие подсудимого [хоть это и было против правил]. Вердикт признавал вину Лео Франка доказанной и констатировал, что подсудимый заслуживает смертной казни «без снисхождения». Следует подчеркнуть, что судья в своём наставлении присяжным предложил 2 формулировки вердикта, одна из которых допускала «снисхождение», но жюри выбрала более суровую. Сие можно расценивать как абсолютную уверенность присяжных в виновности подсудимого.
Американское правоприменение допускает большой интервал времени между оглашением вердикта присяжных и приговором судьи, иногда между этими событиями могут пройти недели. Считается, что судья тратит это время на обоснование приговора, причём приговоров готовится несколько и судья в последнюю минуту решает какому из вариантов отдать предпочтение. Так это или нет — сказать сложно, поскольку зритель со стороны всегда видит только один приговор — тот, который произносит судья.
В случае Лео Франка все ожидали, что классический алгоритм американского правосудия нарушен не будет и приговор подсудимому станет известен спустя значительный промежуток времени после оглашения вердикта присяжных. Дело было сложным, запутанным и все бы поняли, если бы судья Роан надолго погрузился в оттачивание юридических формулировок и придание им логической безупречности. Получилось, однако, иначе!
26 августа, т. е. на следующий день после оглашения вердикта, судья Роан распорядился немедленно доставить Лео Франка в здание суда. Также в суд были вызваны его защитники и представители окружной прокуратуры. Всем им было предложено явиться незамедлительно для того, чтобы присутствовать при оглашении приговора. Для обеспечения безопасности Лео Франка о цели поездки в суд никому из посторонних говорить не рекомендовалось.
Благодаря принятым мерам приговор оказался вынесен без свидетелей, поэтому детали произошедшего в суде нам неизвестны. Судья Леонард Роан приговорил Лео Франка к смертной казни через повешение, которая должна была состояться 10 октября 1913 г. Правда, адвокаты сразу же заверили Лео Франка в том, что казнён он в октябре точно не будет, поскольку предстоит подача апелляции, рассмотрение которой никак не успеет закончиться к 10 октября.
Понятно, что вынесение Лео Франку смертного приговора отнюдь не означало конец истории. Напомним, что во время работы Большого жюри в мае 1913 г. в качестве кандидатов в обвиняемые рассматривались Ньют Ли и Лео Франк.
Статья в газете «Atlanta Georgian» от 16 сентября рассказала читателям о формальном снятии с Ньюта Ли всех подозрений, связанных с убийством Мэри Фэйхан.
Теперь, когда суд был закончен, следовало формально снять обвинения с «ночного» сторожа. Что и было проделано 13 сентября в ходе специального заседания окружного Большого жюри. В последующие дни газеты сообщили жителям Джорджии, что Ньют Ли освобождён из тюрьмы и офис окружного прокурора официально объявил о снятии с него всех подозрений.
Приговор управляющему карандашной фабрикой вызвал неоднозначную оценку в обществе, что следует признать ожидаемым результатом. За Лео Франком стояли состоятельные и влиятельные круги как еврейской диаспоры, так и американцев, связанных с нею деловыми интересами. В числе таковых можно назвать, например, крупнейшего строительного подрядчика Атланты Форреста Эдэйра (Forrest Adair), члена городской администрации, руководителя комитета по городской застройке Клэйтона (R. M. Clayton), крупного предпринимателя Пэксона (F. J. Paxon) и других.
Помимо лиц, очевидно связанных коммерческими интересами, активную поддержку осужденному продемонстрирвовал популярный на американском Юге проповедник-баптист Ли (J. W. Lee). Его, как и многих консерваторов-южан, возмутил тот факт, что обвинение белого человека основывалось на показаниях чернокожего. Многие считали такой прецедент опасным свидетельством отказа от сегрегации. Ну в самом деле, если негры станут давать в судах показания против белых людей и суды будут им верить, то до чего же докатится бедная Джорджия?! Такого рода агитация имела определенный успех, но нельзя не сказать и о том, что параллельно поднялась волна пропаганды иного рода.
В Джорджии с подачи части представителей руководящей прослойки [автор принципиально избегает употребления популярного ныне слова «элита», поскольку не считает руководящую прослойку общества элитой] началась антисемитская агитация в своём самом отвратительном виде — с карикатурами и оскорбительными публикациями, как связанными с Лео Франком, так и безотносительно его личности. Евреи объявлялись виновными во всём плохом, что происходило тогда в Джорджии — в подкупах, шантаже, коррупции, растлении молодого поколения и т. п. И пропаганда такого рода по мере того, как адвокаты Лео Франка предпринимали всё новые шаги по его дальнейшей защите, постоянно набирала обороты. Именно в то время появилось большое количество разного рода сплетен и домыслов, которые наверняка попадутся на глаза современному читателю, который решит самостоятельно почитать литературу по «делу Лео Франка».
Например, одна из сплетен такого рода объясняла отсутствие детей у Лео и Люсиль тем, что распутный муж якобы заразил жену венерической болезнью, результатом которой стало бесплодие. Следует сразу же пояснить, что никаких документальных свидетельств того, что Лео Франк болел венерической болезнью, а Люсиль была бесплодна не существует.
Другая сплетня связана с тем, что некие евреи якобы пытались оказать давление на свидетелей, дабы те дали выгодные с точки зрения защиты Лео Франка показания. Классический пример такой сплетни, или легенды, если угодно, повествует о некоей уличной торговке, которую вынуждали заявить, будто она видела, как тело девочки вечером 26 апреля заносили в подвал карандашной фабрики какие-то чернокожие мужчины. Можно даже найти вариант этой басни, содержащий информацию о таинственных евреях, пытавшихся эту торговку запугивать. Ими являлись, якобы, жена Лео Франка, раввин Дэвид Маркс (David Marx) и некий «громила» семитской, разумеется, крови. Согласитесь, Люсиль Селиг и пожилой раввин как-то не очень подходят на роль уличных мордоворотов — хотя эта мелочь не останавливала авторов басни. Никаких документальных подтверждений того, что некие евреи запугивали некую уличную торговку с целью сфабриковать свидетельские показания, нет. Имя этой самой уличной торговки, как и время её «запугивания» никто никогда не называл, что и понятно в случае вымышленного эпизода.
Разумеется, масса всевозможных легенд оказалась связана с тем, что карандашная фабрика NPCo якобы была превращена менеджерами компании в эдакий гарем похотливых самцов. Но следует помнить, что следствие так и не установило ни одного достоверного случая сексуальных домогательств в отношении работниц фабрики со стороны руководства. Хотя на поиск такого рода свидетельств и свидетелей были брошены как частные детективы, так и детективы полиции, поиск их не увенчался успехом. Можно не сомневаться в том, что работницам фабрики детективы сулили всяческие блага, в том числе и выплаты из премиального фонда, однако никто никаких показаний, порочащих Лео Франка [или других мужчин из числа фабричного персонала], так и не дал. Кто-то видел, что Лео Франк обращался к убитой девочке по имени, кто-то видел, что он клал ей руку на плечо, кто-то даже видел, как он остановил её в коридоре и о чём-то поговорил — но этим «компромат» и исчерпывался! Никаких адюльтеров, никаких любовниц и никаких доказанных свидетельств существования гарема из числа несовершеннолетних работниц фабрики — ничего такого следствие не отыскало, несмотря на всё старание. Если бы детективы обнаружили хоть что-то, подтверждавшее перечисленные выше сплетни, можно не сомневаться, что солиситор Дорси предал бы эту информацию огласке.
Рассмотрение апелляции, поданной защитой Лео Франка началось 4 октября, что означало невозможность казни в день, назначенный приговором. Так что обещание, данное адвокатами Лео Франку, можно было считать исполненным. Хотя, разумеется, сие не означало того, что последний не будет казнён позже.
Апелляционный суд обычно представляет собой весьма рутинную и скучную процедуру, посвященную дотошному изучению документов суда низшей инстанции с целью обнаружения неявных процессуальных нарушений.
После осуждения Лео Франка в газетах Джорджии стали появляться оскорбительные карикатуры антисемитской направленности. И чем активнее действовали защитники осужденного, добивавшиеся пересмотра приговора, тем нетерпимее, злее и оскорбительнее становилась антиеврейская агитация.
В данном же случае заседания этого суда оказались чрезвычайно напряженными и даже нервными. Хотя результат этих слушаний можно было предугадать ещё до их начала.
Почему?
Да потому, что апелляция попала к тому же самому судье Леонарду Стрикланду Роану, что 26 августа приговорил Лео Франка к повешению! Дело заключалось в том, что судья после окончания «дела Лео Франка» перешёл из окружного суда в Апелляционный суд штата. Понятно, что ни один судья не удовлетворит апелляцию по делу, которое он же сам и рассматривал, ибо отмена приговора — это всегда свидетельство некомпетентности судьи, вынесшего его. За всё золото мира судья Роан не мог признать неправоту судьи Роана!
Тут, конечно же, напрашивается вопрос о том, как можно было допустить передачу апелляции на рассмотрение тому же самому судье, чей приговор надлежит подвергнуть пересмотру, но… это Америка! Действия властей выглядят, конечно же, верхом цинизма, но события развивались именно так, а не иначе. Понятно, что власть предержащие не желали пересмотра приговора и намеревались повесить Лео Франка поскорее, поэтому именно Леонард Роан и принял апелляцию к рассмотрению.
Апофеозом апелляционных слушаний стала речь адвоката Арнольда, растянувшаяся более чем на 12 часов. Он начал её произносить в пятницу 24 октября, продолжил в субботу и, после воскресного перерыва, закончил в понедельник 27 октября. Свою речь Арнольд назвал «115 аргументов в пользу отмены приговора». Адвокат особо остановился на действиях солиситора Дорси, для которого он не пожалел не только чёрной краски, но и весьма оскорбительных эпитетов. Арнольд называл Дорси «охотником за головами» («head-hunter»), «преследователь, но не обвинитель» («persecutor rather than a prosecutor»), «игрок для трибуны» («a player to the grandstand») и пр. Говоря о манере Дорси добывать обвинительный материал, адвокат заявил, что солиситор вступал в сговор с детективами, доказывал, что Дорси был одержим идеей наказать Лео Франка независимо от того, действительно ли последний был виновен в совершении инкриминируемого преступления.
Давая оценку тому, как были получены письменные показания Минолы Макнайт, адвокат Арнольд заявил, что действия солиситора являлись вымогательством и тут, кстати, сложно с ним не согласиться! Совершенно справедливо адвокат указал на то, что солиситор и детективы полиции не только использовали «третью степень» устрашения при допросе лиц, лишенных свободы без ордера на арест, но даже не стеснялись признаваться в этом газетчикам. По мнению Арнольда, солиситор совершенно позабыл о своих функциях прокурора, то есть должностного лица, ответственного за соблюдение закона на подконтрольной территории, и вместо этого увлёкся сбором и злонамеренным искажением показаний свидетелей.
Солиситор присутствовал в зале в то самое время, когда Арнольд произносил свою гневную речь. Дорси все время оставался совершенно равнодушен — или, по крайней мере, постарался продемонстрировать равнодушие — и не посчитал нужным выступать лично. Ответную речь произнёс Фрэнк Хупер, поддерживавший обвинение во время августовского процесса. Речь Хупера оказалась намного короче речи Арнольда — она продлилась немногим более часа. Хупер отплатил защитникам Лео Франка той же монетой, высказав множество претензий по поводу того, как адвокаты манипулировали фактами.
В этом отношении весьма показателен будет пример того, как защита использовала в своих интересах случай с одним из присяжных заседателей — неким Хэнсли (Henslee), который якобы демонстрировал ещё до начала суда антисемитские взгляды и потому был предвзят в отношении Лео Франка. Согласно утверждению Арнольда, 8 июля в магазин Хэнсли явился некий Макс Фаркус (Max Farcus), купивший 8 детских колясок. В ходе беседы, завязавшейся между продавцом и покупателем, Хэнсли допустил в адрес евреев несколько оскорбительных сентенций, из чего Фаркус понял, что перед ним антисемит. Через некоторое время, узнав, что Хэнсли попал в основной состав жюри присяжных по «делу Франка», Фаркус связался с адвокатами последнего и предупредил их об очевидной предвзятости Хэнсли.
На том основании, что Хэнсли являлся антисемитом, Арнольд требовал отменить приговор суда [это был 1 из числа тех 115 пунктов, что являлись аргументами для апелляции]. Фрэнк Хупер не без сарказма разобрал этот эпизод, доказывая его совершеннейшую невероятность. По его мнению продавец, намеревающийся совершить выгодную сделку, никогда бы не заявил о своём антисемитизме и вообще воздержался бы от разговоров на острополемичные и чреватые конфликтом темы. Тот факт, что Фаркус купил коляски у Хэнсли, лучше всего доказывал, что никаких неприязненных разговоров между продавцом и покупателем не велось, а значит вся эта история — не более, чем оговор добропорядочного гражданина.
31 октября судья Роан отклонил апелляцию, что, повторим, с самого начала представлялось ожидаемым результатом. Защита Лео Франка заявила, что намерена и дальше бороться за спасение жизни невиновного человека.
На протяжении осени 1913 г. и последовавшей зимы Люсиль Селиг навещала находившегося в тюрьме мужа практически ежедневно. Их отношения в этот период казались гармоничными, как никогда ранее. От былой размолвки, если только таковая и впрямь имела место в апреле, теперь не осталось и следа.
Поделиться книгой: