Помоги проекту - поделись книгой:
Отчасти под давлением филадельфийских квакеров, призвавших в 1782 году британских единоверцев выступить против работорговли, лондонская община в 1783 году организовала для обсуждения этого вопроса комитет из двадцати трех человек. Среди членов комитета были и международный книготорговец Джеймс Филлипс, и банкир Сэмюэл Хор, вскоре ставший врагом Эквиано из-за проекта переселения черных бедняков. В 1783 году Филлипс опубликовал «Выдержки из протоколов и рекомендаций годового собрания Друзей в Лондоне, согласно их первой редакции»[389], куда включил хронологию организованных действий квакеров против рабства. В том же году по поручению комитета Филлипс напечатал две тысячи экземпляров брошюры, составленной двумя членами комитета[390], под названием «Вопрос о положении наших собратьев, угнетенных африканцев, почтительно рекомендуемый людьми, именующими себя квакерами, для серьезного рассмотрения законодателям Великобритании». После парламентских выборов в марте 1784 года комитет заказал еще десять тысяч экземпляров брошюры для распространения среди членов палаты общин и палаты лордов, в административных органах, среди королевской семьи и «по всей нации».[391]
Видимо, опасаясь распыления внимания многолюдного комитета, насчитывавшего двадцать три члена, в июле 1783 года Хор и четверо других членов официального комитета организовали отдельную группу «для планирования шагов, имеющих быть предпринятыми для облегчения положения и освобождения негров-рабов в Вест-Индии и воспрепятствования работорговли на побережье Африки».[392] К пяти членам неформального комитета присоединился квакер-торговец Джозеф Вудс, будущий подписчик автобиографии Эквиано. Вудс был зятем Хору и служил агентом по закупкам для Библиотечной компании в Филадельфии. Кроме того, он анонимно публиковался в
Очевидно, что именно учитывая опыт Вудса как журналиста и поставщика книг для квакеров и иных читателей, неформальный комитет поручил ему рассылку статей и выдержек из работ антирабовладельческой направленности в десятки газет Лондона, остальной части Англии и Дублина. Многие книгоиздатели восемнадцатого века печатали также и газеты. Большинство из них финансировалось правительством или оппозицией, определявшими политическое содержание и направление. Однако газеты нередко меняли стороны, смотря по тому, кто оплачивал их счета. В отличие от современных газет с их всепроникающим редакторским контролем и гонорарами авторам, субсидируемые газеты восемнадцатого века обычно лишь с большим трудом находили неполитические темы для заполнения страниц. Такие не заказные и не оплачиваемые материалы, как реклама, новости, слухи, письма и книжные обзоры, нередко соседствовали с обширными выдержками из чужих публикаций. Адам Хохшильд метко замечает, что «газеты восемнадцатого века… по своей анархичности можно уподобить электронной доске объявлений, где кто угодно может писать почти что угодно».[393]
Вудс не только извлекал пользу из потребности восемнадцатого века в периодической печати, но и внес вклад в дело аболиционизма в виде собственной 32-страничной работы «Размышления о рабстве негров», вышедшей в Лондоне анонимно в 1784 году. Желая дотянуться до аудитории за пределами круга единоверцев, Вудс утверждал, что регулирования работорговли недостаточно и нужна полная ее отмена. В нравственном отношении, писал он, рабство является извращением настоящей торговли. Следовательно, покупатели производимых рабским трудом не самых нужных товаров[394] поддерживают вест-индское рабство и африканскую работорговлю. Как и Бенезет с Уэсли до него, а также Эквиано и многие другие – после, Вудс открыто обращался к традиции антирабовладельческой литературы. Ссылаясь на сообщения Ханса Слоуна о таких наказаниях в Вест-Индии, как членовредительство, бичевание, втирание в раны соли и перца, Вудс пишет: «Сравнивая такое положение вещей со свободой, спокойствием и независимостью, коими наслаждаются африканцы в собственной земле, где, по рассказам путешественников, они свободны от всеобщего проклятия человечества вечно трудиться и где природа рождает плоды земли почти сама собою, кого должны мы винить, как не грубую силу, принуждающую их, или изощренное вероломство, соблазняющее их – покинуть свою землю!».[395] В идеализации африканцев Вудс предвосхищает многих последующих авторов антиработорговой направленности. Аболиционистские описания континента зачастую были столь же далеки от реальности, как и очернительские образы Африки и ее обитателей, продвигавшиеся сторонниками работорговли. Рассказ Эквиано об африканском обществе столь захватывающ отчасти и потому, что предлагает более объективную картину, признавая, например, что африканцы и сами практикуют рабство.
Вудс утверждал, что поскольку все британцы являются соучастниками преступной системы рабства посредством потребления его продуктов, на их представителях лежит моральная обязанность первыми отменить работорговлю и затем заняться освобождением рабов:
Изменения и постепенной отмены этой системы можно ожидать только при вмешательстве британской законодательной власти, которая в таком случае будет наделена особенными правами, поскольку доход правительства, прибыли торговцев и блага, коими пользуется народ, всю нацию сделали
В июле 1784 года неформальный комитет поручил Джеймсу Филлипсу напечатать две тысячи экземпляров «Размышлений о рабстве негров». Тираж распространили в Англии, включая главные работорговые порты Бристоль и Ливерпуль. Книгу получили и индивидуальные покупатели, в том числе трое будущих подписчиков Эквиано, англикане, уже выступавшие против работорговли в прессе или в проповедях: Грэнвилл Шарп, преподобный Джеймс Рэмси, а также Бэйлби Портеус – епископ Честерский и вскоре после этого епископ Лондонский.[398] Так создавалась распространительская сеть, которой воспользуется и Эквиано.
Обращаясь в 1784 году к Грэнвиллу, Портеусу и Рэмси, квакеры тем самым демонстрировали, что намерены охватывать аболиционистской активностью все более широкую аудиторию за пределами своего религиозного течения. Шарп занимался этой темой уже пятнадцать лет, а Портеус впервые выступил против главенствующей роли Британии в трансатлантической работорговли в «Проповеди, читанной перед Объединенным обществом распространения Евангелия в зарубежных странах; на юбилейной встрече в приходской церкви Сент-Мэри-ле-Боу, в пятницу,
21 февраля 1783 года». Узнав о проповеди, неформальная группа квакеров уполномочила Хора испросить у Портеуса разрешения на ее перепечатку. Тот дал согласие Филлипсу на печать тысячи копий. Благодаря связи с Портеусом началась переписка между Хором и другом Эквиано Рэмси.[399]
В проповеди, обращенной к Обществу распространения Евангелия, Портеус объявил о готовящейся публикации Филлипсом 298-страничного эссе Рэмси «Об обращении и приведении в христианскую веру африканских рабов в британских сахарных колониях». Работа Рэмси явилась первым залпом в развернувшейся в печати войне за запрещение работорговли и рабства, которая затянется на десятилетия. Предвосхищая в вышедшем в июне 1784 года эссе риторическую стратегию своих последователей, включая и Эквиано, Рэмси сознательно занял позицию улучшения положения рабов, а не их освобождения. Как он отметил в следующей публикации, «хотя я искренне надеюсь, что для будущей постепенной отмены рабства будет выработан
Внимательно изучив вест-индское законодательство, Рэмси пришел к выводу, что «лошадь, корова или овца намного лучше защищена законом, чем несчастный раб». И парадоксально, что суровее всего с рабами обращаются в стране свободы: «Общество наше столь неумеренно склонно к личной свободе, что, в противность принципам любого правильно организованного государства, не может или не желает вмешиваться в личное поведение… Повсюду и во все века оковы рабства изготавливались и налагались рукой свободы».[402] Лучшее обращение, достойное вознаграждение за труд и доступ к религиозным наставлениям увеличили бы производительность рабов и постепенно превратили бы их в потребителей. Обретя законное право на долю в благосостоянии колоний, рабы вносили бы вклад в защиту их от иноземных врагов вместо того, чтобы оставаться для колоний внутренней угрозой.
Рэмси восхваляет «ревностное служение великодушного Грэнвилла Шарпа», противопоставляя его таким писателям, как Эдвард Лонг и Дэвид Юм, «столь приверженным тешащей их самолюбие гипотезе [полигенеза]».[403] Хотя отнесение людей африканского происхождения к «отдельной расе не влияет непосредственно на наши доводы о необходимости гуманного обращения с ними и нравственного воспитания… но следствия, выводимые из [этой гипотезы], возмущают чувство человечности и рушат всякую надежду на их просвещение: ибо если допустить существование
Эссе Рэмси породило пятилетнюю трансатлантическую памфлетную войну с защитниками рабства, в которую вскоре вступил и Эквиано. Время, выбранное Рэмси для публикации, и его репутация эксперта по вест-индскому рабству не позволяли оставить эссе без внимания. Как заметил Томас Кларксон, оно «настолько точно угодило в цель (принадлежа перу человека, отлично разбирающегося в предмете), что породило среди плантаторов чрезвычайную тревогу».[407] В отличие от Шарпа и Портеуса, знакомых с условиями рабства с чужих слов, так что их доводы сторонникам вест-индского рабства было довольно легко игнорировать или отвергнуть, Рэмси обладал личным опытом, полученным во время службы на невольничьем корабле и в бытность рабовладельцем. Хотя он, конечно, ожидал возражений, но не мог и представить всей едкости личных нападок и угроз, которые вызовет его сочинение. В атмосфере, царившей после Американской революции, британская периодическая печать и газеты приняли эссе Рэмси благосклонно. Оппоненты же почти сразу начали опровергать его свидетельства, переходя на личности. Влияние Рэмси имело трансатлантический характер: первое же возражение, «Ответ на эссе преподобного Джеймса Рэмси», вышло анонимно в 1784 году на вест-индском острове Сент-Кристофер. Позднее в том же году в Лондоне появились анонимные «Замечания о памфлете преподобного Джеймса Рэмси, магистра искусств, под названием “Размышления о рабстве негров в американских колониях”». Автор, еще один плантатор с Сент-Кристофера, ошибочно решил, что перу Рэмси, помимо эссе, принадлежат и вудсовы «Размышления о рабстве негров».
Двое из противников Рэмси, Джеймс Тобин и Гордон Тёрнбул, последовательно вызвали на себе огонь Кугоано и Эквиано. Тобин, в то время уже проживавший в Лондоне, прежде состоял членом Совета Его величества на вест-индском острове Невис и, подобно Тёрнбуллу, имел прочные экономические и политические связи с Вест-Индией. Атаку он начал со 168-страничных «Кратких комментариев об эссе преподобного мистера Рэмси», вышедших в Лондоне в 1785 году. Это стало первой из трех его попыток уничтожить Рэмси как личность.[408] Тобин начинает с лицемерного заявления, что «со всей искренностью присоединяется к мистеру Рэмси и каждому чувствительному человеку в надежде на то, что в должное время благословение свободы равно воссияет над всей поверхностью Земли», но вслед за тем быстро переходит к обличению лицемерия Рэмси в связи с его рабовладельческим прошлым.[409] Именуя его «преподобным сатириком», Тобин называет нарисованный Рэмси образ вест-индских плантаторов «карикатурой».[410] Когда Тобин не обличает его персону, он опровергает его свидетельства, высказывая, к примеру, сомнения в том, что происшествие на
Под очевидным влиянием вульгарного расизма, тогда еще редко выказываемого столь открыто, как в следующем столетии, Тобин распространяет рассказ Рэмси об условиях жизни черных Вест-Индии и на Британию:
Вполне точно подсчитано, что в 1773 году, когда дело Сомерсета породило столь бурное обсуждение проблемы рабства, в Англии проживало не менее пятнадцати тысяч негров; и не приходится сомневаться, что с тех пор они изрядно умножились в числе. Весьма малую долю среди них составляют женщины, и можно весьма здраво предположить, что в Англии сейчас пребывает от десяти до двенадцати тысяч взрослых негров-мужчин. Хотелось бы узнать у мистера Рэмси, приходилось ли ему видеть хоть единого из них, занятого на какой-либо тяжелой работе? Встречал ли он в наших краях черного пахаря, починщика живых изгородей, землекопа, косаря или жнеца? Напротив, осмелюсь утверждать, что из этого общего числа негров те, кто не носят ливрею, носят лохмотья; и кто не слуги, те воры или попрошайки. Даже сам чувствительный Игнатий Санчо, скромный друг и подражатель Стерна, предпочитал оставаться домашним слугой до тех самых пор, пока болезненное ожирение не сделало его ни на что не годным… Множество обретающихся ныне в Англии негров и странное предпочтение, отдаваемое им женщинами из низов, ведет к быстрому распространению этого темного и грязного племени – вотто зло, на которое так давно сетуют, вседневно и всё громче призывая к искоренению.[411]
Распространяя свою аргументацию на свободных черных в Англии, Тобин явным образом пытался обесценить любые призывы к наделению черных равными правами, для чего прибегал к искажению фактов. Из «Писем» Санчо он знал, что тот был не «домашним слугой», а дворецким в благородном доме, занимая должность, облеченную высоким доверием и ответственностью. И, как вскоре подчеркнул в своем ответе Рэмси, черные, использовавшиеся главным образом в качестве домашних слуг, вряд ли сгодились бы для сельского труда. Интересно, как долго, по мнению Тобина, пришлось бы ждать «должного времени», когда людей африканского происхождения тоже осияло бы «благословение свободы».
Как и Тобин, Гордон Тёрнбулл в 64-страничном «Оправдании рабства негров» (1786) утверждал, что именно сторонники рабства, а не аболиционисты, были истинными людьми чувства, и что черные лондонские бедняки недостойны были стать объектами благотворительности, являя живой пример лени и неполноценности людей африканского происхождения.[412] Он также защищал «разумную гипотезу, выдвинутую мистером Юмом и другими выдающимися писателями, о том, что негры представляют собой низшую человеческую расу».[413] Даже если предположить, что «они
Тёрнбулл отвечал не только на эссе Рэмси, но пытался также ниспровергнуть его аргументы против работорговли и рабства, выдвинутые в другом памфлете, опубликованном в 1784 году Джеймсом Филлипсом, «Исследовании последствий прекращения африканской работорговли и дарования свободы рабам в британских сахарных колониях». Тёрнбулл высмеивает экономические рассуждения Рэмси о переносе сахарных плантаций из Вест-Индии в Африку с заменой рабского труда на свободный, называя их «сумасбродными и нелепыми». Доводы Рэмси, говорит Тёрнбулл, напоминают «рассказы о работорговле Бенезета и некоторых других писателей… очевидно рассчитанные на одурачивание добросердечных людей».[416] Через несколько лет Рэмси развил довод о том, что свободный труд выгоднее рабского: «Тот, кто использует труд свободных людей, никогда не прибегнет к рабскому; ибо первый производит вдвое против второго, а по смерти свободного работника его замещает другой, причем в силу естественной смены поколений, а не за огромную сумму, оставленную на невольничьем рынке».[417] Рэмси и прочие, выступавшие в пользу свободного труда, нашли поддержку в авторитете Адама Смита, незадолго до этого писавшего в своем широко известном и пользовавшемся всеобщим признанием «Богатстве народов»:
Полагаю, что из опыта всех времен и народов следует… что труд свободных людей обходится в конечном счете дешевле рабского труда. Это оказывается верным даже в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии, где плата за обычный труд столь высока… Полагаю, что опыт всех времен и народов свидетельствует о том, что, хотя может показаться, будто труд рабов стоит только их содержания, в конечном счете он оказывается самым дорогостоящим. Человек, не обладающий никакой собственностью, заинтересован лишь в том, чтобы есть как можно больше, а трудиться как можно меньше. Любой работы сверх той, что обеспечивает его существование, можно добиться от него лишь принуждением, но никак не через личную заинтересованность.[418]
Вопреки убеждению Смита и Рэмси, Тёрнбулл заявляет, что настоящие «рабы» – это британские рабочие; рабы же в Вест-Индии, по сути дела, лишь «слуги»: «По сравнению с положением многих из трудящихся бедняков в этой стране, вынужденных становиться
В разгар начатой Рэмси публицистической войны в схватку вступил будущий историк движения аболиционизма. Сын священника – школьного учителя, Томас Кларксон родился в Уизбиче, графство Кембриджшир, в 1760 году. Он с отличием окончил в 1783 году Кембриджский университет и впервые занялся вопросом работорговли в 1785 году, приняв участие в конкурсе на лучшее латинское эссе на тему “Anne liceat invitos in servitu dare?” – «Позволительно ли отдавать людей в рабство против их воли?». Тему выбрал преподобный Питер Пекард, ректор университета, также будущий подписчик Эквиано. Позже Кларксон говорил о себе тогдашнем, как о «полном невежде» в вопросе рабства и работорговли. Чтение Бенезета и Рэмси сделало его аболиционистом почти религиозного рвения: «С утра и до вечера я был занят только одной мрачной проблемой. Днем меня мучила тревога. Ночью я спал очень мало. Иногда не мог сомкнуть глаз от печали… В комнате, где я спал, всегда горела свеча, чтобы я мог вскочить с постели и записать явившуюся среди ночи важную мысль, так как нельзя было упустить ни единого аргумента в деле такой великой важности».[422]
Карл Фредерик фон Бреда. Томас Кларксон.
