Помоги проекту - поделись книгой:
Получить верное представление о степени ажиотажа, охватившего жителей Атланта, можно по следующему красноречивому примеру.
В течение понедельника 28 апреля тело убитой на карандашной фабрике девочки было выставлено в морге для прощания и огромная толпа собралась перед зданием погребальной фирмы единственно для того, чтобы посмотреть на жертву жестокого преступления. Людей запускали небольшими группами, и по подсчётам службы коронера в течение дня мимо гроба Мэри Фэйхан прошло более 10 тыс. человек. Что тут сказать? Не каждый политический деятель заслуживает такого паломничества!
Газетная заметка о массовом паломничестве жителей Атланты к телу Мэри Фэйхан.
Общественное мнение оказалось крайне возбуждено историей жестокого убийства белой девочки на карандашной фабрике, что следует признать весьма характерным для Джорджии тех лет — штата южного и жёстко сегрегированного. К чести полиции Атланты следует отметить, что «законники» не допустили разглашения содержания записок, найденных возле трупа убитой Мэри, если бы общественность узнала, что в них идёт речь о чернокожих, то избиения негров скорее всего избежать бы не удалось. Власти понимали это и газетчики в те апрельские дни о записках не узнали.
Впрочем, без беспорядков всё равно не обошлось — ведь это была Джорджия, благословенный край, где негров линчевали по поводу и без повода! Во второй половине дня 28 апреля перед штаб-квартирой Департамента полиции Атланты, где содержались все задержанные и арестованные по делу об убийстве Мэри Фэйхан, стала собираться толпа, требовавшая «справедливого правосудия» для негров. Под таковым понималась выдача толпе бедолаги Ньюта Ли — понятно, что в этом случае ничего хорошего его не ждало.
Руководство полиции прекрасно видело к чему идёт дело и решило не тратить время на бесполезные переговоры. После лаконичного требования начальника полиции Джеймса Бивера (James L. Beaver) разойтись в ход были пущены слезоточивый газ и деревянные дубинки, благодаря чему толпа была рассеяна в считанные минуты.
Примерно в то же самое время произошло другое событие — менее заметное, но более важное с точки зрения долговременных последствий. Управляющий фабрикой NPCo Лео Франк, отпущенный после допроса полицией домой, пригласил журналистов и сообщил о том, что он обратился к сыскному агентству Пинкертона с просьбой подключиться к расследованию убийства Мэри Фэйхан. Причиной этого шага послужило то, что карандашная фабрика закрыта и неизвестно, как долго продлится её простой. Владельцы компании Зиг Монтаг (Sig Montag) и Мозес Франк (Moses Frank) обеспокоены бездействием властей и возможными убытками, которые это бездействие влечёт. Также Франк добавил, что лично разговаривал с представителями агентства Пинкертона и получил заверение, что детективы возьмутся за это дело.
Упоминание о бездействии властей вряд ли было оправданным и уместным в той обстановке. Ещё более раздражало то, что о приглашении частных детективов объявил человек, включенный в список подозреваемых. Да, в тот момент к Лео Франку особых претензий ещё не было, но из списка подозреваемых его не исключили и управляющему следовало бы быть более осторожным в высказываниях. Во всех отношениях было бы лучше, если бы о приглашении людей Пинкертона сообщил кто-то другой — хотя бы упомянутый Мозес Франк, дядя управляющего — но никак не сам Лео!
Некий Скиппер (E.S.Skipper) вечером 28 апреля сделал заявление полиции, в котором сообщил, будто видел Мэри Фэйхан около 22 часов 26 апреля возле дома № 224 по Петерс-стрит (Peters street). Указанное место находилось на удалении около 1,2 км. от карандашной фабрики. Девочка якобы гуляла в направлении вверх по Прайор-стрит (Pryor street) в обществе 3-х молодых людей. Девочка плакала и, казалось, хотела уйти от своих спутников. По словам заявителя Мэри казалась не пьяной, но как будто бы находящейся под действием опиатов.
Район Петерс-стрит и прилегавшие к нему улицы являлись местом в криминогенном отношении неблагополучным. Там находились многочисленные питейные заведения и бордели, его наводнял специфический контингент, поэтому увиденная свидетелем сценка не являлась чем-то исключительным для того места и времени. Заявление Скиппера было сделано уже после того, как газета «Atlanta constitution» объявила о выплате значительной денежной премии тому, кто докажет, что Мэри Фэйхан оставалась жива вечером 26 апреля. По этой причине полицейские отнеслись к свидетелю скептически, дескать, мужчина выдаёт желаемое за действительное в расчёте на получение денег.
Однако, как увидим из дальнейшего, эта история получит неожиданное продолжение.
Впрочем, самое главное и самое интригующее событие того понедельника оказалось связано отнюдь не описанным выше. Это событие держалось полицией в тайне ото всех случайных людей и тем более газетчиков. Монтин Стоувер (Monteen Stover), 14-летняя девочка, работавшая на карандашной фабрике до пятницы 25 апреля, явилась в понедельник за своей зарплатой. Возле входа в здание её подобно другим работникам предприятия остановили полицейские, дабы выяснить кто она такая и известно ли ей что-либо о событиях субботы? Девушка ответила на заданные вопросы и сообщенная ею информация показалась детективам до такой степени важной, что её немедленно доставили в здание Департамента полиции. Там шеф детективов Лэнфорд побеседовал с нею лично.
Сообщение Монтин было простым и лаконичным, приведём здесь его существенную часть, дабы не тратить время на пересказ: «Я работала на «Национальную карандашную компанию» до 25 апреля 1913 года. В тот день [речь о субботе 26 апреля] я явилась на фабрику в пять минут первого. Я пробыла там пять минут и ушла в десять минут первого. Я пришла туда для того, чтобы получить свои деньги. Я вошла в кабинет мистера Фрэнка. Его там не было. Я никого не видела и не слышала в здании. Дверь в «металлическую комнату» была закрыта. На мне были теннисные туфли, желтая шляпка и коричневый дождевик. Поднимаясь наверх, я посмотрела на часы, было пять минут первого, а когда я вышла, было десять минут первого. Я никогда раньше не была в его кабинете [речь о кабинете управляющего]. Дверь в «металлическую комнату» иногда открыта, а иногда закрыта.»[16]
Лаконичный рассказ Монтин Стоувер разрушал ту версию событий, которую излагал управляющий Лео Франк. Несмотря на кажущуюся простоту, показания свидетельницы содержали ряд очень важных для следствия моментов. А именно:
— Монтин Стоувер уверенно определяла интервал времени, о котором говорила, поскольку видела часы, висевшие возле кабинета управляющего;
— Девушка прошла по 2-му этажу, дошла до «металлической комнаты» [той самой, на полу которой было найдено замаскированное пятно крови, а на рукоятке подачи суппорта — волосы] и наобум дёрнула дверную ручку. Оказалось, что дверь заперта. В этом не было ничего необычного, поскольку иногда дверь на выходные запирали, а иногда оставляли открытой, во всяком случае, сама Монтин Стоувер не сделала на этой детали акцента. Однако её свидетельство указывало на то, что Мэри Фэйхан не могла попасть в «металлическую комнату» после Монтин. Если Мэри действительно была убита в этом помещении, это произошло до того, как Монтин Стоувер попыталась открыть дверь. Другими словами, в ту самую минуту, когда Монтин повернула дверную ручку в надежде войти в помещение, с другой стороны двери находился убийца и мёртвая, либо тяжело раненая девочка. Это умозаключение отлично соответствовал выводу судебно-медицинской экспертизы, определившей, что Мэри была убита в течение получаса со времени последнего принятия пищи, то есть до 12:15.
— Свидетельница была обута в лёгкие теннисные туфли, поэтому двигалась бесшумно. По этой причине никто не слышал её шагов. Лео Франк — где бы он ни находился внутри фабрики — не догадывался о появлении Монтин, поэтому, сообщая полицейским неверные сведения, был уверен в том, что полиция никогда не сможет поймать его на лжи. Если бы управляющий слышал шаги человека, то наверняка бы придумал более правдоподобную версию событий. Однако, считая себя надёжно защищенным отсутствием свидетелей, Лео Франк дважды сообщил детективам лживую информацию, заявляя, будто не выходил из кабинета после ухода стенографистки и мальчика-посыльного.
Сообщение Монтин Стоувер выводило в эпицентр расследования Лео Франка. До вечера понедельника 28 апреля этого человека полиция в качестве подозреваемого всерьёз не рассматривала — кандидатура чернокожего люмпена Ньюта Ли в этом отношении выглядела намного предпочтительнее и достовернее. Но теперь, когда возникли серьёзные сомнения в искренности управляющего фабрикой, появилась необходимость повнимательнее присмотреться как к нему, так и к возглавляемому им производству.
Лео Макс Франк родился в ортодоксальной еврейской семье 17 апреля 1884 года, то есть буквально за неделю до описываемых событий ему исполнилось 29 лет. Первоначально семья Франков проживала в Техасе, но вскоре после рождения Лео переехала в Нью-Йорк. В 1906 г. Лео окончил Корнелльский университет по специальности «инженер-механик». Молодой человек отличался склонностью к точным наукам и поскольку лучшие инженерные школы в те времена находились в Европе, он отправился для продолжения образования в Германию. В Европе Лео пробыл 2 года и в августе 1908 г. возвратился в США.
Окружающие принимали Лео Франка за выходца из богатой семьи с серьёзными связями — и такой образ тот, по-видимому, поддерживал умышленно. Но в действительности родители и нью-йоркские родственники Лео являлись людьми ничем не примечательными. Из показаний матери Лео Франка, данных под присягой, нам известно, что один его дядя работал клерком за 18 долларов в неделю, а другой владел табачным магазином. Родители Лео имели банковский депозит на 20 тыс.$, приносивший 6 % годового дохода, они проживали в отдельно стоящем доме, оцененном в 10 тыс.$, но непогашенная ипотека за него достигала 6 тыс.$, так что родителям жить приходилось весьма и весьма экономно. Отец Лео не работал уже более года — ему исполнилось 67 лет и он был очень нездоров. Судя по всему, Нью-Йорк не сулил Лео никаких особых перспектив, а потому, получив образование, молодой мужчина покинул этот город без сожалений.
Дядя Лео — Мозес Франк — был одним из совладельцев крупного бизнеса по производству письменных принадлежностей в Атланте и ещё в бытность Лео в Германии предполагалось, что молодой человек станет работать в компании дяди. По возвращении 1 августа 1908 г. в Нью-Йорк, Лео провёл с родителями всего 3 дня, после чего поспешил отправиться в Атланту. Уже 10 августа он был оформлен в качестве складского суперинтенданта на фабрику карандашей. Должность эта была не очень большой, фактически Лео стал заведующим склада. Хорошо показав себя, молодой человек заслужил перевод в бухгалтерию, где сначала трудился простым бухгалтером, а затем получил должность казначея. В 1910 г. Лео женился на 22-летней Люсиль Селиг (Selig), девушке из уважаемой еврейской семьи, одной из богатейших в городе. Дед Люсиль основал 1-ю в Атланте синагогу, так что высокий статус этой семьи в еврейской общине не может быть поставлен под сомнение.
Вверху: Лео Мак Франк в Европе. Внизу: фрагмент письма Лео Франка. Выработанный почерк свидетельствует об усидчивости и методичности писавшего, склонности доводить начатое до конца, аккуратности. Не очень выраженный «завал» строки вниз может указывать на некоторую ипохондрию (депрессию), возможно, скрываемую от окружающих. Крупная подпись однозначно доказывает эгоцентризм автора, его стремление обращать на себя внимание. Подпись выполнена неторопливо и хорошо читается, но то, что писавший перечеркнул её, свидетельствует об экспрессивном (взрывном) характере.
Дядя предложил племяннику долю в бизнесе и Лео согласился. Благодаря очень богатой супруге он смог внести предложенную сумму денег, что открыло путь для его дальнейшей карьеры в NPCo. Лео стал управляющим карандашной фабрики, а также занял руководящие позиции в администрациях других предприятий компании. Лео считался генеральным директором завода «Pencil Lead» на Белл-стрит и заместителем директора завода «Slat Cedar Mill». Эти предприятия были аффилированы с карандашной фабрикой и работали в рамках одного холдинга.
Помимо этого этого молодой человек в сентябре 1912 г. стал председателем ложи «Gate City», являвшейся отделения еврейской организации «Бнай Брит» в Атланте и объединявшей в своих рядах около 500 наиболее известных и успешных предпринимателей, издателей газет, политиков и чиновников средней руки. То есть помимо карьеры на профессиональном поприще, он вполне состоялся и на ниве общественного служения, если можно так выразиться. Лео имел математический склад ума, что не мешало его увлечению музыкой, точнее, оперой. Он регулярно посещал театр и любил бридж, в который обычно играл по субботним вечерам в узком кругу близких друзей. Кроме того, Лео Франк играл в теннис. При оформлении паспорта для выезда за рубеж, Лео указал свои данные: рост 173 см., вес 70 кг.
Представляет интерес шутливая характеристика Лео Франка, приведенная в альбоме выпускников Корнелльского университета 1906 года. Она не очень большая, процитируем её полностью: «Лео Макс Франк родом из сонного Бруклина, известного своими кладбищами, пивоварнями и детскими колясками. Расцветая среди хлопковых полей Техаса и найдя южную жизнь слишком лёгкой, он переехал в Нью-Йорк, страну сновидений. Широко известная красота пейзажей Итаки побудила его выбрать Корнелл в качестве альма-матер. Его гениальность нашла выражение в [изучении] трёхфазных генераторов и работах по литью, где он вскоре приобрёл репутацию чемпиона университета по работе с горячим воздухом благодаря своей счастливой способности говорить целый день, ничего не говоря [по существу]. Его заслуги в качестве тренера по дебатам в дебатных командах Конгресса принесли ему славу, с которой трудно сравниться. Это мастерство сотрясателя воздуха, несомненно, принесёт Максу успех в качестве генератора газовых струй.»[17]
Согласитесь, характеристика очень своеобразная! Как известно, в любой шутке есть только доля шутки и в случае Лео Макса Франка это умозаключение справедливо как никогда. Видно, что в университете Лео заработал репутацию демагога и спорщика, причём настолько успешного, что соученики избирали его тренером команд по студенческим дебатам.
В те годы это было модное среди молодых интеллектуалов времяпрепровождение, чем-то напоминавшее нынешние игры «что? где? когда?» с той разницей, что в ходе командной игры надлежало отыскать не ответ на серию вопросов, а обосновать какую-либо заведомо неправильную бессмыслицу. Например, одна команда доказывала, что Солнце вращается вокруг Земли наряду с планетами, а другая — что планеты вращаются вокруг Солнца и уже эта система обращается вокруг Земли.
Характеристика Лео Франка из альбома выпускников Корнелльского университета 1906 года
Дебаты эти бывали очень комичными и участники споров имели возможность блеснуть не только научной эрудицией и логикой, но и способностями в части парадоксального мышления. И как видно из характеристики, Лео Франк признавался университетскими товарищами за человека широко образованного и притом отчаянного спорщика.
Что и говорить, интересное сочетание, запомним сейчас данную черту личности этого человека, в своём месте нам предстоит к ней вернуться.
После свадьбы Лео проживал в вместе с женою в доме № 86 по Ист-Джорджия авеню (E. Georgia Avenue) — этот 2-этажный особняк принадлежал родителям Люсиль. Жена Лео являлась младшей из 3-х дочерей Селиг (Selig), одна из старших дочерей — Розалинда (Rosalind), родившая в 1884 г. — была замужем за местным предпринимателем Чарльзом Арзенбахом (Ursenbach), а самая старшая — Сара (Sarah) 1883 года рождения — за состоятельным эмигрантом из Германии Александром Маркусом. Сара единственная из 3-х дочерей супругов Селиг стала матерью, Розалинда и Люсиль так и не родили. Остаётся добавить, что в описываемый момент времени Розалинда также проживала в доме родителей. Именно с супругами Арзенбах управляющий планировал отправиться в субботу на бейсбольный матч, но затем отказался от этого замысла. Впрочем, об этом чуть ниже будет сказано особо.
Слева: Лео Макс Франк. Справа: Лео Франк в период ухаживания за Люсиль Селиг (фотография датирована 17 июля 1909 г.).
Город Атланта в начале XX столетия стремительно рос. За первое десятилетие нового века численность его населения увеличилась более чем на 70 % [с 90 тыс. до 155 тыс.]. Компания NPCo, владевшая и управлявшая 3-я производствами, являлась в масштабах города крупным работодателем и плательщиком налогов в местный бюджет. Предприятия NPCo работали в плотной кооперации. Одна из фабрик производила грифельные стержни, использовавшиеся в карандашах. Другая — тонкий латунный лист, из которого изготавливались гильзы, посредством которых ластик крепился к деревянной части карандаша. Третья фабрика, находившаяся под непосредственным управлением Лео Франка, делала из поставлявшихся ей элементов непосредственно карандаши, которые рассылались по всему югу страны. Предприятие следовало признать очень доходным — чистая прибыль карандашной фабрики в первые месяцы 1913 г. составляла от 2,5 тыс.$ до 4 тыс.$ в неделю. Зарплата Лео Франка на должности управляющего составляла 150$ в месяц, а его помощника Герберта Шиффа (Herbert G. Schiff) — 80$. В отличие от рядовых работников, они получали деньги не каждую неделю, а в последний день месяца.
Важной особенностью производства карандашей являлось широчайшее использование женского и детского труда. В США того времени женщины не могли претендовать на равную с мужчиной оплату даже при выполнении равного труда. Это была норма, закрепленная в законодательстве того времени [По этой причине, например, известный американский астроном Эдвард Пикеринг (Edward Charles Pickering), директор Гарвардской обсерватории, брал в свою аспирантуру только девушек — им можно было платить стипендию меньшего размера, чем аспирантам-юношам. Поэтому его женскую научную команду, официально именовавшуюся «Гарвардские вычислители», недоброжелатели называли «гарем Пикеринга»]. А детям можно было платить меньше, чем женщинам — эти расценки в NPCo не достигали и 10 центов в час. Детский труд был разрешён по достижении 12 лет, но на карандашной фабрике работали дети и младше этого возраста, встречались даже 8-летние работники. Основная масса рабочих, точнее, работниц являлись девочками и юными девушками в возрасте 12–16 лет. Другими словами, убитая Мэри Фэйхан являла собой не исключение из правил, а напротив, самым что ни на есть правилом.
Атланта (фотография 1905 г.). Город в начале XX столетия стремительно развивался, численность населения за первое десятилетие нового века выросло более чем на 70 %. Самым популярным видом транспорта являлся трамвай — в 1913 г. по улицам 170-тысячной Атланты разъезжали более 360 вагонов на электрической тяге.
Мы не ошибёмся сейчас, заявив, что юные работники карандашной фабрики являлись людьми во всех отношениях уязвимыми и зависимыми — их заработок и сама возможность работать на производстве напрямую зависели от благосклонности руководителя. Понятно, что для человека нечистоплотного и аморального руководящая должность в таких условиях открывала массу соблазнов. Растлитель, оказавшийся в окружении 80-90-100 и даже более девочек, во всём от него зависимых, мог чувствовать себя настоящим падишахом в гареме. И остановить такого человека было попросту некому.
Следует иметь в виду, что термина «педофилия» в те времена попросту не существовало — понятие это появилось в американской юридической практике только в 1952 г. Бросая ретроперспективный взгляд, мы должны признать, что северо-американское законодательство в области половой неприкосновенности первой половины XX столетия довольно причудливо и поражает странной нелогичностью. Во-первых, оно менялось от штата к штату, а во-вторых, в нём просматривается явное влияние пуританской религиозной морали, восходящей к XVIII, а местами и к XVII столетиям.
Например, «содомия» [т. е. анальный или оральный половой акт] образовывала самостоятельный состав преступления. Причём речь идёт отнюдь не об изнасиловании, уголовный Закон рассматривал содомию как в принципе недопустимую форму сексуальной активности, а потому на принуждение к содомии со стороны мужа могла заявить даже жена! И склонность мужа к подобного рода утехам с точки зрения уголовного Закона превращала его в уголовного преступника. При этом половой акт между мужем и женой в традиционной форме не мог быть признан изнасилованием, поскольку жена была обязана удовлетворять половые потребности мужа. Совершенно непонятно, для чего Закон совал свой длинный нос в супружеские спальни, но помимо содомии уголовно наказуем был адюльтер [супружеская измена].
Тот, кто читал мою книгу «Бостонский Душитель»[18] в этом месте наверняка вспомнит одного из её героев, точнее, антигероев — чернокожего уголовника Роя Смита, осужденного за убийство Бесси Голдберг в 1963 году.
В 2019 г. с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» была издана книга Алексея Ракитина «История Бостонского Душителя. Хроника подлинного расследования», в которой рассматривались обстоятельства серии убийств женщин и девушек, произошедших в Бостоне, штат Массачусетс, в 1962–1963 гг.
Этот человек прежде уже неоднократно попадал под суд и одна из его судимостей оказалась связана как раз с тем, что он крутил роман с замужней женщиной и его на этом непотребном занятии поймали. Причём, женщина на него в полицию не заявляла и отношения любовников строились на полном обоюдном согласии и взаимном удовольствии. Однако муж любовницы заявил в полицию и поскольку поведение Роя Смита образовывало состав уголовного преступления, на того завели дело. Ему грозило до 2-х лет тюрьмы, но отделался он сравнительно мягким штрафом в 25$. С одной стороны, вроде бы, пустяк, но речь идёт о середине 1950-х гг. — а это уже эпоха телевидения, реактивной авиации, атомного оружия… И тем не менее, такая архаика!
Во многих штатах США — хотя сразу оговоримся, что не во всех! — уголовным преступлением считался межрасовый секс. Предполагалось, что представители разных рас, проживающих на территории страны, реализуют принцип «рядом, но не вместе», то есть сосуществуют параллельно, не пересекаясь и не создавая лишнего напряжения. Такое общественное устройство мы сейчас называем расовой сегрегацией. Расовое разделение, в том числе и в Джорджии, распространялось на все стороны жизни — проезд в транспорте, обучение, лечение и т. п. Занятие сексом представителей разных рас был чреват уголовным преследованием обоих участников соития даже в случае их обоюдного согласия. Правда, данный запрет ничуть не мешал функционированию публичных домов для чернокожих, в которых работали белые проститутки. Проститутки для чёрных представляли собой самое дно общества, ниже падать было некуда. И хотя все эти женщины формально нарушали законы [там, где такие законы существовали] их не преследовали, поскольку бизнес на пороке приносил огромные доходы его владельцам, которые всегда находили возможность обеспечить лояльность властей.
Вернёмся, впрочем, к не существовавшей в тогдашних США педофилии.
Для того, чтобы дать наглядное представление того, насколько же царившие тогда представления о допустимости секса с малолетними отличались от существующих ныне, можно сказать несколько слов о проживавшем в штате Нью-Джерси Теодоре Флатте (Theodore Flatt), человеке, которого мы сейчас без раздумий причислили бы к категории фиксированных педофилов. В 1931 г. Флатт совратил 12-летнюю девочку Миртл Эми Уорд (Myrtle Amy Ward) и, явившись к её родителям, заявил, что любит её и готов жениться. Родители подумали-подумали… да и согласились. Родители явились к священнику и поклялись ему, что Миртл в действительности не 12 лет, а 15, после чего брак был без проволочек зарегистрирован. Минуло 6 лет и за это время Теодор умудрился угодить в тюрьму и условно-досрочно освободиться. Вернувшись домой, он понял, что повзрослевшая Миртл ему неинтересна — а подобную утрату интереса к повзрослевшему объекту вожделения рано или поздно демонстрируют все педофилы! — и тогда он отправился на поиски новой девочки.
Таковую он нашёл — теперь его жертвой стала 12-летняя Хелен Блэк (Helen Black), история которой до мельчайших деталей напомнила ту, что приключилась с Миртл Уорд. Педофил сначал соблазнил девочку, а затем отправился к родителям Хелен и заявил, что любит их дочь и готов на ней жениться. Родители подумали, да и благословили брак, после чего направились в церковь, где под присягой заявили, что их дочери не 12, а 15 лет. Брак зарегистрировали и, в общем-то, почти все оказались довольны таким исходом. За исключением Миртл…
Последняя, узнав, что благоверный обзавёлся второй женой, обратилась к полиции и сообщила о случившемся журналистам. Если кто-то подумал, что поднялся большой шум и начался скандал, то сразу внесём ясность — ничего такого не произошло, то что случилось далее можно считать скорее неловкой паузой.
Слева: Теодор Флатт со своей любимой второй женой Хелен. Справа: Миртл, первая любимая жена Флатта. Педофил утратил к ней интерес по достижению ею 18-летнего возраста.
Полиция сначала арестовала Флатта за нарушение режима условно-досрочного освобождения — но это была чистой воды придирка, поскольку из штата Теодор не выезжал и грубого нарушения не допустил. Педофила в конечном итоге осудили за двоеженство, но в этой истории интересно другое — американское уголовное право того времени не находило состава преступления в том, что взрослый мужик вовлекал в интимные отношения 12-летнего ребёнка. Причём, проделывал это, как минимум, дважды! Растлитель не бросал жертву, он заявлял о готовности вступить с нею в брак и такое поведение расценивалось как «честное». Причём обратите внимание — такое поведение считали «честным» не только «законники», но и родители девочек! Они не только не признавали Флатта преступником и растлителем, но даже шли с ним в церковь и под присягой клялись, что их дочери старше своего истинного возраста.
Вот это удивляет более всего. Причём, обратите внимание, речь идёт о событиях 1930-х гг., то есть времени, отдаленном от настоящего повествования двумя десятилетиями. Понятно, что в начале столетия ситуация выглядела ещё более запущенной.
Карандашная фабрика компании NPCo размещалась в районе весьма неблагополучном. Можно встретить сообщения, будто Саус-Форсайт-стрит в начале XX столетия относилась к деловой части города, но это верно лишь отчасти. Правильнее назвать эту локацию «районом красных фонарей», что в каком-то смысле тоже можно считать деловой частью частью, хотя и никак не производственной. Там существовало великое множество борделей и питейных заведений [по разным оценкам до 80 на 1 км2]. Само здание фабрики изначально быстро построено как отель «Granite», который из приличного места быстро превратился в дом свиданий с почасовой сдачей номеров, а впоследствии вообще разорился и был продан.
Особенностью тогдашнего американского «бизнеса на пороке» являлось широкое вовлечение в него детей и подростков, причём неправильно думать, будто вовлечение это носило характер принудительный. Дети из бедных семей иммигрантов и фермеров из глубинки штата сами искали «лёгких денег» и отнюдь не все из них желали идти работать к станку по 10 часов в день за мизерную оплату. Дети не понимали, что согласие работать в секс-индустрии повлечёт за собой стремительное разрушение личности, тем более, что на первых порах подобный промысел сулил возможность вкусно есть, много пить и курить, нюхать кокаин, без напряжения получать сравнительно неплохие деньги. Расплата в виде практически неизлечимых заболеваний и наркомании приходила позже и каждый, разумеется, был уверен, что уж его-то чаша сия точно минует!
Буквально в нескольких кварталах от здания карандашной фабрики — на Механик-стрит (Mechanic street) — работал бордель с малолетними проститутками, которым руководила «бандерша» Нина Формби (Nina Formby). Формально он считался меблированными комнатами с почасовой сдачей номеров. Среди работниц заведения Формби имелись девушки и юноши, работавшие прежде на NPCo. Другими словами, дети, поначалу «пахавшие» по 10 часов на карандашном производстве, в поисках «лёгких денег» приходили к «бандерше» и всегда находили радушный приём.
Дети и подростки обоих полов на тогдашнем рынке интим-услуг Джорджии представляли собой «товар» самый востребованный и дорогостоящий. Если проститутки со стажем практически поголовно болели практически неизлечимыми в условиях того времени болезнями — сифилисом, гепатитом, туберкулёзом, различными грибковыми заболеваниями — то дети были относительно «чисты». И понятно, что их интим-услуги оплачивали люди, располагавшие деньгами, то есть не какие-то ублюдочные люмпены или уголовники, а вполне себе почтенные джентльмены. Тем более, что в отличие от современных этических представлений, секс с ребёнком или подростком не был жёстко табуирован, что на примере Теодора Флатта мы и увидели.
Разумеется, полиция Атланты знала обо всём этом. Поэтому предположение, согласно которому менеджмент NPCo мог использовать своё служебное положение для принуждения детей и подростков, работавших на компанию, к услугам интимного свойства, представлялось вполне обоснованным.
В этой связи представляло интерес сообщение Коулмана, отчима убитой девочки, который рассказал полиции, как вечером 26 апреля метался по городу в поисках пропавшей без вести Мэри. По словам Коулмана, возле кинотеатра «The Bijou Theater» он встретил мистера Дарли (N.V. Darley), крупного менеджера NPCo, который шёл на киносеанс в обществе… Опи Дикерсон (Opie Dickerson), 13-летней девочки, работавшей на карандашной фабрике 17 месяцев.
«The Bijou Theater». Отдельные руководящие работники карандашной фабрики были так добры с нанятым персоналом, что предпочитали проводить субботний вечер за просмотром кинокомедии в обществе 13-летней работницы, нежели в компании рано состарившейся, но по-прежнему горячо любимой супруги.
Коулман знал как Дарли, так и Дикерсон и не обратил особенного внимания на встречу с ними в вечернее время — голова мужчины была занята мыслями совсем иного рода. Но вот полицейские задумались над тем, почему всеми уважаемый женатый мужчина идёт на вечерний киносеанс в обществе девочки, не являющейся ему родственницей?
Интересно то, что когда саму Опи спросили о её времяпрепровождении вечером 26 апреля, девочка ответила, что не помнит чем занималась. Это ухудшение памяти показалось детективам подозрительным и её прямо спросили об общении с мистером Дарли. Опи Дикерсон заявила, что не помнит, чтобы проводила время в компании мистера Дарли и Уэйда Кэмпбелла (Wade Campbell), ещё одного менеджера NPCo. Цимес ситуации заключался в том, что об Уэйде Кэмпбелле девочку вообще не спрашивали. Что тут сказать — тот самый неловкий момент, когда яростное отрицание оказывается убедительнее равнодушного признания!
Когда начальник детектив Лэнфорд вечером в понедельник 28 апреля понял, что имеются основания подозревать существование в NPCo гнезда порока, а одного из руководящих менеджеров компании есть основание арестовать по подозрению в совершении убийства, он направил свои стопы к Хьюгу Мэнсону Дорси (Huge Manson Dorsey), главному солиситору судебного округа Фултон [в состав которого входил город Атланта]. В те годы в штате Джорджия словосочетание «окружной прокурор» не использовалось, должность эта обозначалась несколько кучерявым термином «генеральный солиситор» («solicitor general»).
Дорси, выслушав рассказ Лэнфорда о результатах расследования, проведенных и планируемых арестах, полностью одобрил работу шефа детективов и подключился к делу лично. С этого времени, то есть, начиная с утра 29 апреля отличавшейся неуемной энергией Дорси самым деятельным образом занялся расследованием резонансного убийства Мэри Фэйхан. Последующие события окажутся неразрывно связаны с именем этого человека.
В этом месте нельзя не сказать и о том, что для рвения Хьюга Дорси существовали кое-какие причины сугубо личного характера.
Хьюг Мэнсон Дорси. Весной 1913 г. генеральному солиситору округа Фултон шёл 42-й год, а никакими особенными жизненными успехами он похвастаться не мог.
Родившийся в июле 1871 г. Хьюг принадлежал к той южной элите, которую в Соединенных Штатах иногда называют «старыми деньгами». Отец Хьюга был известным юристом, владельцем весьма успешной адвокатской конторы. Семья была не то, чтобы фантастически богата, но весьма зажиточна, а главное — обладала большими связями на юге страны. Хьюг рос умным, сообразительным мальчиком, проявившим тягу к знаниям, после окончания школы он поступил в Университет штата Джорджия, а после 4-х лет обучения на юридическом факультете перевёлся в Университет Вирджинии. Показав прекрасные успехи в учёбе, он без труда получил аттестацию коллегии адвокатов Атланты и уже в 1894 году присоединился к бизнесу отца.
Отработав 15 лет адвокатом, Хьюг Дорси ничем особенным себя не проявил. Так часто бывает в жизни — человек с прекрасными задатками, отличной анкетой и замечательным жизненным стартом при столкновении с реальными условиями теряется и никак не может найти свою стезю. Сложно сказать, что становится причиной подобных жизненных неуспехов — то ли объективные причины, то ли субъективные, то ли просто случайное стечение обстоятельств — но подобных примеров, думается, каждый читатель припомнит немало. Нечто подобное случилось и с Хьюгом Дорси. К 40 годам он понял, что достиг потолка и адвокатское поприще препятствует его карьере в Демократической партии. Он резко сменил поприще и перешёл работать в противоположный лагерь, превратившись из защитника в уголовных процессах в обвинителя. В 1910 г. Хьюг занял место генерального солиситора округа Фултон, явно имея в виду достичь на этом посту репутационного успеха [в материальном отношении он сильно проигрывал, отказавшись от работы адвокатом].
Но на беду Дорси, новое поприще не принесло ожидаемых лавров. Первое время не было отмечено интересными судебными делами, способными привлечь внимание общественности к замечательному солиситору, а весной 1912 г. приключилось т. н. «дело Грейс», названное так по фамилии обвиняемой Дэйзи Грейс (Daisy Grace, в девичестве Дейзи Ульрих Опи (Daisy Ulrich Opie)). История стала сенсационной и потенциально она могла бы очень помочь деловой репутации амбициозного юриста. Дейзи Грейс опоила мужа Юджина Грейса (Eugene H. Grace) морфием, а после того, как мужчина был приведён в беспомощное состояние, убила его выстрелом из пистолета. Преступление было осуществлено с целью получения большой страховки. Хитроумная жёнушка озаботилась созданием нужного ей «бэкграунда», для чего подготовила несколько подложных писем от имени мужа, которые напечатала на пишущей машинке и подписала карандашом. Сейчас эта история вряд ли привлекла бы к себе заметное внимание общественности — нравы сильно поменялись и ныне убийство как элемент страхового мошенничества выглядит достаточно тривиально и даже рутинно — но для начала XX столетия случившееся стало чем-то вроде «психологической бомбы». Образ жены, продумавшей и хладнокровно осуществившей подлое убийство мужа, рвал все шаблоны.
Дейзи Грейс попала на страницы газет, фотографии её узнаваемого лица распространялись как открытки, о ней писали как местные газеты, так и пресса федерального уровня. Для всякого, причастного к этому делу, случившееся с Дейзи Грейс стало замечательная возможность прославиться. И Хьюг Дорси прекрасно понимал, как суд над мужеубийцей может помочь его дальнейшей профессиональной и политической карьере.
Генеральный солиситор округа приложил огромные усилия для того, чтобы отправить Дейзи Грейс за решётку. Во время суда, проходившего с июле-августе 1912 г., Дорси заболел, его лихорадило, он сидел в зале суда, обливаясь п
Слева вверху: Дейзи Грейс на пути в суд. Справа вверху: иллюстрация из газеты, изображающая обвиняемую в обществе матери. Внизу: коллаж на всю полосу с лицом Дэйзи Грейс.
Но… в интересных криминальных историях почти всегда есть место для коварного «но» и «дело Дейзи Грейс» исключением не явилось!
Поделиться книгой: