Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам

Это дело Шарп выиграл без рассмотрения, однако полученный опыт побудил его добиваться окончательного судебного решения, которое бы преодолело мнение Йорка-Толбота от 1729 года. Ожидая подходящего случая, Шарп опубликовал опровержение Йорка и Толбота – «Представление о несправедливости и пагубности снисходительного отношения к рабству, а равно и допущения малейшего покушения на владение человеческими существами в Англии» (1769), – где порицал лицемерие американских колонистов, практиковавших рабство и, вместе с тем, осуждавших политические притеснения. О вмешательстве Шарпа на стороне Стронга очень скоро стало известно лондонской афробританской общине, которая привлекла его к делам о похищении Мэри Хилас в 1766 и Томаса Льюиса в 1770 годах, и оба были спасены физически и юридически благодаря усилиям Шарпа. Тем не менее, ни одно из этих дел не завершилось тем, к чему он стремился – окончательным решением суда, отменяющим сам институт рабства. Однако долго ждать подходящего случая ему не пришлось.

В 1771 году в Лондоне от бостонского таможенного чиновника Чарльза Стюарта сбежал раб Джеймс Сомерсет. Стюарт привез его из Массачусетса в Англию в 1769 году. 26 ноября 1771 года Стюарт поймал Сомерсета и собирался вывезти из страны на судне, отправлявшемся на Ямайку под командованием капитана Джона Ноулза. Как только через черную общину о деле Сомерсета стало известно Шарпу, он начал действовать. Через два дня после того, как Сомерсет был схвачен, Шарпу с несколькими сподвижниками удалось уговорить Уильяма Мюррея, 1-го графа Мэнсфилда и лорда главного судью Королевской скамьи (высшего суда общего права в Англии) издать судебный приказ хабеас корпус, предписывающий капитану корабля доставить Сомерсета в суд. Шарп убедил нескольких адвокатов заняться делом Сомерсета бесплатно. Кроме того, от имени Сомерсета так же бесплатно выступал Фрэнсис Харгрейв, не имевший юридического образования, но составивший важный отчет о своей защите и сделавший впоследствии впечатляющую юридическую карьеру.

Джордж Дане. Портрет Грэнвилла Шарпа.

National Portrait Gallery, London

Возглавив в британских судах борьбу за отмену рабства, своей самой значительной победы Шарп достиг в 1772 году, когда Мэнсфилд постановил, что привезенных в Англию рабов нельзя принудительно возвращать в рабское состояние в колонии. Знакомый с Эквиано с конца 1770-х, Шарп подписался на два экземпляра «Удивительного повествования».

Пока лорд Мэнсфилд готовил решение суда[308], прорабовладельческое лобби, предвидя возможное поражение, пророчило ужасные последствия. В «Размышлениях вест-индийца по поводу так называемого негритянского дела, адресованных достопочтенному лорду Мэнсфилду…» (1772) Сэмюэл Эствик замечает, что если бы «решение было принято в пользу негра… известие об освобождении могло бы всколыхнуть и побудить к восстанию всю Америку, хотя, с другой стороны, положило бы конец их ввозу [в Англию], вследствие чего они могли бы с большей выгодой использоваться в колониях, к которым принадлежат»[309]. В то время Эствик жил в Англии и служил помощником барбадосского агента, представлявшего интересы плантаторов этой колонии.

Не все противники рабства видели в решении Мэнсфилда безоговорочную победу. Представляясь квакером, Бенджамин Франклин в анонимной заметке в London Chronicle от 20 июня 1772 года указывал, что самодовольное ожидание Британией всеобщего одобрения ее вердикта в пользу Сомерсета может не вполне оправдаться. В отношении рабства у американцев не было монополии на лицемерие: «Фарисейская Британия! Ты похваляешься освобождением единственного раба, коему посчастливилось достичь твоих берегов, в то время как твои купцы во всех твоих портах поощряются законом к продолжению торговли, посредством коей многие сотни тысяч ввергаются в рабство, не оканчивающееся даже с их смертью, ибо распространяется и на потомство!».

Поскольку Мэнсфилду не удалось заставить противоборствующие стороны уладить дело во внесудебном порядке, ему пришлось вынести официальное решение. Оно было оглашено 22 июня 1772, когда Эквиано уже находился на пути из Вест-Индии. Суд постановил, что собственник не имел права принудительно вывезти раба из Англии обратно в колонии.[310] Поскольку практика официальной записи устных постановлений Суда королевской скамьи появилась только в девятнадцатом веке, существует несколько различных изложений вердикта Мэнсфилда. Наибольшего доверия заслуживает, по-видимому, версия Кейпе-ла Лоффта, в то время студента юридического факультета Линкольне Инн. Получив в 1775 году право адвокатской практики, годом позже Лоффт опубликовал сборник отчетов о рассмотрении дел в Суде королевской скамьи. Согласно Лоффту, Мэнсфилд указал, что «в силу своей природы рабство не может быть постановлено ни по каким соображениям, будь то моральные или политические, а только лишь посредством положительного закона, который будет сохранять силу еще долго после того, как причины, обстоятельства и само время, когда он был принят, изгладятся из памяти. Рабство столь отвратительно, что поддержать его не способно ничто, кроме положительного закона».[311]

В постановлении Мэнсфилда Шарп увидел возможность перехода от отдельных схваток с рабовладельцами к войне, которая бы покончила на английской земле с самим рабством. Хотя Мэнсфилд, строго говоря, постановил лишь, что хозяин не мог задержать раба и вывезти против его воли из Англии и что раб мог получить судебный приказ хабеас корпус, препятствующий хозяину в исполнении его замысла, судебное решение повсеместно восприняли как запрещение рабства в Англии. Постановление не отменяло его де юре, но определенно расшатывало его де факто, однозначно отказывая собственникам в праве применять силу для отправки рабов в колонии. Утратив такую возможность, хозяева больше не могли уже отстаивать свое право собственности, поскольку на английской земле рабы по закону становились свободными в результате побега. В своих публикациях Шарп убеждал, что нельзя игнорировать следствия, вытекающие из этого постановления.

Известие о судебном решении стремительно распространилось в популярной и памфлетной печати, дав начало широкому обсуждению его возможных последствий. Защитники рабства признавали, что им больше не приходится рассчитывать на то, что британские суды и общество продолжат покорно принимать сам институт рабства. Эдвард Лонг, сторонник рабства, бывший плантатор, судья и ямайский правительственный чиновник, предупреждал, что решение означало, что «законы Великобритании не дают хозяину права истребовать, заточать и вывозить из королевства беглого раба. Иными словами, негр-раб, прибыв из колоний в Великобританию, становится свободным в силу самого факта».[312]

Лондонская афробританская община восторженно приветствовала решение Мэнсфилда. В выпуске за июнь 1772 года Gentleman's Magazine сообщал:

22 июня. Суд королевской скамьи вынес решение по делу раба Сомерсета, а именно, постановил, что хозяин его, мистер Стюарт, не имел права насильно удерживать его на судне или отсылать обратно на плантации. Лорд Мэнсфилд заявил по этому делу: «Единственный вопрос состоит в том, имеются ли достаточные основания для удержания раба? Если их нет, то он должен быть отпущен. Дело заключается в том, что раб самовольно покинул службу у своего хозяина и отказывался вернуться и продолжить служить ему во время пребывания его в Англии; вследствие чего по приказу хозяина был силой водворен на борт судна, где и удерживался с целью вывезти впоследствии за пределы королевства для продажи. Никогда не существовало у нас столь крайней степени владычества; ни один хозяин никогда не бывал вправе отправлять раба на продажу за границу за побег или по какой бы то ни было иной причине. Мы не можем утверждать, что означенные действия поддерживаются или одобряются законом королевства; следовательно, человек этот должен быть освобожден».

23 июня Morning Chronicle отметила, что выступление Мэнсфилда было «настолько осмотрительным, осторожным и лаконичным, насколько это вообще возможно». Далее газета описывала реакцию на постановление чернокожей части публики:

В суде вчера присутствовали несколько негров, пришедших на рассмотрение дела, столь знаменательного для их племени, и, когда решение суда было оглашено, они принялись кланяться с выражением глубокого уважения к судьям и пожимать друг другу руки, поздравляя с восстановлением человеческих прав и со своей счастливой долей, позволившей им дышать свободным воздухом Англии. Никакое зрелище на свете не могло бы приятнее подействовать на чувствительный ум, нежели радость, мгновенно озарившая темные лица этих бедняг.

Public Advertizer сообщала 25 июня, что черные британцы выражали свою благодарность и более вещественно: «В столице и за ее пределами открыта подписка среди многочисленной негритянской общины в видах поднесения Сомерсету пристойного подарка за столь благородное выступление в защиту естественных прав темной части человеческой расы».

После этого постановления из прессы совершенно исчезли объявления о продаже рабов и извещения о беглых, а также прекратились попытки применения колониальных законов о рабах, хотя они и без того уже стали редкостью в Англии.[313] В 1777 году Эдмунд Бёрк так воспринял решение Мэнсфилда: «Всякий ступивший на английскую землю, любой чужестранец, принявший лишь местное и временное обязательство верности[314], и даже негр-раб, проданный в колонии в согласии с парламентским актом, становится столь же свободен, как любой иной человек, дышащий одним с ним воздухом».[315] Основываясь на созданном Мэнсфилдом прецеденте, шотландский суд в 1778 году объявил рабство в Шотландии вне закона. Томас Хатчинсон во время вынесения постановления Мэнсфилда был губернатором Массачусетса, но бежал в Англию, когда разразились беспорядки. 29 августа 1779 года на обеде в доме лорда главного судьи Хатчинсон, теперь уже лоялист в изгнании, заметил Мэнсфилду, что «все американцы, привезшие черных [в Англию после постановления], отказались от своей собственности и либо согласились платить им жалованье, либо отпустили на свободу». «Его света.» ответил, что «в постановлении ничего не было сказано об освобождении, решение (то есть по делу Сомерсета) не шло далее определения, что хозяин не вправе насильно вывозить раба в другую страну и т. д.».[316] Однако многие тогдашние наблюдатели по обе стороны Атлантики ожидаемо толковали решение Мэнсфилда как практическую реализацию конституционного объявления рабства вне закона, представленного сэром Уильямом Блэкстоуном в чрезвычайно влиятельных «Комментариях к законам Англии» (1765–1769). Несколькими годами ранее Блэкстоун, первый Вайнерианский профессор права Оксфордского университета[317], излагал суть своих «Комментариев» в виде лекций. «Комментарии» Блэкстоуна до сих пор служат базой для нормативных ссылок по английскому общему праву и по развившейся на его основе правовой системе США.

Множество британцев, и особенно тысячи из них, имевшие африканское происхождение, восприняли решение Мэнсфилда как декларацию об освобождении. Героический статус Грэнвилла Шарпа в глазах черной общины был неоспорим. 3 августа 1779 года Игнатий Санчо послал экземпляр «Критических суждений мистера Шарпа по поводу рабства» своему другу, сопроводив замечанием: «Я считаю, [что с этим] согласится всякий, кто обладает человеческими чувствами»[318]. В недатированном благодарственном письме Шарпу десять чернокожих назвались «теми, кто считался рабами даже в самой Англии до того, как ваша помощь и труды сделали их свободными»[319]. Куобна Оттоба Кугоано, наиболее радикальный афробританский публицист восемнадцатого века, приветствовал постановление в более поздней версии своих «Размышлений и чувств по поводу зла, называемого рабством» (1791):

Когда в самом сердце британской свободы чудовище рабства своей властной лапой схватило человека [Сомерсета] за горло, замыслив ввергнуть в рабское состояние гнета и подчинения, это сочли преступлением по законам англичан, в чем и вынесли мудрое постановление наиболее выдающиеся и умудренные советники сей земли. И все это дело зиждется единственно на гуманном и неутомимом друге человечества, ГРЭНВИЛЛЕ ШАРПЕ, эсквайре, чье имя мы не устанем произносить с глубочайшим уважением и почтением. Благородное решение Достопочтенного лорда главного судьи МЭНСФИЛДА и участие, принятое в деле ученым Советником ХАРГРЕЙВОМ, суть вернейшие свидетельства добродетельного характера законов англичан.[320]

Не удивительно, что к 1770-м годам Эквиано тоже был осведомлен о роли Шарпа в подготовке решения Мэнсфилда и его репутации «известного филантропа» для черных. За несколько лет до того, как обратиться против института рабства, Эквиано попытался спасти черного собрата, которого собирались незаконно вывезти из Англии, чтобы ввергнуть в вест-индское рабство. В начале 1774 года, разочарованный поведением тех, «кто именуют себя христианами», Эквиано «решил уехать в Турцию и там окончить свои дни». Он «принялся за поиски хозяина и нашел капитана Джона Хьюза, командовавшего судном под названием Anglicama, которое снаряжалось на Темзе для рейса в турецкую Смирну. Я нанялся на него стюардом, а кроме того, рекомендовал в качестве кока очень смышленого черного, Джона Энниса». Прежде, чем попасть в Англию, Эннис много лет провел на карибском острове Сент-Кристофер в рабстве у Уильяма Киркпатрика, «с которым расстался по взаимному согласию» (257). К несчастью, подобно многим другим вест-индским белым, с которыми приходилось сталкиваться Эквиано, Киркпатрик не был человеком слова. В свои частые приезды в Англию он не раз сговаривался с капитанами ходивших на Сент-Кристофер кораблей, чтобы те схватили Энниса и вернули на Карибы. «Однако, как они ни старались, у них ничего не выходило. Теперь же, узнав, что Эннис находится на борту, он сам явился к нам на Юнион Стейрз [причал на северном берегу Темзы примерно в 3.5 милях вниз по течению от Вестминстерского аббатства], в Светлый Понедельник, 4 апреля, приплыв на двух верейках с шестью людьми, связал и силой увел его с корабля на глазах у всей команды и помощника, который нарочно задержал кока, когда тот, будучи предупрежден, пытался скрыться». Эквиано не без основания подозревал, что Киркпатрик сговорился с капитаном Хьюзом и его помощником, чтобы похитить Энниса. Они не сделали ни малейшей попытки вернуть ему свободу, а капитан даже не согласился выдать Эквиано почти пять фунтов жалованья, не выплаченного Эннису. Эквиано «оказался единственным другом, попытавшимся вернуть ему свободу, потому что на собственном опыте знал, каково ее лишиться». При первой возможности Эквиано выяснил название стоявшего ниже по течению корабля, где удерживали его друга, однако к тому времени он уже ушел.

Не сумев спасти Энниса, Эквиано стал искать юридические пути, чтобы не дать Киркпатрику скрыться из Англии в Шотландию. Добыв судебный приказ хабеас корпус, Эквиано с помощью судебного пристава установил наблюдение за местопребыванием Киркпатрика возле кафедрального собора Святого Павла. Ожидая подобных действий, Киркпатрик выставил дозорного и поместил у себя человека, выдававшего себя за него. Но Эквиано перехитрил Киркпатрика, выбелив лицо, чтобы его нельзя было узнать, и разработав «хорошо спланированную операцию», позволившую приставу арестовать Киркпатрика и на следующее утро доставить к судье. Однако, Киркпатрика из тюрьмы отпустили, поскольку он заявил, что «не содержит лицо [Энниса] в заключении». Потерпев неудачу в попытке освободить своего друга Энниса собственными силами, Эквиано решил искать совета у того, кто за два года до этого спас Джеймса Сомерсета: «обратился к известному филантропу Грэнвиллу Шарпу, эсквайру, который чрезвычайно любезно принял меня и подробно объяснил, как следует поступить в такой ситуации» (259). Возможно, именно тогда они встретились впервые. Позднее Шарп писал своей племяннице Джемайме Шарп, что Эквиано явился к нему по рекомендации генерала Джеймса Эдварда Оглторпа, филантропа и основателя первоначально свободной от рабства колонии Джорджия.[321] Если то была их первая встреча, она определенно стала не последней. Несколько лет спустя Шарп подарил Эквиано экземпляр своей книги, но неизвестно, какой именно, так как от нее сохранился лишь форзац. На этом чистом листе Эквиано выразил свое отношение к Шарпу:

Густава В. книга.

Получена от

Истинно верующего,

Благодетельного человека,

Мистера Грэнвилла Шарпа.

13 апреля 1779 года.

Лондон.

После встречи с Шарпом в 1774 году Эквиано был «исполнен надеждой добиться возвращения свободы несчастному и благодарностью мистеру Шарпу за его доброту» (259). К сожалению, поверенный, нанятый Эквиано от лица Энниса, «оказался мошенником», взяв деньги и ничего не сделав за многие месяцы, в то время как Энниса доставили на Сент-Кристофер. Эквиано «пытался даже поехать за ним в Вест-Индию с огромным риском для самого себя, но из этого ровным счетом ничего не вышло». Из «двух полных отчаяния писем» Энниса и сообщений, полученных позже от «весьма уважаемых семей, проживающих ныне в Лондоне», Эквиано узнал, что «когда беднягу привезли на Сент-Кристофер, его, согласно обычаю, растянули на земле между четырьмя колышками, привязав за руки и за ноги, а затем зверски изрезали и высекли, после чего жестоким образом навесили на шею железо, с которым он был вынужден постоянно ходить». Эннис оставался рабом, «пока милосердная смерть не вырвала его из рук тиранов». Дело Энниса было очень важным, поскольку в свете недавнего решения Мэнсфилда действия Киркпатрика были совершенно незаконны. Согласно отчету, напечатанному в выпуске London Chronicle от 27 апреля 1774 года, предпринимались юридические шаги, «чтобы возбудить процесс против хозяина, а также и против капитана, за насильственный и принудительный вывоз человека за пределы королевства». Но такие меры больше уже не могли помочь Эннису. Несмотря на решение Мэнсфилда, опасность продолжала угрожать черным до тех пор, пока рабство оставалось законным в британских колониях и пока хозяева готовы был рисковать арестом за нелегальный вывоз раба из Англии в Америку.

С конца лета 1772 года сообщать о решении Мэнсфилда и обсуждать его последствия начали и колониальные газеты. В понедельник 21 сентября 1772 года Boston Gazette обратила внимание на вытекающие из решения Мэнсфилда очевидные следствия для любого хозяина, намеревающегося привезти раба в Англию: «22 июня. Наш корреспондент сообщает, что поскольку отныне черные в этой стране [Англии] являются свободными, господа не будут привозить их сюда столь же охотно, как прежде, притом, что в этой стране черных насчитывается уже 14000». Virginia Gazette (Уильямсберг, Виргиния), опубликовавшая 27 августа 1772 года полный отчет о постановлении Мэнсфилда, взятый без указания источника из июньского выпуска Scots Magazine (Эдинбург), сообщала о нескольких случаях, когда рабы сбегали на обетованную землю Англии. В 1773 году даже безграмотным сельским рабам Англия уже была известна как прибежище. 30 сентября 1773 года рабовладелец Джон Остин Финни поместил в Virginia Gazette объявление о двух беглых рабах, «девке по имени ЭМИ, очень черной, около 27 лет от роду», и «парне по имени БАХУС, родившемся в Африке, лет 19, плохо говорящем [по-английски]». Финни добавляет, что «имеет некоторые основания полагать, что они попытаются выбраться из Колонии, а именно в Британию, где, как им представляется, станут свободными (чрезвычайно теперь распространенное среди негров убеждение, влекущее для хозяев различный ущерб и неприятности)». 30 июня 1774 года Гэбриэл Джонс из Огасты, Джорджия, сообщал об еще одном беглом рабе по имени Бахус, который, как предупреждал Джонс, «вероятно попытается выдать себя за вольного по имени Джон Кристиан и попасть на корабль, плывущий в Великобританию, так как знает о недавнем определении по делу Сомерсета».

Некоторые колонисты предполагали, что решение Мэнсфилда может начать применяться и в Америке. Например, 8 января 1774 года лоялист Ричард Уэллс анонимно писал в Pennsylvania Packet: «Я утверждаю, что согласно законам английской конституции и нашим собственным декларациям, в случае, если негр ступает на землю Америки, он становится столь же свободен, как если бы высадился в Англии». Применимость решения Мэнсфилда в американских колониях была под вопросом, поскольку оно было принято в суде общего права, действовавшего на основании не-писанной английской конституции и исторических прецедентов. В отличие от колоний, Англия не имела позитивного (писанного) законодательства, касающегося функционирования института рабства на ее земле, хотя, разумеется, английская конституция допускала принятие таких позитивных законов и применение их как в метрополии, так и в колониях. Блэкстоуново различение «двух видов колоний» объясняло различный правовой статус рабства в колониях и в Англии. На деле, в отсутствие какого-либо позитивного закона в метрополии, каждая колония сама разрабатывала соответствующий позитивный закон:

Но между этими двумя видами колоний существует различие в том, какими законами они руководствуются. Ибо установлено, что если необитаемая земля открыта и заселена английскими подданными, на ней немедленно вступают в силу все английские законы. Поскольку закон распространяется на всех подданных по факту их рождения, то куда бы они ни шли, они несут законы с собой. Разумеется, если в завоеванных или уступленных странах уже имелись собственные законы, король может изменить и переделать их; однако же до тех пор, пока он действительно не изменит их, прежние законы страны сохраняют свою силу, если только они не противны Богу, как в случае языческих стран.

Наши американские плантации в основном принадлежат к последнему виду, поскольку обретены в прошлом столетии либо по праву завоевания и вытеснения местного населения (оставляя сейчас в стороне вопрос о соответствии этого естественному праву), либо на основании договоров. Поэтому общее право Англии, как таковое, не имеет здесь ни места, ни власти; колонии являются не частью родной страны, но отдельными (то есть независимыми) доминионами.[322]

В Северной Америке позиция Блэкстоуна была хорошо известна. Бёрк сообщал в 1775 году: «Я слыхал, что в Америке продано не меньше экземпляров блэкстоуновых “Комментариев”, чем в Англии».[323]

Сторонники и противники рабства в равной степени признавали, что решение Мэнсфилда 1772 года явным образом позволяло рабам делаться в Англии свободными. Напротив, подписанная четырьмя годами позже в Филадельфии Декларация независимости ничего не предлагала почти пятистам тысячам черных Северной Америки, составлявших 20 процентов ее населения. (На пятьсот тысяч чернокожих британской Вест-Индии, составлявших 90 % ее жителей, не распространялись ни решение Мэнсфилда, ни Декларация независимости). Постановление Мэнсфилда привлекло внимание общество к правовому статусу людей африканского происхождения, являвшихся британцами, но не англичанами. Их политический статус стал предметом публичных споров в свете идеологического конфликта во время Американской революции, а их статус человеческих существ обсуждался во время кампании 1790-х, имевшей целью покончить с участием Англии в торговле рабами из Африки.

Лицемерие белых североамериканцев, требовавших свободы для себя, в то же время порабощая других, подчеркивало разницу между правовым статусом афробританцев в метрополии и в колониях и вызывало критику Грэнвилла Шарпа и других по обе стороны Атлантики. В 1775 году Сэмюэл Джонсон задавался саркастическим вопросом: «Как же получается, что самый пронзительный визг о свободе доносится от надсмотрщиков негров?».[324]Позиция белых американцев давала их английским противникам легкую возможность выказать моральное и политическое превосходство. Так, например, в 1776 году Томас Дей, автор чрезвычайно популярных антирабовладельческих стихов и прозы, отмечал в письме своему американскому корреспонденту:

Рабство… это столь чудовищное преступление против человеческого вида, что все практикующие его заслуживают того, чтобы исчезнуть с лица земли…

Если рассуждать последовательно, то придется признать все следствия из собственных принципов; вы и ваши соотечественники стоят перед дилеммой: либо признать права негров, либо отказаться от собственных. Если существуют естественные и универсальные права, так часто поминаемые в декларациях вашего Конгресса [включая Декларацию независимости], то хотел бы я знать, каким образом несчастные африканцы утратили свои права. Древность ли происхождения, или исключительные добродетели, или особые качества английских американцев – что же такое составляет различие и наделяет их правами, от коих полностью отлучено более четверти рода человеческого? Или вам больше нравится аргумент, отброшенный великим Монтескье как наиглупейший и состоящий в том, что они черные, а вы белые; что ваш волос гладок и долог, а их – короток и курчав?[325]

Афробританцы ассоциировали Англию с возможным освобождением, и не удивительно, что в короле Георге III рабы видели возможного спасителя, а не тирана, каким его изображает Декларация независимости. В рамках общего права монарх был законным стражем прав подданных, особенно же тех, кто был не в состоянии отстаивать их самостоятельно. 7 ноября 1775 года королевский губернатор Виргинии Джон Мюррей, 4-й граф Данмор, выпустил прокламацию, обещающую свободу всем рабам и сервентам[326] мятежников, которые присоединятся к Британской армии. Пять тысяч бывших рабов были собраны в Эфиопский полк. Джордж Вашингтон предостерегал полковника Ричарда Генри Ли о «дьявольских уловках» лорда Данмора: «Если этот человек… не будет сокрушен до весны, он станет самым грозным врагом Америки; его сила будет расти, как снежный ком, и даже быстрее, если не удастся найти способ убедить рабов и сервентов в бесплодности его замыслов»[327]. В 1779 году британский генерал Генри Клинтон выпустил в Южной Каролине Филадельфийскую прокламацию, в которой обещал любому рабу, дезертировавшему из вражеской армии, свободу и работу, а также недопущение его продажи или возврата хозяевам. Не удивительно, что большинство черных, чьи голоса мы теперь можем расслышать прямо или через посредство других, выбирали не американскую, а британскую идентичность, пользуясь британским предложением свободы рабам, убегавшим от колонистов-мятежников (но не от хозяев-лоялистов).

Конечно, не все чернокожие писатели восемнадцатого века выбирали британскую идентичность. Как свидетельствует поэма Филлис Уитли «Его превосходительству генералу Вашингтону» (1775), некоторые свободные черные отдавали предпочтение ставшей им теперь доступной афроамериканской идентичности.[328] После революции начало нарастать движение против рабства, называемое «первым освобождением»[329], и особенно активно – в северных штатах. Петиция бывшей рабыни Белинды[330] Массачусетскому законодательному собранию и письмо Бенджамина Баннекера[331] Томасу Джефферсону демонстрируют, какой оптимизм испытывали некоторые афроамериканцы относительно возможности достижения всеобщей свободы и справедливости на принципах, установленных в ходе революции. На каждого Криспа Эттакса[332], разделявшего взгляды мятежников, приходилось много больше черных, выбиравших другую сторону. По окончании войны Британия, а не новые Соединенные Штаты, продолжала служить землей обетованной для нынешних и бывших рабов Британской империи, таких как Эквиано, который провел около пяти лет жизни рабом в Вест-Индии, а также около месяца в Виргинии. И понятно, почему в своих посмертно изданных «Письмах» (1782) Игнатий Санчо никогда не ставит под сомнение справедливость причин, побудивших Британию к поддержанной им войне против американцев, предводительствуемых человеком, которого он глумливо называет «Вашинтаб»[333]. В 1789 году Эквиано обращался к «Англии, где навсегда осталось мое сердце», а в 1793 Дэвид Джордж, родившийся и выросший рабом в Южной Каролине, писал из поселения в Сьерра-Леоне в Африке, что с тех пор, как нашел убежище в британской армии во время Американской революции, почитает Англию «своим домом».[334]

Приезжавшие из Америки в конце Американской революции черные лоялисты присоединялись к тысячам чернокожих, уже живших в Англии. Оценки общей численности черного населения Англии в последней четверти восемнадцатого столетия колеблются между пятью и двадцатью тысячами.[335] Точное число мы никогда не узнаем, потому что систематической фиксации расовой принадлежности тогда не существовало. Крестильные записи детей редко содержали данные о цвете кожи или этническом происхождении, хотя в записях о крещении взрослых они часто указывались. Если бы, например, мы не знали из внешних источников, что Игнатий Санчо и его жена Анна имели африканское происхождение, мы не смогли бы заключить это из записи об их бракосочетании. Не узнали бы мы о расовой принадлежности Санчо и из избирательных бюллетеней, которые он как владелец имущества[336] подавал на двух выборах в парламент от Вестминстера. Еще больше усложняет дело принятая в восемнадцатом веке терминология. Поскольку черный относилось как к цвету кожи и волос, так и к географическому происхождению, черными часто называли и уроженцев Индийского субконтинента, и североамериканских индейцев. Социальный и правовой статус значительного числа тех, кто именовался черными в Англии восемнадцатого века, также был весьма неопределенным. Местных рабочих называли слугами вне зависимости от того, получали они плату или нет, поэтому часто невозможно определить, кто из них являлся рабом. Многие черные находились в некоем промежуточном состоянии между рабством и свободой, не получая «ни кнута, ни жалованья», как выразился один историк.[337]Другой же классифицировал их как «рабов-слуг», подчеркивая их двусмысленный статус.[338]

Многие из чернокожих, оказавшихся в Англии до 1780-х, прибыли туда из Америки как домашние слуги или моряки. В семнадцатом веке черные слуги стали довольно дорогостоящим и бросающимся в глаза признаком благосостояния и имперских связей, экзотическим колониальным товаром, доступным сначала только богачам. Чернокожие мальчики и мужчины пользовались особым спросом в качестве слуг в богатых домах с великосветскими претензиями, особенно в роли дворецких или лакеев, благодаря чему часто близко соприкасались с публикой. На протяжении восемнадцатого веке черные слуги сохраняли свою привлекательность как символы высокого положения: Санчо служил дворецким у герцога Монтегю; Кугоано был слугой Ричарда Косвея, главного художника принца Уэльского. В 1772 году Эдвард Лонг заметил, что черные слуги в Англии служат «более для похвальбы, нежели для какой-либо достойной цели».[339] Но, подобно другим изначально роскошным колониальным товарам, таким как кофе, чай и табак, к концу восемнадцатого века черные слуги стали встречаться и в более скромных домах. Паскаль купил Эквиано в подарок своим кузинам. Гравюры Хогарта показывают, что ко второй трети столетия черные обнаруживались уже во всех слоях общества, включая и бедняков. Но где бы они ни находились, они выделялись цветом кожи. Намного больший спрос на чернокожих слуг, чем на служанок, привел к гендерному дисбалансу в сообществе черных рабов-слуг Англии. Вследствие этого пары из черного мужчины и белой женщины встречались куда чаще, чем обратный вариант. На такие пары обращали внимание, но весьма редко осуждали. Например, нет записей, свидетельствующих, что женитьба Эквиано в 1792 году на англичанке привела к какой-либо дискриминации в отношении него, его жены или их двух дочерей.

По окончания службы в королевском флоте или на торговых кораблях чернокожие моряки получали в Англии расчет наравне со своими белыми товарищами по команде. Эквиано и его собратья, черные писатели Бритн Хэммон, Джеймс Альберт Юкосо Гронниосо и Джон Маррант – самые известные примеры бывших матросов африканского происхождения.[340] Черным морякам из Африки уступали числом черные из британской и португальской Ост-Индии – ласкары[341], обычно попадавшие в Англию на кораблях королевского флота или Ост-Индской компании. В Public Advertiser за 7 января 1786 года объяснялось, что ласкары, многие из которых «не знают ни нашего языка, ни страны», оказывались в конечном счете в Англии, «нанявшись на наши корабли вместо английских моряков, умерших в Ост-Индии». Они также заменяли моряков, покинувших корабли, чтобы попытать удачу в Индии. В том же выпуске Public Advertiser некий «Веритас»[342] одобрял Ост-Индскую компанию за заботу о нанятых ласкарах: «Каждый черный, поступающий на службу в Ост-Индскую компанию, находит пристанище в Степни[343], в специально выделенных для этого жилищах, и получает шиллинг в день на все время пребывания в нашей стране, пока Компания вновь не заберет его на обратный рейс. Это непреложный факт. Те же, кто попадают в Англию на военных кораблях, остаются, к величайшему позору нашего Правительства, безо всяких средств существованию». Однако другой автор отмечал, что каково бы ни было предоставляемое компанией вспомоществование, вид «несчастных ласкаров… коих часто можно встретить побирающимися на наших улицах», свидетельствует о его недостаточности. «Веритас» справедливо указывал на то, что компания была обязана заботиться о своих служащих во время их пребывания в Англии. Со своей стороны, ласкары обязывались вернуться в Индию на первом же судне, на котором потребуются компании. Но, поскольку на практике компания имела дело с частными грузовладельцами, споры о том, кто должен нести ответственность за ласкаров, не были редкостью. И часто на отправлявшихся в Индию кораблях попросту не нуждались в их услугах.[344]

Всего через несколько лет после Американской революции черные как африканского, так и ост-индского происхождения, или имеющие эти корни оказались в столь же отчаянном положении, что и многие белые в пору послевоенного экономического спада. Британия восемнадцатого века не была современной страной социальных гарантий. Национальное правительство не заботилось о поддержке обездоленных или занятости безработных. Пропитание, кров и работа для неимущих, согласно законам о бедных, зависели от местных властей, дополняясь нерегулярными пособиями от частной и организованной благотворительности. Но чтобы воспользоваться помощью, предусмотренной этими законами, необходимо было обладать «местожительством», то есть иметь отношение к приходу, обязанному поддерживать своих бедняков, зачастую путем предоставления им занятости в местном работном доме. Белые и черные, родившиеся за пределами Англии и не проработавшие в каком-либо приходе по крайней мере год, по закону считались лицами без корней, а потому не могущими рассчитывать на помощь местных властей. Поскольку большинство черных лоялистов не утратили во время Американской революции никакой собственности, очень немногие из них могли рассчитывать на компенсацию от Комиссии по американских претензиям[345]. У ласкаров же было еще меньше надежд на закон о вспомоществовании в их трудном положении, очевидном для многих. В Public Advertiser от 16 марта 1785 года некто «Сенеке»[346] был «поражен количеством несчастных, называемых ласкарами, встречаемых замерзающими и голодающими на улицах». Несколькими месяцами позднее, 6 декабря 1785 года, корреспондент Public Advertiser сетовал, что обездоленные ласкары являли собой «упрек всем нам как цивилизованной стране».

В начальный послевоенный период объектами заботы благотворителей, встревоженных положением черных бедняков, были лишь ост-индские ласкары, а филантропическое движение, вылившееся в 1787 году в проект по переселению черных бедняков в Сьерра-Леоне, за год до этого еще только зарождалось. В самом первом обращении, появившемся 5 января 1786 года в Public Advertiser, переселение даже не поминалось, речь шла лишь о продолжении финансируемой частным образом выдачи хлеба в количестве четырех фунтов на человека:

Ввиду того, что ныне по улицам нашим бродит в великом отчаянии множество азиатских черных, привезенных в страну на индийских кораблях и претерпевающих величайшую нужду, не имея крова над головой, одежды, тепла и пропитания, и в самую суровую погоду, а иные из них подлинно погибают на улицах, и какого бы то ни было пропитания этим несчастным созданиям не доставляется; смиренно рекомендуем обществу обратить свое благосклонное внимание на их тяжкую долю и предоставить им посильное вспомоществование.

Один джентльмен, сочувствующий этим обездоленным, положил начало филантропической деятельности, поручив мистеру Брауну, пекарю с Вигмор-стрит у Кавендиш-сквер, выдавать по четырехфунтовому хлебу каждому нуждающемуся черному, который обратится в следующую субботу между двенадцатью и двумя часами пополудни.

Пожертвования на указанные цели принимаются в книжной лавке мистера Фолдера на Бонд-стрит.

Размах и значимость благотворительного проекта стремительно росли. Реакция на первое обращение оказалась столь сильна, что 10 января Public Advertiser объявила об учреждении комитета джентльменов, официально называвшегося «Комитет для вспомоществования черным беднякам и более основательного рассмотрения нужд ласкаров»: «Первоначально» благотворительность «имела своей целью лишь временное вспоможение предметами первой необходимости; однако, поскольку общество стало принимать все большее участие в обездоленных чужеземцах, можно надеяться, что их филантропическое участие распространится много дальше, не только подав им помощь в настоящем, но и обеспечив от лишений в будущем». В комитет вошли состоятельные предприниматели и банкиры – англикане и квакеры – из лондонского Сити, известные своей благотворительной деятельностью. В номере от 16 января только что сформированный комитет объявил о начале сбора пожертвований в четырех пунктах большого Лондона и о том, что в бедственном положении находится «значительное число африканцев и вест-индских черных, а также черных из Ост-Индии». 27 января газета опубликовала список семнадцати членов комитета филантропов под председательством Монтегю Бергойна, а также ста пятидесяти мужчин и женщин – жертвователей. Сумма взносов варьировалась от 5 фунтов, внесенных Бергойном, до 1 шиллинга, полученного от «слуги». К тому дню комитет «уже обнаружил около 250 лиц, могущих стать объектами благотворительности, из коего числа лишь тридцать пять родом из Ост-Индии. Сто человек утверждают, что прибыли на кораблях Его величества после службы во время последней войны. Большую часть прочих составляют те, кто по разным случайным обстоятельствам попали сюда из Америки и Вест-Индии и желали бы служить матросами». Комитет отметил, что распределяемая среди отдельных нуждающихся благотворительная помощь служит и общественному благу, так как с улиц исчезнут попрошайки и потенциальные преступники, «значительно облегчив деятельность полиции нашего государства».

В объявлении, помещенном в Public Advertiser 3 февраля, сфера действия проекта еще больше расширялась: «Ближайшая цель Комитета состоит в облегчении, насколько это сейчас возможно, положения объектов нашей благотворительности, а в будущем мы намерены снабдить их одеждой и обеспечить поселение за пределами страны». К 13 февраля сумма пожертвований достигла 550 фунтов стерлингов, включая 5 фунтов и 5 шиллингов от премьер-министра Уильяма Питта. Число же «объектов благотворительности» выросло до 320, и план теперь предусматривал снабжение их «средствами существования в достаточном размере для поселения в качестве свободных людей в различных местах за границей». К 24 февраля объем пожертвований достиг почти 650 фунтов и комитет прекратил попытки вести учет нуждающихся: «Исследовав сей предмет, Комитет приходит к выводу, что число тех, кто мог бы желать зарабатывать себе на хлеб в климате, больше подходящим их природе, весьма велико. Пребывающие в самой крайней нужде обеспечены теперь на весь текущий год, и у нас имеется намерение положить начало обеспечению их должным образом за границей». К 17 марта, за два дня до того, как Эквиано отплыл из Лондона на Harmony, комитет, возглавлявшийся теперь Бенджамином Джонсоном, собрал больше 800 фунтов, то есть на современные деньги около 70 тысяч фунтов или 140 тысяч долларов.

Когда 18 апреля Public Advertiser известила о завершении сбора средств, комитет уже располагал 890 фунтами, поступившими от сотен жертвователей, многие из которых со временем стали подписчиками «Удивительного повествования» Эквиано. Начиная с 15 марта было потрачено 793 фунта и 10 шиллингов: 69 фунтов на пациентов больницы, 135 фунтов на питание «более 300 лиц», 55 фунтов на одежду, 28 фунтов на разные нужды (на амбулаторных больных, секретаря, объявления и проч.) и 12 фунтов 9 шиллингов 6 пенсов на «шестерых, отправленных за границу». В дополнение к заботе о нуждающихся в Англии комитет приступил к переселению людей за его собственный счет. Среди подписчиков комитета оказались и Грэнвилл Шарп, кумир черной общины, и Уильям Уилберфорс, вскоре возглавивший кампанию в палате общин за запрещение трансатлантической работорговли. Крупнейшее единичное пожертвование – 67 фунтов – поступило от «сообщества людей, именуемых квакерами» через посредство Сэмюэла Хора мл., члена комитета и тоже квакера. Джордж Роуз, один из двух секретарей Казначейства, дал 30 фунтов лично, а также направил правительственные ассигнования в поддерживавшие министерство газеты, включая Public Adertiser. «В разное время и по различным случаям» комитет оказал помощь 460 лицам, но теперь «настало время, когда дальнейшие надежды на улучшение их положения и принятия соответствующих мер следует возложить на мудрость и гуманность правительства».

Необходимость в большей вовлеченности правительства стала очевидной, как только внимание сместилось с проблем ласкаров на положение значительно более многочисленных черных лоялистов из Америки. Это смещение отражал и рост числа жертвователей с военным прошлым, как, например, лорд Корнуоллис. Писавший 19 января 1786 года в Public Adertiser корреспондент Z указывал на долг правительства по отношению к лоялистам и его моральную обязанность помогать им, а также на желательность переселения их за океан, возможно, вместе с другими черными лоялистами, уже переправленными в Бёрчтаун в Новой Шотландии:

Я был счастлив узнать, что ряд человеколюбивых лиц проявил участие в судьбе черных бедняков, отчаянность положения которых на улицах Лондона стала слишком бросаться в глаза. Следует отметить, что если находящиеся среди несчастных страдальцев ласкары и иные ост-индские нищие заслуживают лишь нашего сострадания, то африканские негры воистину взывают к нашей справедливости: они, или большинство из них, послужившие Британии, сражаясь под ее флагом, и покинувшие американских хозяев, положившись на данное британскими губернаторами и военачальниками обещание покровительства, теперь оставлены на погибель от голода и холода на виду у людей, ради которых рисковали жизнями и даже (многие из них) проливали кровь. Хотя Британия и потерпела неудачу в последней кампании, но сохранила в неприкосновенности свою честь. Те, кто ради ее блага покинули свои поместья и оставили свои занятия, не могут попрекнуть ее в неблагодарности к столь верным друзьям. Так неужели эти несчастные скромные ревнители ее прав будут предоставлены мучительной нужде и отчаянию лишь потому, что нету них друзей и они безвестны? О честь, не дай этому свершиться! Мне рассказывали, что в Новой Шотландии существует городок, основанный и населенный неграми, оказавшимися в том же трудном положении, что и чернокожие, ежедневно погибающие на наших улицах. Не долг ли истинного милосердия и общество нашего переправить несчастных в это поселение к их соотечественникам?[347]

Когда Эквиано еще находился в Филадельфии, Новую Шотландию рассматривали как одно из возможных мест для поселения черных бедняков. Другим были Багамские острова. Как только перспектива переселения, которое первыми предложили сами бедняки, стала обретать реальность, они организовались и избрали лидеров для ведения переговоров с комитетом и правительством. Ни одна из участвовавших в обсуждении сторон не воспринимала идею переселения как движение «назад в Африку»: большинство черных лоялистов никогда не бывали в Африке и своим «домом» ощущали Америку. На самом деле, из-за присутствия там работорговцев и высокой смертности Африка первоначально не представлялась привлекательным местом ни потенциальным поселенцам, ни их спонсорам.

Отношение членов комитета и большинства черных бедняков к Африке как нежеланному месту назначения изменилось благодаря коммерческим талантам и энтузиазму Генри Смитмена. В 1770-х он провел четыре года в районе Сьерра-Леоне, изучая термитов («белых муравьев») на средства преуспевающего врача и ученого, квакера доктора Джона Фозергилла и нескольких его друзей-ученых. Результатом исследования стал труд «Некоторые сведения о термитах, обнаруживаемых в Африке и других жарких странах» (1780).[348] В Африке Смитмен с помощью браков породнился с местными правителями – королем Томом и королем Кливлендом, сыном англичанина.[349] Он покинул Африку в убеждении, что поселение в этом месте оказалось бы экономически успешным. В Англии он пытался найти финансовую поддержку для своего плана – учредить колонию в стране, которую изображал обладающей огромным сельскохозяйственным потенциалом. В феврале 1786 года, по-видимому, через посредство Шарпа, Смитмен представил комитету проект многонационального поселения. Хотя Шарп не состоял членом комитета (возможно, не будучи состоятельным деловым человеком, как прочие члены), но с самого начала активно участвовал в его работе, присутствовал на некоторых заседаниях и очевидным образом служил связующим звеном между белой и черной общинами. Шарп заинтересовался предложением Смитмена о долговременном поселении в Африке – отчасти, вероятно, потому что такое поселение позволило бы реализовать собственные управленческие идеи. В ответ на проект Смитмена он написал брошюру под названием «Меморандум о недавнем предложении основать на побережье Африки новое поселение»[350]. В мае комитет одобрил переработанный план Смитмена.

Заручившись поддержкой комитета, Смитмен опубликовал «План поселения близ Сьерра-Леоне» (1786). Он скорректировал свое первоначальное предложение с учетом нужд и особенностей черных бедняков: «И поскольку многие черные и цветные[351] – беженцы из Америки, уволенные со службы Его величества на море или на суше, а также иные достойные объекты британской гуманности, в настоящее время испытывают величайшую нужду, они приглашаются воспользоваться преимуществами предлагаемого плана».[352] Благотворительные мотивы дополнялись желанием покончить с работорговлей и показать, что Африка могла бы служить источником благосостояния, не связанного с вывозом человеческих ресурсов. Будущую самоуправляемую деревню, которую поселенцы назовут Грэнвилл-таун в честь Шарпа, собирались основать на земле, приобретенной у местных африканских вождей, местность же должна была получить наименование Провинция Свободы. Политическое устройство проектируемой самоуправляемой демократической общины Шарп очертил в «Кратком наброске временных правил (до разработки лучших) для намеченного поселения на африканском Перцовом Берегу, близ Сьерра-Леоне» (1786). Черным беднякам так полюбился и план, и сам Смитмен, что после его внезапной смерти 1 июля они выбрали его секретаря и друга Джозефа Ирвина преемником на посту агента по осуществлению проекта переселения, хотя тот не обладал ни африканским, ни управленческим опытом.

Начиная с мая 1786 года комитет, возглавляемый теперь филантропом-англиканином Джонасом Хенвеем, начал тесно сотрудничать с правительством для осуществления плана Смитмена и Шарпа. Действуя через секретарей казначейства и членов палаты общин Джорджа Роуза и Томаса Стила, комитет быстро добился обещания Казначейства выделить до четырнадцати фунтов на человека для перевозки и размещения поселенцев. Ответственность за транспортировку возложили на Военно-морской комитет, состоявший из непостоянного числа комиссионеров под председательством Контролера флота сэра Чарльза Миддлтона. Евангелический англиканин и противник работорговли, Миддлтон был другом Хенвея и членом палаты общин. Леди Миддлтон была среди самых первых жертвователей комитета, так же, как и Элизабет Бувери, тоже евангелическая англиканка, жившая вместе с Миддлтонами. Правительственная поддержка на время пребывания в Англии и транспортировки в Сьерра-Леоне предоставлялась при условии согласия добровольных переселенцев покинуть страну, как только все будет готово к отплытию. Первоначально планировалось отбыть 20 октября 1786 года, с тем чтобы успеть обустроиться до начала сезона дождей, продолжающегося с мая по ноябрь и грозящего высокой смертностью – главным образом, от малярии.

Проявляя заботу о духовном и физическом здоровье поселенцев, правительство одобрило выделение жалованья преподобному Патрику Фрейзеру, рекомендованному Обществом распространения Евангелия, а также доктору Карри[353], двум врачам и двум учителям. Кроме того, правительство согласилось несколько месяцев финансировать поставки всего необходимого для поселения, пока жизнь там не наладится, а также обеспечивать военную защиту. Для управления переселением черных бедняков от момента, когда они покинут Англию, и до основания самоуправляемого поселка в Сьерра-Леоне, комитет и правительство предусмотрели три должности: флотского начальника, агента, или управляющего поселением, и комиссара от правительства. Назначение на первый пост требовало согласования с Адмиралтейством, предоставлявшим военный корабль и офицеров для экипажа. Джозеф Ирвин, выбранный самими поселенцами, уже занимал второй пост. Третий же, совмещавший обязанности казначея и флотского стюарда, предполагал надзор за приобретением и распределением провианта и снаряжения, включая оружие и боеприпасы. Но намного более важная роль комиссара состояла в доставлении местным африканским правителям подарков от британского правительства в обмен на землю. По сути дела, в проекте переселения комиссар представлял государство. Когда в августе 1786 года Эквиано вернулся в Лондон, проект переселения в Сьерра-Леоне уже шел полным ходом по согласованному плану.

Комитет предложил Эквиано пост комиссара, «сочтя… способным взять на себя управление частью предприятия», а в автобиографии он пишет, что «имел честь быть знакомым» с некоторыми из членов комитета, пригласившими его, как только узнали о возвращении в Лондон. Его, без сомнения, знал Грэнвилл Шарп, хотя и не состоявший в комитете. Среди прочих, кому он мог быть известен, были евангелический англиканин и член палаты общин Генри Торнтон, а также управляющий Банком Англии Джордж Питерс, занявший в июле председательский пост в комитете. Оба подписались в 1789 году на первое издание «Удивительного повествования» Эквиано. Мог его знать и Сэмюэл Хор, сменивший Питерса на посту председателя. 14 июля 1787 года Эквиано писал о нем в Public Advertiser как о том, «кто прежде называл себя другом мистера Васы» (328).

Комитет мог остановиться на кандидатуре Эквиано также благодаря его связям с квакерским сообществом и общепризнанной роли представителя лондонских чернокожих. Квакеры давно вызывали жгучий интерес у Эквиано. Квакером был его самый добрый хозяин, Роберт Кинг, они были единственными честными белыми торговцами в Северной Америке. Из любопытства он посещал квакерские богослужения, а однажды и церемонию бракосочетания. Оказавшись в 1785 году в Филадельфии, он побывал в созданной Энтони Бенезетом школе: «Я был счастлив увидеть давно любимый город, и удовольствие еще умножилось встречей с благочестивыми квакерами, кои немало моих угнетенных африканских собратьев освободили из оков рабства, а для многих ослабили их тяжесть. Сердце мое возрадовалось, когда один из этих добродетельных людей взялся показать бесплатную школу, устроенную ими для чернокожих всех званий, где умы их воспитываются и направляются к истине, благодаря чему они становятся полезными членами общества (318).

В октябре 1785 года, уже вернувшись в Лондон, Эквиано «вместе с еще несколькими африканцами преподнес благодарственный адрес джентльменам, называющим себя Друзьями или квакерами, в Уайтхарт-корт[354] на Ломбард-стрит:

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ,

Прочитав вашу книгу «Предупреждение Великобритании и ее колониям»[355], посвященную бедственному положению порабощенных негров, мы, представляющие несчастных, угнетенных, нуждающихся и обездоленных негров, желаем поднести вам сей благодарственный адрес с выражением искренней любви и сердечной признательности и с глубоким осознанием значения ваших благодеяний, неустанных трудов и великодушного посредничества во имя того, чтобы уничтожено было ярмо рабства и даровано хотя бы немного утешения и отрады тысячам и десяткам тысяч негров, подвергающихся чудовищным мучениям и страдающих от непосильной работы.

Джентльмены, если бы позволено было наконец развернуться в полную силу вашей упорной деятельности, дабы с Божьей помощью облегчить лежащее на угнетенных тяжкое бремя, нет сомнения, что в равной мере и по Божьему соизволению послужила бы она и ко спасению душ многих угнетателей; и коли так, мы верим, что Господь, пристально следящий за своими созданиями, вознаграждающий всякий достойный поступок и отвечающий на молитвы угнетенных, пошлет вам и вашим друзьям и близким благословения, кои мы не в силах выразить или постичь, но коих мы как часть порабощенного, притесняемого и терзаемого народа искренне желаем и за кои возносим молитвы.[356]

Квакеры обещали «продолжить свои труды на благо угнетенных африканцев» (319).

Как бы ни был он хорошо знаком с некоторыми членами комитета, первоначально Эквиано испытывал сомнения относительно благоразумности своего участия в проекте: «Я выдвинул ряд возражений, в частности, обрисовал ожидаемые со стороны работорговцев препятствия, поскольку мне определенно придется выступить против торговли людьми с применением всей предоставленной мне власти». Однако вскоре он изменил мнение: «джентльмены из комитета переубедили меня и склонили к согласию, рекомендовав достопочтенным заседателям Адмиралтейства Его Величества как подходящего человека на роль правительственного комиссара в намеченной экспедиции. В ноябре 1786 года состоялось мое назначение на должность, дававшую достаточные полномочия для действия от имени правительства при осуществлении данной комиссии, в чем я получил соответствующий мандат» (321). По-видимому, Эквиано нетрудно было получить одобрение комиссионеров, поскольку он был лично знаком с сэром Чарльзом Миддлтоном, главой Военно-морского комитета. Одним из ближайших друзей Миддлтона был духовный наставник Эквиано – преподобный Джеймс Рэмси, когда-то служивший под его началом в Королевском флоте, а незадолго до описываемых событий выступавший в печати против работорговли и вест-индского рабства. С чудовищными условиями существования на невольничьих кораблях Рэмси познакомился во время флотской службы. На протяжении восемнадцати лет служения священником на острове Сент-Кристофер, где он и познакомился с Эквиано, он пытался улучшать условия содержания рабов. Его усилия вызвали сопротивление и противодействие со стороны местных плантаторов, и в 1781 году ему пришлось вернуться в Англию[357], где Миддлтон сделал его викарием Тестона и ректором[358] Неттлстеда в графстве Кент. Вероятно, Эквиано впервые встретил Рэмси в одно из посещений Сент-Кристофера еще в бытность рабом. В письме в Public Advertiser от 5 февраля 1788 года Эквиано отмечал, что «хорошо знал его и здесь [в Лондоне], и в Вест-Индии много лет тому назад» (333).[359]

Эквиано был единственным человеком африканского происхождения, официально участвовавшим в проекте переселения черных бедняков в Сьерра-Леоне. Для предложенного поста он обладал очевидной квалификацией, поскольку получил богатый опыт на Королевском флоте и вне его, выполняя обязанности стюарда, а также занимая другие ответственные должности. Именно первоначальное опасение Эквиано – озабоченность близостью планируемого поселения к рабовладельческим факториям – могло стать одной из причин, почему комитет пригласил его участвовать в проекте. Возможно, его роль состояла в том, чтобы, будучи черным, рассеять сомнения поселенцев в мотивах плана эмиграции, задуманного и осуществляемого белыми. А кроме того, предполагалось, что чернокожий эмиссар британского правительства встретит у африканских правителей более теплый прием, чем европеец.

Карл Фредерик фон Бреда. Джеймс Рэмси.

National Portrait Gallery, London

Рэмси, англиканский священник-аболиционист, служил в Королевском флоте, в 1780-х начал борьбу в прессе против дурного обращения с рабами в Вест-Индии. Находясь в дружеских отношениях с Эквиано с 1760-х годов, Рэмси подписался на два экземпляра «Удивительного повествования».

Как отметил его друг Кугоано, у черных бедняков имелись основания с подозрением относиться к мотивам правительства: «Ибо нелегко постичь, зачем правительство ни с того ни с сего устраивает свободную колонию для одних людей и в то же самое время содержит форты и гарнизоны, чтобы пленять, продавать и порабощать других.[360] Сторонники проекта были вынуждены реагировать на высказанное недоумение. 1 января 1787 года комментатор в Public Advertiser успокаивал:

Те, кто упорно стремятся заронить в умах этих несчастных людей подозрение, будто в затеянном поселении на побережье Сьерра-Леоне их ждет рабство, должны быть врагами и общественного спокойствия, и его блюстителей, а также и самих черных. Никакое правительство и помыслить не могло, чтобы обмануть общественное доверие в отношении этих людей, какими бы ни были они убогими и безответными: доверие гарантируется нацией, и не потому, что лица, им облеченные, столь значительны и влиятельны, но потому, что нарушение доверия явилось бы бесчестьем самой нации и прецедент мог бы иметь весьма вредные последствия для Государства… Поэтому черные могут отплывать в полной уверенности: свобода их, на которую никто и не думает покушаться, будет охраняться правительством; и коли не чужды они здравого смысла, то скоро осознают, насколько предпочтительнее для них отправиться в страну, где обретут они предназначенную для их поддержки землю и все необходимые сельскохозяйственные орудия, предоставленные щедростью нации, нежели оставаться в бедности и нужде, являя на наших улицах картину бесприютности и отчаяния; постоянно испытывая соблазн совершения тяжких преступлений, за кои могут подвергнуться повешению или высылке в Африку, где их бросят беззащитными на побережье на погибель от голода или от рук диких соплеменников или где они будут ими захвачены и проданы в рабство: так что в конце концов, вследствие необоснованного страха перед воображаемым рабством могут угодить в настоящее.

Опасения, которые черные бедняки с самого начала испытывали относительно истинных целей проекта, быстро множились в последние месяцы 1786 года на фоне широко обсуждавшихся в

печати новостей об отправке осужденных преступников в залив Ботани в Австралии. Американская революция исключила тринадцать колоний из числа мест для ссылки осужденных, заставив британское правительство искать новые способы избавления от нежелательных общественных элементов. Прежде, чем выбор для устройства колонии преступников пал на Австралию, рассматривался также и западный берег Африки, куда некоторых осужденных высылали уже в 1770-х и 1780-х годах. Понятно, почему многие черные бедняки опасались, что станут скорее ссыльными, нежели эмигрантами. В последние месяцы 1786 года из-за этих подозрений и опасений стремительно нарастал разрыв между числом тех, кто принял правительственную «щедрость» и кто согласился подняться на борт транспортных судов Atlantic, Belisarius и Vernon. В январе 1787 года Atlantic и Belisarius перешли из Портсмута в Спитхед, a Vernon присоединился к ним 8 февраля.

К октябрю 1786 года, когда Эквиано оказался вовлеченным в проект, на кораблях находилось еще так мало людей, что дату отплытия пришлось перенести, а излишек припасов продать. Получив в январе 1787 года указание от членов Военно-морской комиссии «распорядиться этими излишками или использовать их наилучшим образом по вашему усмотрению для пользы правительства, ведя добросовестный учет и представляя нам рапорты обо всем, что предпринимается в связи с этим», Эквиано обнаружил, что Ирвин нечист на руку. «Во время деятельности на службе у правительства, – писал он позднее, – я столкнулся с вопиющими злоупотреблениями и пытался бороться с ними, но безуспешно. Приведу в пример лишь один случай из множества подобных. Правительство распорядилось обеспечить всем необходимым (включая так называемые слопсы) 750 человек, однако, поскольку удалось набрать только 426 пассажиров[361], мне было приказано доставить излишние слопсы и прочие вещи на королевский склад в Портсмуте. Когда же я потребовал у агента выдать их мне для этой цели, оказалось, что они никогда не приобретались, хотя и оплачены правительством» (323). Однако куда хуже, по его словам, было то, как Ирвин обращался с бедняками: «Но и это еще не все, не только правительство становилось жертвой растратчиков, черные бедняки страдали от них неизмеримо больше. Помещения для их обитания находились в отвратительном состоянии, во многих не хватало спальных мест, недоставало одежды и иных принадлежностей» (324).

Эквиано очень серьезно отнесся к назначению представителем правительства – возможно, чересчур серьезно. Он возражал против закупки Ирвином по просьбе переселенцев «чая, сахара и прочих предметов первой необходимости для женщин и детей», а также против того, что на борт были взяты «несколько пассажиров вопреки полученным мною инструкциям», хотя это, скорее всего, были белые ремесленники, чьи навыки могли пригодиться переселенцам.[362] Не удовлетворившись ответом Ирвина на собственные претензии и на жалобы поселенцев, Эквиано «в феврале 1787 года обратился за содействием к Томасу Боулдену Томпсону, коммандеру Nautilus, 16-пушечного шлюпа, месяцем ранее выделенного Королевским флотом для сопровождения поселенцев в Африку. Эквиано «даже привлек капитана свидетелем обмана и злоупотреблений» и «сообщил заседателям Военно-морского комитета о действиях агента», а также уведомил председателя комитета Сэмюэла Хора (325). Однако жалобы привели лишь к его собственной отставке 24 марта.

Одним из поводов к увольнению Эквиано послужило письмо Томпсона в Военно-морской комитет от 21 марта 1787 года с жалобой на «поведение мистера Густава Васы, который с самого начала своей деятельности на посту комиссара проявлял несговорчивость и неприязнь, прибегая ко всем средствам, чтобы сеять смуту среди чернокожих, и я убежден, что если не принять определенные меры, дабы унять его мятежный дух, это губительно отразится на мире в поселении и подвергнет опасности тех, кому доверено управление им». В том же письме Томпсон выражал недовольство и действиями Ирвина.[363] Похожие обвинения в отношении Эквиано появились в Morning Herald от 29 декабря 1786 года. О вредном для дела поведении «мистера Васы и еще двух или трех беспокойных лиц» неодобрительно отозвался и Шарп в письме брату от 23 июня 1787 года.[364]

Эквиано и Ирвин оба допускали ошибки. Пересечение сфер административной ответственности, вероятно, сделало конфликт неизбежным.[365] Недостаток их организаторских способностей наложился на очевидное столкновение амбиций, однажды между ними даже разгорелось мелочное состязание, кто получит больше полотна для своей палатки. Следовало бы указать им обоим на необходимость более расторопно исполнять свои обязанности. Эквиано допустил ряд серьезных промахов: неаккуратно вел списки переселенцев, отсылал их не в те департаменты и не успел погрузить вооружение и боеприпасы на одно из судов до перехода из Темзы в Спитхед. Этих ошибок, по-видимому, хватило для отставки, неизбежность которой назрела, когда его неспособность сработаться с Ирвином стала очевидной для всех. Историк проекта переселения черных бедняков разумно предполагает, что причина, по которой в отставку отправили Эквиано, а не Ирвина, который тоже допускал ошибки, состояла в том, что комиссара назначили лорд Миддлтон и члены Военно-морского комитета, в то время как управляющего выбрали сами переселенцы.[366] Но Эквиано не принял отставку смиренно.

Вопреки мнению некоторых историков, не так много имеется свидетельств в поддержку точки зрения, согласно которой увольнение Эквиано было связан с его расой.[367] Сперва Эквиано в письме в Public Advertiser от 18 июня 1788 года винил в своей отставке Ирвина, доктора Карри, преподобного Фрейзера и Хора. Позднее он предположил, что Хор и Ирвин действовали сообща, чтобы ввести правительство в заблуждение и устранить Эквиано: «Но вскоре моей отставки… добился приятель [Ирвина], банкир из Сити, вероятно, его торговый партнер» (342). В письме к Кугоано от 24 марта 1787 года, напечатанном в Public Advertiser 4 апреля, Эквиано звучит так же раздраженно, как Густав Васа, писавший почти десятью годами ранее в Morning Post: «Я уверен, – пишет он, – что Ирвин и пастор Фрейзер большие негодяи, равно как и доктор Карри. Меня чрезвычайно огорчает поведение тех, кто именует себя джентльменами. С черными они обходятся (или обращаются) ничуть не лучше, чем в Вест-Индии». До сих пор, по его словам, он безвинно страдал молча: «Поверьте, ради блага поселения я сносил всевозможные обиды, не обращая на них ни малейшего внимания и никогда не отвечая тем же». Теперь же он заговорил, потому что узнал от Миддлтона, что «Ирвин и Фрейзер написали в Комитет и Казначейство, будто с белыми людьми я веду себя высокомерно, а с черными – любезно, и подбиваю их к возмущениям, что не соответствует действительности, ибо я самый большой миротворец, какой только может быть». Они лгали о нем лишь потому, что он сообщил об «их мошенничествах» капитану Томпсону, и он был оправдан тем, что Томпсон, увидев, «какие несправедливости творились в отношении меня и людей… велел все переделать в соответствии с предписанием». Эквиано «не знал, чем закончится это предприятие» и предпочел бы «никогда не быть к нему причастным». Возможно, «Господь когда-нибудь распорядится мною с большей пользой», заключает он, подписываясь «Комиссар по делам черных бедняков» в тот самый день, когда был лишен этой должности.

Эквиано не пришлось в одиночестве защищать себя перед публикой. 6 апреля 1787 года Public Advertiser напечатала письмо анонимного корреспондента:

Нам стало известно, что слуги Его величества лишили Васу должности комиссара. Он прибыл из Плимута, чтобы подать жалобу, и теперь отбыл снова, чтобы забрать свои вещи. В петициях [письменных обращениях и/ или заявлениях о факте] от всех этих чернокожих, которые они слали из Плимута, представляется, что это истерпевшиеся, измученные и отчаявшиеся африканцы, под различными предлогами и всевозможными посулами выманенные из Лондона и пленниками привезенные в Плимут, где наперед им не явлено ничего, кроме рабства, куда бы ни отправили их – в Африку или Вест-Индию – под командованием лиц, коим препоручены; и что столь многие из них служили под началом лорда Дэнмора и других офицеров в Америке в британской армии, а также и на кораблях британского флота в Вест-Индии; и что само предприятие по переселению их в Африку согласно плану мистера Смитмена осуществляется вовсе не в их интересах, но что мистер Ирвин замыслил все преимущества плана присвоить одному себе; и что они страшатся, что истинный план состоит вовсе не в переселении их в Африку, сулящем счастливое будущее им или какую-либо пользу в будущем для Великобритании. И они, по их словам, не в силах постичь, зачем бы правительству основывать для них свободную колонию, в то время как оно содержит форты и фактории, дабы чинить зло и заманивать и вывозить других людей того же цвета кожи и из той же земли в рабство и неволю. Они опасаются, что им суждено испить горькой воды, и заключают, что для них было бы благоразумнее и безопаснее внять предостережению Писания: «Течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода?».[368] И что отсылают их, говорят они, лишь затем, чтобы избавиться любым способом и чтобы они никак не смогли вернуться. И в этих зловещих обстоятельствах они видят себя посреди невзгод и опасностей; и что являет собой наиболее грозное предзнаменование для их судьбы, это что приставленные к ним белые не выказывают никакой человечности или доброжелательности, но сговорились обращаться с ними несправедливо вплоть до того времени, как покинут они английские берега. И что если б они только могли, то лучше бы вплавь пустились к берегу, дабы сохранить жизни свои и вольности в Британии, нежели подвергаться опасностям в море и в поселении в Сьерра-Леоне с такими врагами своего благополучия и под их же водительством.

Хотя письмо опубликовано без указания авторства, его содержание, интонация, манера и стиль позволяют предполагать, что оно принадлежит Кугоано.[369]

После пяти месяцев проволочек, явившихся следствием сопротивления переселенцев, а также скоропостижной смерти некоторых из организаторов, административной неразберихи и плохой погоды, небольшой флот из трех кораблей в сопровождении Nautilus наконец отчалил 9 апреля 1787 года и через месяц достиг Сьерра-Леоне как раз к началу гибельного сезона дождей. Поскольку Провинция Свободы задумывалась как самоуправляемое свободное поселение, а не британская колония, участие «Комитета для вспомоществования черным беднякам» и Казначейства заканчивалось отправкой кораблей. Правительство истратило на проект более пятнадцати тысяч фунтов, не считая «подъемных», которые получили по крайней мере 979 человек.[370] Позднее Эквиано рассматривал проект как «экспедицию… которая, хотя и закончилась неудачно, но зиждилась на человеколюбии и добрых помыслах, и в ее неудаче следует винить не правительство, предпринявшее со своей стороны все необходимое, а проявившееся при ее осуществлении очевидно дурное управление, что и не позволило достичь успеха» (326). Из примерно четырехсот мужчин, женщин и детей, отплывших из Англии, включая десятки белых и около пятидесяти ласкаров, пятнадцать человек погибли от лихорадки во время плавания. К 24 июля умерли уже 52 переселенца и еще 50 числились больными. Особенно смертоносной новая обстановка оказалась для ласкаров, большинство которых погибло еще до конца года. Выжившие разбежались в декабре 1789 года, когда местный африканский правитель, король Джимми[371], разрушил Грэнвилл-таун, по ошибке отомстив переселенцам за похищение нескольких его людей американским работорговцем. Мрачные предсказания Кугоано сбылись.

Ряд исследователей утверждает, что проект переселения являлся по существу этнической чисткой в версии восемнадцатого века, мотивированной расизмом и имеющей целью всего лишь избавить Лондон от нежелательных черных.[372] Другие более основательно отмечают, что, хотя в тогдашних дискуссиях встречались отдельные высказывания расистской природы, подавляющее число свидетельств доказывает, что комитет и правительство руководствовались искренним желанием помочь нуждающимся, в особенности же тем, кто служил их стране во время проигранной войны. Объектами благотворительности комитета стали лишь очень немногие из черного населения Англии, и они добровольно участвовали в проекте, в определении целей которого сами играли существенную роль[373] Этнический состав переселенцев, в конце концов достигших Сьерра-Леоне в апреле 1787 года, значительную долю которых составляли белые, опровергает любые утверждения о том, что сторонники переселения стремились к разделению рас.

Когда флот уже находился в пути, в Public Advertiser продолжались споры вокруг отставки Эквиано. И апреля корреспондент Икс значительно понизил уровень дискуссии, демонизируя Эквиано и демонстрируя заботу о поселенцах:

Публика наверняка откажется верить в неправдоподобные сказочки о черных, особенно когда из них так явственно торчит раздвоенное копыто автора этих сообщений. То, что одно из лиц, занимавшихся отправкой этих несчастных, отставлено, чистая правда, и его неподобающее поведение подавало слишком много поводов для увольнения от должности. Черные никогда не отказывались отправиться в плавание, но корабли простаивали в Плимуте из-за повреждения, которое один из них получил при порыве ветра. Короче говоря, если экспедицию ожидает неудача, это произойдет лишь вследствие чрезмерной деликатности комитета, который, во избежание даже самого отдаленного намека на принуждение, не поставил над черными вообще никакого правления кроме того, кое они сами себе избрали. И для этих плохо осведомленных людей такая щепетильность может иметь фатальные последствия.

Через три дня другой корреспондент еще сильнее снизил планку, усмотрев корень проблемы в цвете кожи Эквиано:

Отправка черных в Сьерра-Леоне нисколько не была задержана отставкой В. – черного, назначенного надзирать за черными.

Утверждения этого человека, будто с черными обращались так же дурно, как с вест-индскими неграми, и что его отправили в отставку, чтобы освободить место для того, кто станет тиранить этих несчастных людей, демонстрирует его способность выдвигать лживые обвинения столь же черные, как его смоляное лицо. Истинная причина увольнения состоит в высшей степени ненадлежащем поведении, не только сделавшем его нежелательной особой для офицеров и команды, но сходным образом обратившем на него недовольство тех, над кем он был поставлен…

Раздвоенное копыто, как проницательно заметил корреспондент Икс в номере за среду, явственно различимо в невероятных россказнях, распространяемых относительно вышесказанной отставки…

…Хватит с нас этих столь рьяно распространяемых черных наветов; если же они продолжатся, представляется более, чем вероятным, что большинство темных делишек этого черного выплывет на свет.

Несмотря на нападки в прессе, Эквиано много месяцев хранил публичное молчание. Однако равнодушно смиряться с отставкой он не собирался. 13 мая он «покорно» представил «Достопочтенным лордам-заседателям Казначейства Его Величества» «Меморандум и прошение Густава Васы, черного, бывшего Комиссара по отправке в Африку черных бедняков», где оправдывал свои действия и просил возмещения жалованья и расходов. Себя он рисовал беззащитной жертвой могущественных врагов: «В результате противостояния с другими участниками экспедиции, которые своими действиями склоняли дело к тому, чтобы расстроить человеколюбивые замыслы Ваших Светлостей и ввергнуть правительство в значительные дополнительные расходы, он нажил себе ряд врагов, и у него слишком мало причин сомневаться в том, что именно их лживые доклады явились поводом к его отставке. Лишенному поддержки друзей и возможности прибегнуть для защиты к преимуществам образованности, присущей свободнорожденным, ему лишь на то остается уповать, что восстановление истины воспоследует единственно из справедливости его притязаний» (328).[374]

В июле 1787 года, прежде, чем успел прийти ответ от Казначейства, Эквиано вновь пришлось защищаться публично. 2 и 3 июля газета London Chronicle и Morning Chronicle опубликовала «Выдержку из письма джентльмена [преподобного Патрика Фрейзера] с борта корабля Atlantic, из Санта-Круса, Тенерифе»:

Пользуюсь возможностью, дабы уведомить вас, что мы прибыли сюда в прошлую субботу после благополучного 13-дневного перехода из Плимута. Имею удовольствие сообщить, что все мы пребываем в добром здравии и что черные бедняки находятся во много лучшем состоянии, чем при отплытии из Англии. Отставка Васы и отчисление [Уильяма] Грина и [Льюиса] Роуза [двое черных переселенцев] произвели самое благотворное действие. Вместо всеобщего взаимонепонимания, от которого мы через них страдали, ныне мы наслаждаемся всеми прелестями спокойствия, благожелательности и почти ничем не колеблемой гармонии. Никто более не поминает ненавистное различие в цвете кожи, и все сообща трудятся ради общего блага. Люди теперь регулярно посещают воскресные богослужения и молебны в будние дни; и не пропускают их намеренно, как прежде, лишь по той единственной причине, что я белый… Короче говоря, сэр, наши дела так разительно изменились к лучшему, что я тешу себя приятной надеждой, что мы сможем и впредь преуспевать и наслаждаться благословением Провидения в намеченном поселении.

Возможно, именно выдвинутые Фрейзером обвинения в черном расизме подтолкнули Эквиано к ответу в номере Public Advertiser от 14 июля на эти «клеветнические высказывания, предвзятые по отношению к личности Васы». К прежним оправданиям своих действий и сетованиям на то, что стал жертвой введения в заблуждение, Эквиано добавляет: «То же самое представление [о поведении Ирвина] мистер Васа сделал мистеру Хору, что побудило последнего, прежде выставлявшего себя другом Васы, обратиться к секретарю Казначейства и добиваться его отставки. Указанный джентльмен уполномочил агента принять на борт множество пассажиров вопреки имевшимся у комиссара инструкциям» (328). Замечания Фрейзера интересны, в том числе, и тем, что предвосхищают более прямые упреки, высказанные годом позже в частном порядке Рэмси, другом Эквиано.

Спор, по словам Рэмси, шел о власти: «Те, кому поручили управлять экспедицией, так боялись его влияния на соотечественников, что замыслили добиваться распоряжения об отсылке его на берег»[375].

Буквально и фигурально последнее слово в споре о роли Эквиано в проекте переселения в Сьерра-Леоне осталось за ним. С июля 1787 года и до публикации спустя почти два года «Удивительного повествования», где воспроизведено письмо в Казначейство, в печати не появлялось больше никаких доводов и контрдоводов. Он ликовал, когда Казначейство даже без разбора дела выплатило все испрашиваемые им пятьдесят фунтов стерлингов: «Без сомнения, сумма немыслимая для свободного негра в западных колониях!!!» (329). Он, должно быть, не знал, что 26 апреля 1787 года, еще до того, как он представил свой «меморандум и прошение», члены Военно-морского комитета выделили для него шестьдесят фунтов.[376] А присутствие среди множества его подписчиков таких персон, как сэр Чарльз и леди Миддлтон, Джордж Питерс, Джордж Роуз и Томас Стил, ясно показывало читателям, что по крайней мере в глазах некоторых влиятельных членов комитета и правительства, участвовавших в проекте переселения черных бедняков, он был вполне оправдан.

Глава одиннадцатая

Восставая против работорговли

В следующие два года между выходом из проекта переселения в Сьерра-Леоне и публикацией автобиографии «жизнь [его] текла размеренно», а «свои занятия и внимание» он посвящал «помощи бедствующим соплеменникам» (329). Он легко сменил важное место в проекте на столь же видную роль в движении за запрещение работорговли. Многими сторонниками проекта переселения двигало желание доказать, что труд свободных африканцев мог быть экономически более выгодным, чем труд рабов. Хотя и во второй попытке получить назначение в Африку Эквиано потерпел неудачу, сам он считал себя свободным от обвинений, к тому же он обзавелся множеством связей, которые будут служить ему всю оставшуюся жизнь. В идее аболиционизма Эквиано обрел наконец миссию, которая позволит ему преуспеть, творя добро.

Когда в конце 1780-х он приобщился к идеалам аболиционизма, это явилось его светским обращением, по важности сравнимым с обращением духовным, которое он пережил 6 октября 1774 года. Религиозное возрождение постигло его внезапно, но в противника работорговли и рабства Эквиано, как и многие другие британцы, превращался очень постепенно. Он не рассказывает, когда именно свершился его переход от приятия рабства и работорговли к их осуждению. Он лично испытал рабство и наблюдал его в Африке, Вест-Индии, на Королевском флоте, в Англии, Северной Америке и Средиземноморье. В конце концов он стал неплохим экспертом по рабовладению, обнаружив, что некоторые его разновидности, как в Вест-Индии и на Глубоком юге[377] Америки, хуже прочих. Он также пришел к пониманию, что до тех пор, пока где-либо существует рабство, свободный чернокожий не может ощущать себя в полной безопасности. Мало того, он убедился, что от порабощения не застрахован никто. Во время Семилетней войны их корабль участвовал в обмене пленными: «Среди доставленных из Байонны были два джентльмена, побывавших в Вест-Индии, где продавали рабов. Они рассказывали, что как-то раз подделали купчую и продали двух белых португальцев вместе с прочими рабами» (140). В Италии и Турции он встречал белых, с которыми обращались, как с рабами. И хотя до 1780-х годов Эквиано время от времени высказывался за улучшение условий трансатлантической работорговли и содержания рабов, но никогда не призывал ни к ее отмене, ни к их освобождению.

На отношение Эквиано к рабству несомненно повлияло знакомство с Грэнвиллом Шарпом, общение с которым длилось долгие годы. В 1774 году он обращался к нему за помощью, пытаясь спасти Джона Энниса от незаконного возвращения в Вест-Индию, но тот случай еще воспринимался им как единичное явление. Рабство было несправедливостью для Энниса, однако Эквиано не видел в нем всеобщей несправедливости. В 1776 он более, чем охотно, принял участие в эксперименте Ирвинга с плантацией, полностью зависящей от рабского труда, и даже гордился тем, как разумно отбирал рабов и как милосердно с ними обращался. Место управляющего он оставил вовсе не оттого, что испытывал сомнения в допустимости рабства или работорговли, а из-за неприятия образа жизни, который вели свободные служащие плантации. И даже испрашивая в 1774 году у епископа Лондона миссионерское назначение в Африку, среди своих мотивов он не называет борьбу против рабства.

Первый случай, когда Эквиано выразил неприятие работорговли, остался в «Удивительном повествовании» без упоминания. 19 марта 1783 года Шарп записал в дневнике, что «Густав Васа, негр, обратился ко мне по поводу 130 негров, живыми выброшенных в море».[378] Вероятно, Эквиано принес Шарпу номер Morning Chronicle, and London Advertiser от 18 марта с сообщением о недавнем судебном слушании по одному из самых громких злодеяний в истории работорговли.[379] Невольничий корабль Zong отплыл 18 августа 1781 года из Кейп-Коста (современная Гана) под командованием Люка Коллингвуда с экипажем из 17 человек, взяв курс на Ямайку и имея на борту 442 африканских раба. Судно было перегружено, экипаж недостаточен, а капитан неопытен. Для Коллингвуда это был первый в жизни рейс в качестве капитана, прежде же он служил врачом на невольничьем корабле Williams, владельцы которого в марте того года выкупили голландский Zong (прежде называвшийся Zorg – голл. забота) у английского капера, захватившего его у берегов Африки месяцем ранее (шла Четвертая Англо-голландская война). На судне уже тогда находились 244 раба, а за время стоянки к ним добавилось еще около двухсот. Команду Зонга сформировали, забрав часть матросов с Williams и наняв в Кейп-Косте, однако в итоге на члена экипажа приходилось 23 раба (обычно 9-10), а на регистровую тонну судна – 4.3 раба (обычно около 1.6, но и при этом рабы находились в чудовищной тесноте). В море Коллингвуд из-за болезни передал командование старшему помощнику Джеймсу Келсаллу, также перешедшему с Williams, однако 14 ноября отстранил его от командования из-за размолвки. По некоторым данным, судном в дальнейшем командовал пассажир Роберт Стаббс, за 30 лет до этого служивший капитаном невольничьего судна.

Из-за неопытности офицеров и недостатка рабочих рук плавание до Вест-Индии заняло на 3 недели больше обычного, и к середине ноября, когда судно сделало последнюю остановку на Сент-Киттсе для пополнения запасов воды, погибли уже 7 членов экипажа и более 60 африканцев, а многие из оставшихся болели (половина из них находилась в стесненных условиях корабля с февраля). До Ямайки оставалось две недели ходу, и, хотя бочки с водой текли, ее должно было хватить. Однако, завидев 27 ноября Ямайку, они приняли ее за французскую Эспаньолу, которую к тому времени уже прошли. Ошибку поняли только через два дня. На возвращение против ветра и течения, при мизерном экипаже, требовалось несколько недель, а вода была уже на исходе. 29 ноября Коллингвуд объявил, что если африканцы умрут от «естественных» причин, судовладельцам (и ему самому) придется принять все убытки на себя, но если бы их пришлось выкинуть за борт ради спасения команды и остальной части «груза», страховая компания была бы обязана покрыть ущерб. Коллингвуду тем проще было выдвинуть такое предложение, что в его прежние обязанности судового врача входил осмотр поступающих с берега рабов, и тех, кто не подходил для продажи в Вест-Индии, убивали. Несмотря на возражения Келсалла, давшего впоследствии показания против него, в тот же день за борт живыми вышвырнули 54 женщины и ребенка (наименее ценных рабов), 1 декабря еще 42 мужчины и через несколько дней еще около 40 рабов – всего, по разным данным, от 133 до 150 человек. При этом из судового журнала следовало, что к моменту убийства третьей партии еще оставалось 200 галлонов воды, а к приходу на Ямайку 22 декабря – 420 галлонов[380]. Мало того, Келсалл свидетельствовал, что последнюю партию выбросили за борт после прошедшего сильного дождя.

Страховщики оспорили законность требования судовладельцев, ливерпульского банкира Уильяма Грегсона с партнерами, подозревая, что капитан (умерший спустя несколько дней после прихода на Ямайку) мог намеренно пройти мимо острова, чтобы затянуть рейс и тем оправдать необходимость уничтожения части «груза», поскольку за больных и ослабших рабов удалось бы выручить много меньше страховой суммы. Однако суд, согласившись, что убийство рабов было необходимо для спасения команды и остальных рабов, а также для предотвращения бунта на борту, принял решение в пользу судовладельцев и присудил по тридцать фунтов за каждого убитого – лишь немногим меньше средней цены здорового раба на невольничьем рынке Вест-Индии. Страховщики платить отказались, и дело перешло в Суд королевской скамьи для нового рассмотрения, однако его решение не было записано, и получили ли владельцы компенсацию, неизвестно. Грэнвилл Шарп пытался преследовать оставшихся убийц в Адмиралтейском суде (разбиравшем дела о морском разбое), однако никакого обвинения им так и не было предъявлено.

В 1781 году бойня на Зонге осталась не замеченной публикой, не привлекла она особого внимания и в начале 1783 года, когда о ней заговорили в прессе в связи судебным разбирательством. Рабство и работорговля еще только начинали превращаться в ведущую общественную тему. До 1760-х годов такие публикации были скорее случайными, чем систематическими, лишь с краткими всплесками, как в начале 1730-х, и, хотя отдельные нападки на работорговлю или сам институт рабства появлялись в печати еще с конца семнадцатого века, то были не связанные друг с другом публикации. И лишь мало-помалу критики работорговли начинали ссылаться на более ранние публикации. Так, в 1760 году автор, скрывшийся за псевдонимом Дж. Филмор, выпустил «Два диалога о торговле людьми», беседу, где Филмор убеждает работорговца Олкрафта[381], что рабство – это зло. В доказательство Филмор цитирует «рассказ Снелгрейва о Гвинее», рисующий счастливую жизнь африканцев в родной стране, а также «Путешествие на острова Мадейра, Барбадос, Невис, Сент-Кристфер и Ямайку…» сэра Ганса Слоуна, рассказывающего о наказаниях, которым подвергаются рабы в Вест-Индии.[382] Филмор привлекает множество источников и аргументов, к которым в 1780-х годах станут обращаться аболиционисты, отстаивая концепцию моногенеза (согласно которой все люди происходят от общих предков) и равенство черных и белых и указывая на вытекающую из этого аморальность работорговли. Однако нет свидетельств, что его работа привлекла в то время внимание публики.

«Два диалога о торговле людьми» все-таки нашли своего читателя, когда аболиционист-квакер Энтони Бенезет впервые включил выдержки из них в «Краткое сообщение о части Африки, населенной неграми», опубликованное в Филадельфии в 1762 году. Бенезет олицетворял трансатлантическую природу англо-американского культурного и публицистического сообщества восемнадцатого века. Одна из его ранних работ, «Заметки о порабощении, ввозе и продаже негров. С касающимися этого предмета выдержками из Лондонских посланий годового собрания текущего года»,[383] вышла в Джермантауне, Пенсильвания, в 1759 году. Как следует из названия, «Наблюдения» виделись частью диалога с лондонскими квакерами о работорговле, но появились в слишком глухой провинции, чтобы вызвать какой-либо отклик. Больше такой ошибки Бенезет не допускал, печатаясь в Филадельфии и Лондоне и охватывая намного более широкую аудиторию, чем узкий круг провинциальных квакеров. В последующих публикациях он цитировал или упоминал более ранние антирабовладельческие работы других авторов, тем самым вводя их в общественный оборот по обе стороны Атлантики. Будучи в сущности хронологическими обзорами сообщений европейцев об Африке и работорговле, его работы позволили из отдельных ранних отчетов выстроить систему аргументации, легко доступную читателю конца восемнадцатого века. Благодаря Бенезету противникам работорговли больше не было нужды обращаться к первоисточникам для подыскания цитат, которые после него столь часто повторялись, что стали общим местом. С 1780-х годов ссылки на авторитет Бенезета и цитирование его работ стали обычным приемом, указывающим на вовлеченность автора в разрастающееся движение за отмену африканской работорговли.

Работы Бенезета являют пример менее публичных методов борьбы и иллюстрируют ведущую роль американских квакеров в зарождении и продвижении аболиционизма. Но никакая американская оппозиция африканской работорговле не могла бы рассчитывать на успех, не заручившись поддержкой народа Британии, крупнейшей работорговой страны. 28 мая 1763 года пенсильванец Бенезет обратился с письмом к знакомому английскому квакеру доктору Джону Фозергиллу, будущему спонсору Джона Смитмена, с просьбой взяться за «предмет, вызывающий глубокую озабоченность у многих добропорядочных людей этой части мира, который если и получит когда-нибудь должное рассмотрение, то именно в вашей среде; я разумею торговлю неграми». Десятью годами позднее Бенезет побудил Фозергилла оказать помощь американским собратьям-квакерам, «предпринимающих все, что только в их силах, дабы привлечь внимание правительства к прискорбной несправедливости и великой опасности, проистекающей из продолжения работорговли».[384]

Пройдет еще десять лет, прежде чем благодаря Американской революции движение аболиционизма получит новую поддержку в Британии. Согласно историку Линде Колли, «проигранная в Америке война… не столько привела к резкому изменению отношения Британии к работорговле, сколько трансформировала уже существующую озабоченность в конкретные действия.[385] По существу, послевоенное аболиционистское движение началась тогда, когда перестали действовать аргументы Мэнсфилда из решения 1772 года. Если бы в 1770-х годах между североамериканскими колониями и Британией не вспыхнули военные действия, вопрос о запрете работорговли не смог бы привлечь такого большого внимания. Обе стороны в порожденных Мэнсфилдом дебатах опубликовали в 1772 и 1773 годах более десятка работ по этому вопросу.[386] Достижения британских аболиционистов за предвоенный период описаны в «Мыслях о рабстве» Джона Уэсли.

В 1774 году Уэсли не видел еще никакого решения проблемы колониального рабства, поскольку правительство было занято только событиями в Северной Америке. Он мог лишь высказать сожаление, что «от обращения к парламенту сейчас не было бы ни малейшей пользы. Он поглощен столь многими вопросами, кажущимися более важными, что навряд ли сему предмету будет уделено особое внимание».[387] Но Американская революция замедлила движение аболиционизма лишь для того, чтобы потом его ускорить. На деле, вызванный революцией крах африканской работорговли показал, что британская экономика могла обойтись и без нее. Но что еще важнее, унижение от потери колоний привело нацию к своего рода духовному поиску причины, по которой Провидение отвернулось от Британии. Какой национальный грех мог повлечь такое возмездие? Одним из очевидных объяснений было доминирующее положение Британии в работорговле. Накануне Американской революции Шарп предупреждал своих сограждан-британцев, что терпимость по отношению к рабству – «позор нации, и со временем может превратиться в большую опасность для нее».[388] Британцы издавна гордились своим свободолюбием, но оказалось, что военное поражение оправдывает претензии американских мятежников на звание истинных защитников свободы, пусть даже они и отказывали в равных правах своим черным соотечественникам. В проекте Декларации независимости Томас Джефферсон винил Георга III во втягивании американцев в торговлю рабами. Толки в североамериканских колониях о запрещении трансатлантической работорговли вскоре воплотились в конституции новых Соединенных Штатов. В 1808 году рабовладельцы-южане согласились на требование североамериканских аболиционистов покончить с работорговлей, хотя и потому лишь, что рождаемость среди рабов-креолов была достаточной для их воспроизводства, а подвоз новых рабов, по их мнению, сбивал бы цены на местных. Даже радикально настроенный Кугоано признавал в 1787 году, что в некоторых бывших колониях делались определенные шаги для расширения свобод людей африканского происхождения. Британия проиграла войну, а теперь у американцев вдобавок появилось еще и моральное превосходство.