Кларксон, лидер аболиционистского движения в Великобритании, собирал свидетельства против трансатлантической работорговли для использования в печати и в парламентских дебатах. Хотя Кларксон знал Эквиано с середины 1780-х и подписался на два экземпляра «Удивительного повествования», в его «Истории запрещения работорговли» (Лондон, 1808), первом опубликованном рассказе об аболиционистском движении, нет упоминаний об участии в нем Эквиано или каких-либо других чернокожих.
Это письменное задание изменило его жизнь. Победив в конкурсе, Кларксон понял, что им все больше завладевает идея посвятить себя освобождению рабов. Прежнее желание стать англиканским священником уступило место новому призванию. В поисках издателя для дополненного перевода своего эссе Кларксон отправился в Лондон, где друг семьи представил его Джеймсу Филлипсу, охотно согласившемуся напечатать и распространить предложенную книгу. Через Филлипса Кларксон познакомился с Шарпом, Рэмси и членами неформальной группы квакеров, выступавших в печати против работорговли. При их финансовой поддержке в июне 1786 года Филлипс издал эссе Кларксона «О рабстве и торговле людьми, особенно африканцами, перевод латинского трактата, удостоенного первой премии Кембриджского университета за 1785 год, с добавлениями». Состоявшее из трех частей эссе Кларксона затрагивало историю рабства и работорговли, а также условия содержания рабов в Вест-Индии, но он пошел много дальше Бенезета, Шарпа и Рэмси. К фактам, почерпнутым из более ранних публикаций, он добавил сведения, полученные в беседах «со многими людьми из морского и военного ведомств, а также и иными, хорошо знакомыми с Америкой и вест-индскими островами».[423]
«Добавления» к исходному латинскому трактату включали предисловие, в котором признавались заслуги предшественников и критиковался «Краткий комментатор»[424] Тобин, очернивший Рэмси, а «Апология» Тёрнбулла отбрасывалась как «сочинение слишком презренное и не заслуживающее ответа».[425] В одном из трех наиболее существенных добавлений к исходному тексту содержится ответ на весьма удобный аргумент Тёрнбулла, согласно которому предполагаемое более низкое положение других людей по отношению к европейцам объясняется великой цепью «причин и следствий»[426], поскольку европейцы, по крайней мере, в глазах поборников рабства, находятся на вершине лестницы. Африканцы и их потомки, настаивают защитники рабства, от рождения уступают европейцам в умственных способностях, а посему предназначены на роль рабов. На это Кларксон отвечал, что существование африканских цивилизаций неоспоримо и столь же бесспорны таланты африканцев в искусстве музыки и танца. Африканцы и люди африканского происхождения в колониях менее сведущи в вольных искусствах[427] не из-за неспособности к ним, но вследствие отсутствия возможности обучения. Филлис Уитли, несколько стихотворений которой приводит Кларксон, своим примером доказывает, как заблуждаются те, кто придерживается мнения о неполноценности африканцев. Кларксон пишет, что если уж Уитли с ее разумом и литературными способностями
Проведя лето 1786 года у Рэмси в Тестоне, Кларксон решил полностью посвятить себя делу аболиционизма. Он и его новые друзья решили, что для успеха дела следует более решительно собирать и распространять информацию – как напрямую, так и через членов парламента. Вероятно, через Миддлтонов, покровителей Рэмси, Кларксон познакомился с Уильямом Уилберфорсом, согласившимся в следующем мае возглавить борьбу в палате общин против африканской работорговли. 22 мая 1787 года двенадцать человек, представлявших разные религиозные и политические течения, образовали Лондонский аболиционистский комитет с Грэвиллом Шарпом в роли председателя и Сэмюэлом Хором в качестве казначея и финансиста. Комитет стал двигателем, приводящим в движение выросшую из него национальную организацию, получившую название Общество за запрещение работорговли (Society for Effecting the Abolition of the Slave Trade – SEAST). Шарп и Кларксон были двумя из трех его членов-англикан. Ядро Лондонского аболиционистского комитета образовали пятеро оставшихся членов неформальной квакерской группы, включая Хора, Филлипса и Вудса.
В отличие от более ранних групп, SEAST с самого начала действовал публично, видя задачу в том, чтобы «распространять такие произведения, включая эссе Кларксона, и добывать такие сведения и свидетельства, которые бы убеждали в необходимости запрещения работорговли, а также направлять на указанные цели денежные средства как уже собранные, так и могущие быть собраны в будущем». Основатели SEAST приняли два стратегических решения, к которым присоединится и Эквиано, когда в следующем году начнет работу над «Удивительным повествованием». Они противостояли работорговле и на экономическом, и на моральном основании, объявляя ее «невыгодной и несправедливой».[429] А во избежание сложностей, связанных с правом частной собственности и юридически спорными полномочиями правительства регулировать внутриколониальную торговлю, а также чтобы с успехом обращаться к как можно более широкой аудитории, они постановили, что членам SEAST «следует указывать своей целью запрещение работорговли, но не вытекающего из нее рабства».[430] Даже Шарп и Вудс, выступавшие в печати как против работорговли, так и против самого института рабства, согласились, что стремление SEAST к достижению наилучшего – искоренения рабства – не должно уменьшать шансы на достижение хорошего – запрещения африканской работорговли, отталкивая тех, кто готов пока сделать только один шаг в правильном направлении. Кроме того, «избрав в качестве цели запрещение работорговли, они полагали, что их секира бьет в самый корень» института рабства.[431] Даже среди членов-основателей не все были сторонниками отмены рабства. Хор, например, никогда не поддерживал освобождение вест-индских рабов, полагая, что правительство связано честью и обязано защищать право собственности.[432] Сторонники освобождения среди членов SEAST надеялись, что первый шаг, запрещение работорговли, заставит хозяев обращаться с рабами бережнее, поскольку подвоз относительно недорогих рабов прекратится, что приведет к повышению уровня жизни рабов и в конце концов сделает содержание их настолько дорогим, что рабский труд не сможет больше конкурировать со свободным и освобождение рабов произойдет естественным путем. К сожалению, фактическая приостановка работорговли во время Американской революции показала, что это вовсе не означает прекращение рабства. Более того, положение в бывших британских колониях в Северной Америке продемонстрировало, что самовоспроизводство рабов не есть непременное следствие улучшения их жизни и не обязательно ведет к таковому.
SEAST быстро приступил к работе. Через два дня после учреждения общества Филлипс получил заказ на две тысячи экземпляров «Обзора работорговли», составление которого поручили Кларксону, и это стал первым из серии его памфлетов, финансировавшихся обществом. Филлипса использовали для распространения циркулярного письма среди более сотни потенциальных сторонников по всей Британии. Между тем, SEAST командировал Кларксона в Бристоль, Ланкастер и Ливерпуль для сбора новых свидетельств и поиска новых приверженцев. Реакция людей вроде Уэсли показала, что обществу удалось найти сочувствующих далеко за пределами квакерского круга, и в Лондон стекались существенные пожертвования. К концу 1787 начали формироваться местные комитеты аболиционистов, связанные с лондонским комитетом. Так, двое будущих подписчиков Эквиано, Томас Уокер и Томас Купер, политические и социальные реформаторы, призывавшие к расширению избирательных прав, организовали комитет аболиционистов в Манчестере. Оппозиция африканской работорговле была внепартийной и надрелигиозной. Консервативные христиане считали ее греховной, политические реформаторы – противоречащей естественным правам человека, социальные реформаторы видели в ней систему угнетения, а экономисты-теоретики – неэффективность. Аболиционизм быстро стал истинно национальным движением. Тем временем через квакерскую трансатлантическую сеть и Филлипса Лондонский аболиционистский комитет установил связи с аболиционистскими обществами в Филадельфии и Нью-Йорке. Французскому корреспонденту, предложившему свою помощь, SEAST предложил создать подобную организацию во Франции.[433]
И сторонники работорговли, и ее противники осознавали, что аболиционизм становится весьма ходким товаром. Публикации помогали создавать рынок, а он, в свою очередь, требовал новых публикаций. В 1788 году SEAST поручил Филлипсу переиздать «Эссе о рабстве и торговле людьми» Кларксона, «Некоторые исторические сведения о Гвинее» Бенезета и «Размышления о рабстве» Уэсли. В 1787 и 1788 годах Кларксону заказали несколько новых трактатов на эту тему. Филлипс и другие лондонские издатели печатали и новых авторов аболиционистских памфлетов, в их числе «Письмо казначею общества, учрежденного с целью запрещение работорговли» англиканского священника Роберта Бучера Николса (1787), «Сообщение о работорговле на побережье Африки» бывшего врача на невольничьем судне Александра Фолконбриджа (1788), а также «Размышления об африканской работорговле» бывшего работорговца, ставшего евангелическим священником, Джона Ньютона. Им отвечали авторы, привлеченные сторонниками вест-индского рабства, в их числе Гектор МакНейл, опубликовавший в Ливерпуле в 1788 году «Наблюдения за обращением с неграми на острове Ямайка» и Раймунд Харрис, чье «Библейское исследование допустимости работорговли, показывающее его совместимость с принципами как естественной религии, так и данной нам в откровениях доносящего слово Божье Священного Писания», вышло в Лондоне в 1788 году.
SEAST не ограничивался в своей публицистической кампании письменным словом.[434] В июле 1787 года было решено обзавестись официальной эмблемой, для чего учредили подкомитет в составе Хора, Филлипса и Вудса. Для разработки образа подкомитет обратился к Джозайе Веджвуду, вскоре ставшему одним из первых подписчиков Эквиано. С Веджувудом, не являвшимся квакером, Джеймса Филлипса связывали общие дела. Со своими агрессивными и оригинальными приемами рекламы для продвижения классической керамики, которую он производил для удовлетворения культурных и социальных запросов «среднего класса», Веджвуд олицетворял товарную сторону «потребительской революции» позднего восемнадцатого столетия.[435] Он был также известным филантропом и образцовым работодателем, заботившимся об охране здоровья, жилье и школах для рабочих и их семей на фабрике Этрурия в Стаффордшире. Осенью 1787 года Веджвуд представил на утверждение прототип округлой эмблемы. На ней был изображен почти обнаженный скованный цепью раб, стоящий на одном колене, молитвенно сложив руки и обратив очи горе, как бы произнося выгравированные над ним слова: «Не человек ли я и не брат ли твой?».
Не человек ли я и не брат ли твой.
Официальную печать Общества за запрещение работорговли разработал в 1787 году Уильям Хэквуд для Джозайи Веджвуда.
По-прежнему стремясь расширять влияние на публику, обе стороны в публицистической войны искали также и пути воздействия на членов парламента. В 1783 году аболиционисты-квакеры уже получили неудачный опыт обращения в парламент с петицией об отмене работорговли. Пять лет спустя квакеры составляли уже лишь часть намного более представительного и поэтому потенциально более влиятельного антиработоргового лобби, куда, наряду с Лондонском аболиционистским комитетом, входили и независимо сформировавшиеся комитеты. Общаясь с организаторами прежних национальных петиционных кампаний за парламентские реформы, аболиционисты обнаружили, что значительная часть населения Британии настроена против работорговли. К началу 1788 году в одном лишь Манчестере петицию против работорговли подписали более десяти тысяч человек, и только за первую неделю февраля палата общин получила пятнадцать петиций, и еще восемьдесят восемь поступили за следующие шесть недель.
Под давлением аболиционистов трансатлантическая работорговля подверглась тщательному изучению как исполнительной, так и законодательной ветвями власти. 11 февраля 1788 года король своим указом поручил Тайному совету исследовать эту торговлю. В тогдашний Тайный совет входили 125 представителей палаты лордов и палаты общин, а также придворных и священников, консультировавших короля и занимавших главные духовные, исполнительные и судебные посты. Расследование работорговли поручили примерно двадцати пяти членам Комитета по торговле и иностранным плантациям Тайного совета (Торговому комитету), который возглавлял Чарльз Дженкинсон, барон Хоксбери. С 16 февраля Кларксон, Хор, Филлипс и трое других членов SEAST приступили к сбору свидетельств для представления их Хоксбери.
Опасаясь, что он может похоронить дело в недрах исполнительной власти, SEAST начал кампанию, нацеленную на законодательный орган – палату общин. К апрелю 1788 года все было готово для массированной атаки на работорговлю. Давление общества выражалось через бурный поток петиций. Первый лорд и канцлер казначейства Уильям Питт, занимавший, как и его отец, де факто пост премьер-министра[436], был известен симпатиями к аболиционизму. Имелся у аболиционистов и пользовавшийся уважением в палате общин лидер, Уилберфорс, готовый представить билль о запрещении работорговли. План рухнул, когда на третьей неделе апреля Уилберфорс внезапно серьезно заболел. Разочарованные, но не отчаявшиеся, аболиционисты изменили точку приложения усилий. В мае Питт лично представил резолюцию с поручением палате общин рассмотреть вопрос о запрещении в следующую сессию, начинавшуюся в ноябре. Резолюцию поддержали даже политические противники Питта, Чарльз Джеймс Фокс и Эдмунд Бёрк, и она прошла единогласно.
В парламентскую сессию 1787-88 годов аболиционисты одержали лишь одну законодательную победу – мелкую, частную и совершенно неожиданную, но все-таки победу. И она так и останется единственным достижением аболиционистов до самого конца столетия. В ходе дебатов по резолюции Питта сэр Уильям Долбен, действуя исключительно по собственной инициативе, без консультации с SEAST, поднял вопрос о переполненности невольничьих кораблей.[437] Один из двух представителей Оксфорда в палате общин, Долбен скоро присоединится к числу подписчиков Эквиано. 21 мая он внес законопроект, регулирующий площадь, приходящуюся в расчете на одного раба во время Срединного перехода. Члены парламента, выражавшие интересы Вест-Индии, представили в ответ петиции от ливерпульских работорговцев и купцов в защиту действовавшей практики, однако не смогли противостоять безоговорочной поддержке, оказанной обеими парламентскими партиями доводам Долбена о том, что переполненность невольничьих кораблей могла бы «поразить человечность и вызвать негодование… у любого человека чувства в этой стране».[438] Закон Долбена легко прошел палату общин и 25 июня поступил в палату лордов. Как показала судьба закона и последующие попытки запретить работорговлю, избранные члены палаты общин оказались намного чувствительнее и отзывчивее к общественному мнению, чем наследственные пэры палаты лордов. Из-за оппозиции таких членов палаты, как госсекретарь по внутренним делам лорд Сидни и председательствовавший на дебатах лорд-канцлер Эдвард, лорд Турло, закон прошел 10 июля лишь с существенными поправками и с перевесом всего в два голоса[439]. После одобрения на следующий день королем он стал Актом о работорговле.
С конца 1780-х Эквиано с большим интересом следил за развитием аболиционистского движения в печати и в парламенте, присоединяясь к дискуссии, когда представлялась возможность. При этом его общественная идентичность развивалась сообразно веяниям времени. Хотя в частной жизни даже после публикации автобиографии он продолжал оставаться Густавом Васой, но в течение двух лет между увольнением из проекта переселения черных бедняков в марте 1787 года и публичным заявлением в апреле 1789 о том, что он родился в Африке, Эквиано постепенно обретал свою африканскую идентичность. И по мере формирования этой общественной идентичности, он все больше признавался выразителем интересов британцев африканского происхождения.
Подобно всем нам, Эквиано из множества доступных позиций субъекта выбирал ту или те, что лучше всего подходили аудитории или аудиториям, к которым он обращался. В разное время он мог говорить или писать как уроженец Африки или африканец диаспоры, как афробританец, британец, христианин или обладатель сразу нескольких из этих идентичностей. Точно так же и мы одновременно являемся родителями для своих детей и детьми для своих родителей, и хотя наша позиция субъекта меняется, сами мы остаемся всё те же. Каждый из нас обладает перекрывающимися идентичностями, одна или более из которых преобладают в различных ситуациях. Искусные писатели умеют менять позицию, выделяя отдельные стороны своей идентичности, чтобы наилучшим образом воздействовать на читателей или слушателей. Частные и публичные письма, рецензии и петиции, написанные и опубликованные Эквиано в 1787 и 1788 годах, демонстрируют, как совершенствовались его навыки публициста.
15 декабря 1787 года имя Густав Васа появилось рядом с еще девятью подписями под «Благодарственным адресом сынов Африки преподобному Грэнвиллу Шарпу, эсквайру». Только Кугоано и еще один человек поставили оба имени – африканское и рабское – под этим «выражением признательности за благое и верное служение ради нас и за человеческое сострадание к нашим братьям и соплеменникам, преступно удерживаемым в неволе». Заверяя Шарпа в своем чаянии, дабы его «ценные труды» были «собраны и сохранены», самочинные «сыны Африки» именовали себя «представителями или потомками много претерпевших африканцев» (329, 328). Так что африканская самоидентификация диаспоры была столь же неподдельной, как у уроженцев Африки.
Изменение самоидентификации Эквиано по мере того, как он вступал в печатную войну за запрещение работорговли, заметно по четырем его книжным рецензиям, опубликованным в первой половине 1788 года в
Эквиано вступил в нее, в течение недели бросив вызов на страницах
Эквиано обращает против Тобина его собственную риторику. Убежденный расист, Тобин утверждал, что черные являются людьми менее, чем наполовину, поскольку не способны испытывать чувства той же силы, что белые. Для Эквиано же именно Тобин, а не черные, демонстрирует «безжалостное варварство»: ведь «если вам так нравится сечь других, это лишь доказывает, что вы сами заслуживаете порки. Разве не написано в 15-й главе Книги Чисел, в стихах 15 и 16, что «закон один и одни права да будут для вас и для пришельца, живущего у вас»? Далее Эквиано вопрошает:
На каком основании, сэр, вы лишаете их всеобщего права, дарованного нам всем нашим Общим и Всемогущим Законодателем? Почему отрешаете от благ, на кои имеют они столько же прав, что и вы? Почему обращаетесь с ними так, будто чувствования их отличны от ваших? Цивилизованность ли служит оправданием для попрания естественной справедливости? Нет. Может быть, религия? Нет. Ведь суть ее – всеобщее благожелательство, а ее великий принцип – поступать с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами – с белыми, как с черными, ведь все они дети одного родителя. Преступающие же сей священный долг, и здесь, мистер Комментатор, вы, полагаю, попались, не превосходят ни существ, в коих нет разумения, ни животных, кои погибают. (330)
В его рецензии Тобин-джентльмен благодаря собственным действиям и высказываниям превращается в Тобина-животное. Эквиано называет его лжецом, получающим удовольствие от вранья: «Из собственного пребывания в Вест-Индии должно быть хорошо ведомо вам, что факты, сообщаемые преподобным мистером Рэмси, правдивы; и истине вопреки вы их отрицаете. Подлинно, что дурного дела держитесь, ложью укрепляя руку угнетателя» (330). Проклиная Тобина и его сторонников – защитников рабства, Эквиано выступает гласом Божьим и тем самым переворачивает сложившееся соотношение сил между белыми и черными:
Припомните, сэр, что сказано вам в стихе 17 главы 19 Книги Левит: «Не понесешь греха за соседа своего»[441]; и я убежден, что не избежать вам мук совести, если только не посчастливилось вам не обладать ею вовсе; и помните, что и угнетатель, и угнетаемый – оба в справедливых и ужасных руках Божьих, который говорит: «Мне отмщение, и аз воздам» – воздам угнетателю и оправдывающему угнетение. Как же ужасна будет судьба ваша? Обдуманные и мучительные наказания, бесчеловечные по сути своей, к коим прибегает варвар-плантатор или еще более страшный варвар-надсмотрщик, покажутся нежностью по сравнению с порожденной ими яростью гневного, но справедливого Господа! который, и я нисколько в том не усомнюсь, многих из темной расы вознесет к веселью Небесному, а белого угнетателя низринет в долину скорби, где тщетно станет он вопиять хотя бы о капле влаги! (330—31)
После призывов к божественной силе о проклятии безнравственного Тобина Эквиано обращается к личному опыту, чтобы подорвать доверие к его рассказам об обращении с рабами в Вест-Индии: «Я знаю, что обратное сказанному можно увидеть на любом из островов, на которых мне пришлось побывать, а я посетил их не менее пятнадцати. Но кто бы стал спорить с таким отъявленным лжецом? Кто же поверит вам? Вы скажете, что желали бы говорить правду, но вынуждаете прибегнуть к грубому языку и сказать, что лжете вы быстрее, чем дьявол успевает слушать». Эквиано расчетливо привлекает читателей в союзники в войне с Тобином: «Публика может вместе со мной засвидетельствовать, что вы никто иной, как злонамеренный клеветник, порочащий честных, трудолюбивых и униженных людей!» (331).
Еще расчетливее Эквиано заключает рецензию ответом на пылкие тирады Тобина по вопросу межрасовых половых связей, намекая, что лицемерный Тобин может не только сам быть причастен к этой практике, но и являться плодом такой связи: «Так не благороднее ли, сэр, допустить распространение среди нас лиц, темнотой, быть может, несколько превосходящих ваше, нежели мириться с потоком этих мерзостей[442]? и применить действенное средство – освободительную политику – против зла, источник коего прослеживается до некоторых богатейших наших плантаторов и кое могло запятнать чистоту даже вашей собственной непорочности?». Читатели Эквиано могли бы припомнить, как ранее Рэмси упоминал о «некоторых весьма близких черных и желтых родственниках» Тобина.[443] Ответ Эквиано на беспокойство Тобина о нарушении в Англии расовой чистоты кажется специально рассчитанным на то, чтобы привести его в бешенство:
А для начала почему бы не допустить смешанные браки и внутри страны, и в колониях? И не поощрять открытую, свободную и благородную любовь, направляемую одним только всеохватным планом Природы и подвластную лишь нравственным добродетелям без различия цвета кожи?.. Сам Моисей, древний, премудрый и вдохновенный деятель… собственным примером учредил браки с чужестранцами. И Господь узаконил их, покарав Аарона и Мариам за то, что противились браку брата своего с эфиоплянкой[444].Так прочь же ваши узколобые и безрассудные представления, будто следует силою закона запрещать то, что стало бы национальной гордостью, национальной силой и выражением национального достоинства – смешанные браки! (332)
Эквиано заканчивает рецензию голосом евангелиста Иоанна, грозя Тобину с позиции высшего человеческого авторитета: «Посему, если я приду, то напомню о делах, которые он делает, понося нас злыми словами» (3 Ин. 1:10). Заключается рецензия ироничной подписью: «Ваш пылкий слуга, Густав Васа, эфиоп и бывший королевский комиссар для африканского поселения» (332). Очевидно, что «эфиопом» он называет себя из-за положительных библейских коннотаций такой самоидентификации. Будучи «эфиопом», он является для читателей «чужестранцем», но именование себя «бывшим королевским комиссаром» напоминает, что в этом королевстве он еще и их соподданный. И он действительно «пылок», но не той пылкостью, какую Тобин желал бы видеть в своих рабах, а содержанием и языком, редкими для написанного позднее «Удивительного повествования». Как большой писатель, Эквиано был еще и большим
Однако в 1788 году он не был расположен к умеренности. Продолжая выступать от имени «Густава Васы, эфиопа и бывшего королевского комиссара», спустя неделю после атаки на Тобина он переключился на его «приятеля» Тёрнбулла. В письме «мистеру Гордону Тёрнбуллу, автору "Оправдания рабства негров”», как и Кугоано с Кларксоном до него, Эквиано называет Тобина «кратким комментатором» (330-32). Он даже использует и перерабатывает пассаж из «Размышлений и чувств» Кугоано, уподобляя Тёрнбулла и Тобина язычнику Деметрию из Нового Завета: «Вы и приятель ваш, Дж. Тобин, краткий комментатор, напоминают мне серебряника Деметрия, увидавшего ремесло свое в опасности, с тем отличием, однако, что ваше ремесло не столь невинно и извинительно, как изготовление храмов Артемиды, ибо хотя занятие это и нечистое, но, по крайней мере, оставляет тела людей свободными, в то время как ваше – порабощает не одну только душу, но и тело, принося собратьев ваших на алтарь наживы» (ЗЗЗ).[445]
В письме Тёрнбуллу, тоже напечатанному в
Эквиано предлагает себя в «очевидцы» ужасов рабства и свидетели защиты Рэмси: «Я знаю, что многие из приведенных им фактов правда, а многие другие, еще более чудовищные, если только такое возможно, я наблюдал лично и воспринимал собственными органами чувств; и если бы пришлось мне перечислить хотя только собственные страдания в Вест-Индии, которые я когда-нибудь, возможно, еще предложу вниманию публики, их отвратительный перечень оказался бы слишком длинным, чтобы в него поверить» (333-34). Чтобы опровергнуть «гипотезу [Тёрнбулла], будто негритянская раса есть низшая порода человечества», он просто советует «глупцу» Тёрнбуллу прочесть в Дея. 17:26: «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли и т. д.» (334).
Эквиано ссылается на Писание, словно Библия недвусмысленно поддерживает позицию аболиционистов. К сожалению, это был не так, что и показал преподобный Реймунд Харрис с большим искусством и ясностью в 214-страничном «Библейском исследовании законности работорговли», вышедшем в Ливерпуле в начале 1788 года. Помещая 28 апреля 1788 года в
Хотя Харрис был не первым, кто прибег к библейским прецедентам для защиты этой позиции, ему лучше всех удалось вынудить многих оппонентов, включая Рэмси, либо признавать, хотя бы неявно, что буквальное прочтение Писания не соответствует позиции аболиционистов, либо переходить на личности, чтобы отвлечь внимание от логики подобных аргументов.[446] Рецензия Эквиано иллюстрирует трудности, с которыми столкнулись оппоненты Харриса. Самое большее, что позволил себе Эквиано в нападках на личность автора, было именование его «адвокатом почтенного комитета компании купцов, торгующих с Африкой» (337). Как признавал Эквиано, в конце апреля ставки в дебатах о запрете работорговли были выше, чем в те времена, когда он писал рецензии на Тобина и Тёрнбулла и когда ни Тайный совет, ни палата общин еще не приступили к своим расследованиям: «Рабство ныне столь разрослось, что мы смотрим на покупку и продажу негров не как на тайную коммерцию или пиратство, а как на открытую публичную торговлю, поощряемую и поддерживаемую парламентскими актами. Будучи противной религии, торговля эта должна считаться национальным грехом, и как таковая может привести лишь к последствиям, не вызывающим ничего, кроме содрогания. Да проявит Господь милость, дабы могли мы раскаяться в этом омерзительном преступлении, пока еще не слишком поздно!» (337).
Чтобы переманить Святого Павла от Харриса на сторону аболиционистов, Эквиано пришлось отстаивать расширенное толкование Библии, которое протестанты обычно ставили в вину Римско-католической церкви и особенно иезуитам. Вместо буквального прочтения того, что Святой Павел говорит о рабстве,
Эквиано призывает исходить из «общего смысла» его писаний и того, что он «ясно дает понять» и «подразумевает» (338). Эквиано оставалось лишь допустить, что Святой Павел мог ставить политические соображения выше моральной ясности:
Святой Павел в своих посланиях предписывал слугам повиноваться и не скорбеть о своем преходящем положении. Ибо заяви он, в противность этому, об абсолютной беззаконности рабства, хотя бы и установленного и разрешенного законами светской власти, тем самым он скорее посеял бы смуту, а не побудил к перевоспитанию: среди множества рабов оказалось бы больше жаждущих счастья тленного, а не духовного; и все же из намеков, следующих сразу после этого, видно, что он считал оскорбительным для славы христианства, чтобы люди, искупленные бесценной кровью Христовой, почитались за рабов и имущество своих собратьев. (338)
При других обстоятельствах, полагает Эквиано, Святой Павел определенно осудил бы рабство: «Не приходится сомневаться, что если бы в странах, где проповедовал Павел, христианство поддерживалось светскими властями, как в наше время в нашем королевстве, он бы убеждал, увещевал и заставлял хозяев, прибегая к самым сильным аргументам, как и в случае с Филимоном, обращаться со своими бывшими рабами больше уже не как с рабами, но выше рабов, как с братьями возлюбленными[447]. Пусть же Господь раскроет вам глаза, доколе можно говорить: “ныне”[448], чтобы дать вам верно видеть[449], прежде нежели отойдете и не будет вас»[450] (338). Святой Павел, каким его изображает Эквиано, звучит ранней версией самого Эквиано и других – не приемлющих рабства, но по практическим соображениям предпочитающих говорить только о неприятии работорговли.
Не все рецензии Эквиано были отрицательными, и он уже начинал превращаться в знаменитость. В
Густав Васа, обратившийся от имени угнетенных соплеменников с письмом к автору известной поэмы о Человеколюбии, в которой несколько страниц посвящено обсуждаемому ныне повсеместно предмету-работорговле, несмотря на причудливость своего имени, действительно является эфиопом, проживающим ныне в столице и родившимся в стране Ибо, дважды похищенном англичанами и дважды проданным в рабство. С тех пор он успел побывать королевским комиссаром для африканского поселения, а также, обладая безупречной нравственной репутацией, не раз отметиться злободневными выступлениями в различных газетах, выказывая ум ясный и твердый.
Участвуя в аболиционистских дискуссиях, Эквиано не ограничивался книжными рецензиями. Как только в Тайном совете и парламенте был поднят вопрос о работорговле, он стал искать способы принять участие в обсуждении. 13 февраля 1788 года, через два дня после того, как король выпустил указ Тайному совету, Эквиано воспользовался страницами
Пусть Небеса сделают вас тем, кем вам надлежит быть, распространителями света, свободы и знания, несущими их в самые отдаленные уголки земли; и тогда настанет слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение:[451] слава, честь, мир и т. д. каждой душе, делающей доброе;[452]британцам же прежде всего (ибо им проповедовано Евангелие), а также и всем прочим народам: и тому истинно бессмертному и прославленному защитнику нашей свободы, Грэнвиллу Шарпу, эсквайру, филантропу и воистину преподобному Джеймсу Рэмси, а также заслуживающему всяческого почитания сообществу джентльменов, именующих себя «Друзьями» и прилагающих все силы для того, чтобы сломить ненавистное ярмо рабства и облегчить тяжкую ношу угнетенных негров… Да продлит страх Господень их дни и прославит память их, и умножит число их, и ответит на их чаяния радостью – за сострадание бедным африканцам, коих низкие люди почитают за вьючных животных.[453] (334-35)
Обращение подписано «Эфиоплянин», но мы знаем, что автором был Эквиано и что он желал говорить от имени всех черных британцев. Такое же письмо появилось 21 февраля в
Не оставляя попыток повлиять на членов Комитета по торговле, Эквиано сумел 21 марта обратиться через их головы с «петицией от имени моих африканских собратьев» к королеве Шарлотте, прося об ее и короля Георга III вмешательстве в дело на их стороне:
Ее Королевскому Величеству
Мадам,
Хорошо известные благодетельность и человеколюбие Вашего Величества придают мне смелости воззвать к вашему королевскому присутствию в надежде, что малоизвестность моя не помешает Вашему Величеству обратить внимание на страдальцев, за коих выступаю ходатаем.
Я не ищу вашего королевского сострадания к моим собственным несчастьям, они хотя и были немалыми, отчасти уже забыты. Молю же я о сочувствии Вашего Величества к миллионам моих африканских собратьев, стонущих под игом тирании в Вест-Индии.
Гнет и жестокость, преследующие несчастных негров в этих краях, дошли наконец до сведения британских законодателей, в настоящее время рассматривающих способы к их умягчению; даже некоторые хозяева рабов ходатайствовали перед парламентом о прекращении рабовладения, руководствуясь убеждением, что оно столь же невыгодно, сколь и неправедно, а что бесчеловечно,™ всегда должно быть и неблагоразумно.
Правление Вашего Величества до сих пор всегда отличалось частными актами милосердия и щедрости, и несомненно, что чем сильнее страдания, тем больше нужда в сочувствии Вашего Величества и тем больше радости принесет Вашему Величеству руководство действиями, способствующими их облегчению.
Поэтому осмеливаюсь, милостивая Королева, умолять о вмешательстве вашем и вашего королевского супруга в судьбы несчастных африканцев; уповаю, что благорасположенным вмешательством Вашего Величества может быть положен конец их несчастьям и что положение их от совершенно животного, в кое они низвергнуты ныне, может возвыситься до состояния людей[455], допущенных к благоденствию под сенью счастливого правления Вашего Величества; дав счастье миллионам, Ваше Величество испытает глубокую душевную радость и будет вознаграждено благодарственными молитвами и их самих, и их потомков.
Так пусть же всеблагой Создатель прольет на Ваше Величество и на Королевскую семью все благословения этого мира и всю полноту блаженства, которое божественное откровение обещает нам в будущем.
Вашего Величества самый покорный и преданный слуга
Густав Васа, угнетенный Эфиоп
№ 53, Болдуине Гарденс (329)
С петицией по такому же поводу обращался к королеве в 1783 году Бенезет.
Эквиано продолжал следить за законодательной судьбой закона Долбена, в том числе и публично. 19 июня 1788 года, на следующий день после того, как закон одобрила палата общин, в
Когда лорд Сидни выступил в палате лордов против закона Долбена, «Густав Васа, африканец» ответил ему в номере
достигли побережья Сьерра-Леоне в самом начале сезона дождей. В это время года возделывание земли невозможно, поэтому их припасы подошли к концу прежде, чем они смогли воспользоваться плодами земледелия, не удивительно, что многие из них, а особенно ласкары, обладающие телосложением весьма хрупким и теснившиеся на кораблях с октября по июнь в упомянутых условиях, оказались так истощены за этот период, что не надолго его пережили. Что же касается выживших африканцев, для их усердия просто не нашлось объекта приложения; и разумеется, мой лорд, они выказывали значительно меньшее желание отправиться в Вест-Индию, нежели оставаться голодать в Сьерра-Леоне.
Он повторил предложение лично свидетельствовать в парламенте: «Если когда-либо сочтут необходимым пригласить меня для сей цели, я мог бы представить неопровержимые доказательства вышеприведенных фактов и многих других примеров угнетения и несправедливости, и не только касательно экспедиции в Сьерра-Леоне, но и работорговли в целом» (341-43).
15 июля, через пять дней после того, как проект Долбена обрел силу закона,
Участие Эквиано в аболиционистских дебатах 1788 года не осталось незамеченным. К марту он стал уже настолько известным комментатором, что один из корреспондентов
Известность Эквиано привела также к тому, что его имя упоминалось в затянувшейся на целый год дискуссии между анонимными корреспондентами
11 июля Гражданину бросили вызов несколько оппонентов, включая Христианина, возразившего, что если цепь бытия именно такова, какой ее рисует Гражданин, то есть
подразумевает существование высшей и низшей расы, то должна быть и граница, отделяющая низшую часть высшей расы от высшей части низшей. Поэтому если высшая и низшая расы существуют, то низшие белые и высшие черные должны различаться интеллектом и способностью к нравственному улучшению. Вообще-то я далек от мысли, что Гражданин представляет низшую разновидность белой расы; я бы даже сказал, что это весьма уважаемая личность. Однако же, принимая во внимание всё, что появляется под его именем, я бы не побоялся выставить против него вашего черного корреспондента, Густава Васу, и предоставить публике самой судить, кто же из них двоих имеет больше оснований именоваться человеком.
В подтверждение своей позиции Христианин цитирует Рэмси. 19 июля критики Гражданина – Бенезет мл., Человеколюбие, Мэтт. Добряк[459] и Христианин – получили от него ответный удар. О Христианине, он говорит: «Не стану ни завидовать этому джентльмену, развлекающемуся поучениями, кои выуживает из выступлений мистера Рэмси и Густава Васы, ни отрывать его от этого занятия… Даже если бы и решился я признать некоторые достоинства за Густавом Васой, Игнатием Санчо и прочими, это не больше доказывало бы равенство, нежели свинья, обученная приносить визитные карточки, письма и т. п., доказывала бы, что она уж более не свинья, а какое-то иное животное. Что же до желания Христианина выставить против меня первого из этих черных, могу лишь заверить, что мне не достанет ни любопытства, ни честолюбия, чтобы встретиться с ним или его приятелем; и коли принужден буду отклонить вызов, то под влиянием чувств, совершенно противоположным боязни».
Прямая атака на Рэмси и его друга Эквиано заставили 11 сентября и его самого броситься в бой. Укрывшись за именем Джорджа Фокса, основателя Общества Друзей, Рэмси высмеивает сравнение, к которому прибег в отношении Эквиано Гражданин: «Бедный Васа в облике свиньи вынужден придти в забеге последним». Но он не сомневается, что Эквиано и сам сможет постоять за себя в состязании с Гражданином. Даже скептик Гиббон, предполагает он, принял бы сторону Васы: «Вы задеты предложением выставить вас против Густава Васы. Было время, когда его предков равным образом оскорбило бы предложение быть выставленными против европейских дикарей. Что ж, «раз уж вы христианин… я не стану прибегать к вашим издевательским приемам или выражать малейшее сомнение в ваших дарованиях, которые я искренне уважаю, и предлагаю определить, кто же из вас ниже, с помощью вашего «любимого Гиббона», выслушав ваше и Васы самое разумное исповедование своей веры».[460]
Сам Эквиано решил не вступать с Гражданином в словесную дуэль, происходившую в
Глава двенадцатая
Делая свою жизнь
Эквиано напряженно следил за тем, как в течение 1788 года разворачивается аболиционистское движение, и по мере возможности поддерживал его в личном общении и в прессе. Он понимал, что истории раскаявшихся рабовладельцев, врачей и капитанов невольничьих кораблей постепенно перетягивают симпатии общества на сторону аболиционизма, видел, какое впечатление производят на законодателей яркие свидетельства о жестокостях работорговли, и не мог не заметить, как велик спрос на любые сведения о работорговле. Но самое главное, Эквиано осознал, что именно он мог теперь дать делу аболиционизма то, в чем оно нуждалось больше всего и чего так ждали читатели – историю от лица жертвы.
На протяжении долгих лет формировались связи Эквиано с аболиционистами – через дружбу с Рэмси, близость к Шарпу и участие в проекте по переселению черных бедняков. Последние месяцы он провел, защищая свою репутацию, утверждаясь в качестве участника публичных дискуссий о запрещении работорговли и отшлифовывая собственную африканскую идентичность. Он овладел искусством саморекламы и обзаведения правильными врагами, своим успехом навлек на себя нападки Гражданина, чьи комментарии, наперекор намерениям автора, лишь подогрели интерес к личности его африканского оппонента. Внимание, уделенное ему Гражданином, свидетельствовало о признании его роли ведущего черного аболициониста. Доводы о литературных способностях и достижениях людей африканского происхождения и, следовательно, недопустимости их порабощения нуждались в подкреплении голосом самих черных, а статус Эквиано в черной общине указывал на то, что это должен быть именно его голос.
Возможно, он уже приступил к работе над автобиографией, когда писал в конце февраля 1788 года, что «если бы пришлось перечислить хотя бы только собственные страдания в Вест-Индии, рассказ о которых я, быть может, когда-нибудь еще предложу вниманию публики, их отвратительный перечень оказался бы слишком длинным, чтобы в него поверить», а в ноябре он уже искал покупателей для своей будущей книги. Из записки, адресованной Джозайе Веджвуду, видно, что они к тому времени были близко знакомы: «Достойный сэр, выражаю вам свое почтение и молю простить дерзость, с коей обращаюсь за поддержкой, а именно по поводу возможности видеть имя ваше среди других своих достойных друзей. Чем Вы чрезвычайно обяжете своего скрм. слг., всегда готового к Вашим распоряжениям. Густав Васа, Африканец (345-47).[462] Объявление о подписке стало первым известным примером, когда Густав Васа представляется как Олауда Эквиано, и заслуживает того, чтобы привести его здесь полностью, так как показывает, насколько хорошо понимал Эквиано стратегию книгоиздания еще почти за пять месяцев до того, как «Удивительное повествование» увидело свет:
Повествование содержит следующие разделы:
Наблюдения автора в своей стране и среди различных народов Африки; с рассказом об обычаях и традициях, религии, брачных обрядах, сельском хозяйстве, постройках и т. п. – Его рождение – О том, как они с сестрой были похищены и как неожиданно снова встретились в Африке – Его изумление при виде океана, корабля, белых людей, всадников на конях и разнообразных предметов, замеченных в первый приезд в Англию, в особенности же снегопада – Рассказ о пяти годах военных действий под командованием адмирала Боскауэна и т. д. с 1757 года и до заключения мира в декабре 1762 – О том, как сразу после этого был он отослан в рабство в Вест-Индию – Об обращении с неграми и применяемых к ним жестоких наказаниях – О том, как ему удалось обрести свободу – О том, как сбылись пять знаменательных снов, или видений; особенно же перед кораблекрушением в 1767 году и при спасении одиннадцати несчастных в море в 1774 и т. д. – О поразительном обращении к вере в ИИСУСА ХРИСТА и стараниях обратить индейского принца – О различных приключениях на море и на суше с 1777 года и до сего времени, и т. д. и т. п.
УСЛОВИЯ
I. Книга будет искусно отпечатана на хорошей бумаге, индуодецимо, или в карманном формате[463], в двух изысканных томах.
II. Цена для подписчиков семь шиллингов в переплете или шесть шиллингов без оного[464]; половина уплачивается при подписке и другая при доставке, имеющей быть ранней весной.
III. Некоторое число экземпляров может быть напечатано на бумаге высшего качества, при внесении скромного аванса. Посему просим леди и джентльменов, желающих получить книгу на бумаге указанного качества, благоволить означить сие при подписке.
IV. В I томе будет дан изящный фронтиспис с портретом автора.
ПОДПИСКА
Мистер [Джон] Мюррей, Флит-стрит; мистеры [Джеймс] Робсон и [Уильям] Кларк, Бонд-стрит; мистер [Локьер] Дэвис, против постоялого двора Грэя, Холборн; мистеры [Джон] Шепперсон и [Томас] Рейнольдс, Оксфорд-сторит; мистер [Джеймс] Лэ-кингтон, Чизуэлл-стрит; мистер [Дэвид] Мэтьюс, Стренд; мистер [Дэвид или Джон] Мюррей, Принс-стрит, Сохо; мистер Тэйлор и К0 Саус Арч, Королевская биржа; мистер Томсон, Литл Патни-стрит, Голден Сквер; мистер [Уильям] Гаррисон, № 154, Боро; мистер Хэллоуэлл, Кокхил, Рэтклиф; мистер [Уильям?] Баттон, Ньюинг-тонская дорога; мистер Бёртон, за Ручьем, Чатем; а также у книгопродавцев в Дувре, Сэндвиче, Эксетере, Портсмуте и Плимуте.
В восемнадцатом веке авторы, желавшие напечатать первую книгу, сталкивались с такими же трудностями, что и авторы века двадцать первого. Эквиано издал свою книгу, прибегнув к публичной рекламе и свободной продаже через книготорговцев. В то время термин «книготорговец» применялся как к издателям, так и к оптовым и розничным продавцам книг, чьи функции на практике часто пересекались. Но чтобы приступить к продаже книги, автору надо было сперва раздобыть средства на ее производство. Обычно никто из участников книжного рынка не горел желанием вкладываться в первую книгу неизвестного автора, особенно если тот намеревался сохранить на нее права. Разумеется, если честолюбивый автор располагал достаточными средствами, он мог рискнуть, профинансировав издание самостоятельно, в противном же случае приходилось искать другие источники рискового капитала.
Традиционным способом сбора необходимых средств была продажа по подписке, когда подписчики обязывались выкупить книгу после выхода из печати. Агентами амбициозного автора с успехом выступали книготорговцы, принимая подписку и, вероятно, получая определенную комиссию. Подписчикам, согласившимся уплатить аванс, обычно обещали книгу дешевле, чем она будет продаваться в книжной лавке. С перечнем подписчиков, служащим гарантией сбыта, новичок принимался за поиски книготорговца-издателя, который напечатал бы книгу, приняв на себя издержки производства с прибавлением небольшой суммы за приобретение авторских прав. Если оказывалось, что спрос на книгу существует и помимо подписки, такой самоиздающийся автор мог рассчитывать на надбавку за права. Продавая права на книгу, автор тем самым отказывался и от роялти, то есть доли в будущих продажах. И что еще немаловажно, расставаясь с авторскими правами, он утрачивал контроль как за содержанием книги, так и за ее производством. Автор больше уже не имел законной возможности пересматривать текст для переизданий или участвовать в подборе иллюстраций или иных дополнительных материалов, если бы таковые понадобились для публикации.
В Англии начинающие авторы печатались по подписке еще с начала семнадцатого века, однако к концу восемнадцатого эта практика почти изжила себя, будучи сопряжена с большой опасностью злоупотреблений. Слишком многих предполагаемых покупателей постигало разочарование оттого, что обещанная книга так никогда и не появлялась на свет. Но куда выше оказывался риск, если автор или книготорговец просили аванс, и подписчики соглашались на это нечасто.[465] В 1775 году книготорговец Джон Мюррей в письме, касающемся подписки с авансовым платежом, замечал: «Сей способ (прежде весьма распространенный) ныне пользуется столь дурной славой, что малейший намек на него способен поставить под сомнение все предприятие».[466] Между 1768 и 1795 годами Мюррей осуществил по меньшей мере 1043 издания, и «Удивительное повествование» стало одним из всего лишь 25 вышедших по подписке.[467] Если авторам удавалось уговорить подписчиков оплатить авансом хотя бы часть стоимости книги, они сами покрывали производственные издержки, находили агентов-книготорговцев для распространения и обычно продавали им свои права. В отличие от подавляющего большинства авторов восемнадцатого века, Эквиано не только просил у подписчиков частичный авансовый платеж, так как, без сомнения, нуждался в средствах на жизнь и для издания книги; но, что еще необычнее, он решил не расставаться с авторскими правами даже после того, как книга завоевала популярность, о которой он мог только мечтать.
Судя по всему, подписка была единственным доступным Эквиано источником средств для издания автобиографии. Издатели и продавцы, к которым он обращался, чтобы договориться о приеме подписки и последующей продаже книги, должны были испытывать понятное нежелание более существенно вкладываться в не слишком опытного автора. Издательскую и распространительскую сеть SEAST, он, скорее всего, напрямую использовать не мог. Недоступно ему было, по всей видимости, и финансирование от SEAST, несмотря на идейные и личные связи с движением и на то, каким сильным аргументом против работорговли могла стать его книга. Эквиано даже публично выражал недовольство казначею SEAST, банкиру Сэмюэлу Хору, повторив претензии и в «Удивительном повествовании».
По этим причинам Эквиано, должно быть, и не рассматривал иных источников финансирования, кроме подписки. Хотя книг он до сих пор не издавал, газетные публикации принесли ему известность среди потенциальной аудитории, и, когда книга увидела свет, он решил не отдавать авторские права книготорговцу-издателю за невысокую цену. Он был достаточно уверен, что автобиография станет хорошо продаваться, чтобы сделать ставку на самостоятельное издание, не отказываясь от возможных будущих доходов. По меньшей мере трое из его агентов-книготорговцев – Джеймс Лэкингтон, Томас Бёртон и Джон Парсонс – разделяли эту уверенность. Каждый из них лично подписался на шесть экземпляров, без сомнения рассчитывая распродать и книги, полученные в уплату за выполнение агентских функций. Другой книготорговец, Чарльз Дилли, подписался на две книги, хотя и не являлся его агентом. В число 311 первоначальных подписчиков Эквиано входило немало и других участников книжного рынка: Джон Абрахам, Джон Элмон, Томас Беллами, Томас Бенсли, Томас Бентли, Томас Дики, Роберт Хантли, Уильям Джастине, Уильям Мэсси, Уолтер Роу, Джон Симко, Джон Уэбл и Чарльз Вуд, а «мистером У. Баттоном» мог быть агент-книготорговец Уильям Баттон. Упоминание же в объявлении о «книгопродавцах в Дувре, Сэндвиче, Эксетере, Портсмуте и Плимуте» свидетельствует о том, что Эквиано и эти книготорговцы рассчитывали на успех книги в южной Англии, особенно там, где у автора имелись хорошие флотские и личные связи.
Даже подписчикам, получавшим книгу со скидкой, за семь шиллингов в переплете (шесть без переплета), «Удивительное повествование» Эквиано обходилось довольно дорого для «индуодецимо, или карманного формата… в двух элегантных томах». Джон Мюррей за такие же двухтомники обычно просил шесть шиллингов.[468] Подписчики могли заказать и книгу на бумаге высшего качества по неуказанной более высокой цене. В последней четверти восемнадцатого века карманный размер, обычно использовавшийся для романов, мемуаров и других произведений, рассчитанных на относительно широкую аудиторию, был популярным и в то же время выгодным для издателя форматом.[469]
Поделиться книгой: