Помоги проекту - поделись книгой:
Не имея наставника на «пути, ведущем к вечной жизни», Эквиано вернулся к чтению «четырех Евангелистов». Те, к кому он обращался за духовным наставлением, не могли придти к общему мнению о «пути», оставляя его «без почвы под ногами» и в убеждении, будто он благочестивее любого из известных ему: «Сам же я был настолько праведен в собственных глазах, что полагал, будто превосхожу многих, ибо соблюдаю восемь заповедей из десяти; именующих же себя христианами я находил менее нравственными и праведными, чем турки»[248]. Мысль о своей исключительной правоте порождала ненависть к людям, и единственную отраду он находил в игре на валторне. К тому же самоуверенность завела его в теологический абсурд. Смешивая веру с этикой, он «и в самом деле полагал, что турки находятся ближе к спасению, чем мои соседи». Заблуждение о том, что добрых дел довольно для спасения, достигло такой глубины, что порой он говорил и поступал так, будто вера в Христа больше не была необходимостью. Он «решил уехать в Турцию и там окончить свои дни» (257), и только вмешательство кого-то из британских друзей удержало его от исполнения этого намерения.
Потерпев неудачу в осуществлении своего плана, Эквиано вновь стал искать утешения в Библии, решив положиться на волю Господню. Дела его, однако, свидетельствовали об обратном, он снова стал отвергать Бога и размышлять о самоуничтожении. Но теперь отчаяние было более духовным, чем то, что он испытывал прежде: «В глубокой тоске я часто роптал на Всемогущего за приуготовленную мне жизнь и – ужасно думать! – начал богохульствовать; нередко мне хотелось стать кем угодно, но только не человеком». Видения Страшного суда начали раскрывать ему глаза и разум, так что он наконец осознал, в каком опасном состоянии пребывает его душа: «Я был готов тогда, будь такое возможно, поменяться местами с ничтожнейшим червем на Земле и сказать горам и скалам: «Падите на меня» (Откр. 6:16). Но всё напрасно!» (260–261).
Эквиано пришлось достичь самого дна отчаяния – «глубочайшего сокрушения», – прежде чем отказаться от надежды на собственные силы и «обратиться к Божественному Творцу, чтобы даровал хоть немного времени для раскаяния в дурных и недостойных поступках, о которых я мучительно сожалел». Он очнулся от видений, испытывая физическое изнеможение и слабость, но с осознанием «первого опыта духовной милости», какой ему довелось испытать. Избавившись от самодовольства, он молил Господа, «чтобы никогда более не позволял мне хулить святое не в пользу последних. См., например, гравюру Хогарта «Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма» на стр. 244, где посмеивающийся турок представляется более рассудительным и положительным, чем полоумный методист, за которым он наблюдает. имя свое», и признавал свою нечестивость (261). Возненавидев из-за богохульствовавших соседей свой дом, он просил Господа указать духовный путь и помочь полюбить его.
Молитвы скоро были услышаны. Эквиано повстречал «старого моряка, сердце которого наполняла Божественная любовь». Он жил со своей женой в Холборне и занимался с ней шелкоткачеством. Никогда прежде не доводилось ему слышать, «чтобы любовь Христа к верующим изъясняли таким образом и с такой ясностью». Во время беседы дома у этого человека к ним присоединился «пастор-диссидент» – методистский проповедник. Эквиано мог назвать его диссидентом, поскольку он не был рукоположен в англиканские священники.
Методизм, получивший такое название, потому что его последователи стремились упорядочить принципы и практики англиканства, разрабатывая порядок личного богослужения и благодеяний, представлял собою евангелическое реформистское течение в лоне Церкви Англии. Основали методизм в 1730-х годах братья Чарльз и Джон Уэсли вместе с Джорджем Уайтфилдом. С самого начала консервативная англиканская церковь с подозрением смотрела на методистов-«энтузиастов», видя в них потенциальных диссентеров, намеревающихся отделиться от церкви. Джон Уэсли и Уайтфилд нередко подвергались нападкам и насмешкам со стороны собратьев по англиканской церкви за пламенные молитвы и пасторские объезды низших слоев британского общества. Методистским пасторам приходилось испытывать и физические нападения, и выпады в печати. Нередко методисты предлагали верующим импровизированные богослужения на открытом воздухе вместо отшлифованных проповедей под церковными сводами. Особенно действенным это оказывалось в частях страны с редкой сетью приходских организаций. Впервые Уайтфилд прочитал проповедь под открытым небом, когда церковные старосты Ислингтона, тогда пригорода Лондона, отказались предоставить ему кафедру приходской церкви.
Проповедь знаменитого Уайтфилда Эквиано довелось слышать в Саванне, Джорджия, 10 февраля 1765 года, во время одной из семи пасторских поездок, которые Уайтфилд успел совершить по Северной Америке до своей смерти в 1770 году:
Я… набрел на одну церковь, битком набитую людьми, так что они толпились даже во дворе, а иные залезли на приставные лестницы и заглядывали в окна. Я нашел это весьма странным, потому что никогда прежде не встречал настолько переполненных церквей ни в Англии, ни в Вест-Индии. Набравшись смелости, я стал расспрашивать, что все это значит, и мне объяснили, что проповедь читает преподобный мистер Джордж Уайтфилд. Я много слыхал об этом человеке и давно хотел увидеть и услышать его, но такой возможности прежде не выпадало. Так что теперь я решил удовлетворить любопытство и, желая хотя бы взглянуть на него, протиснулся в самую гущу толпы. Оказавшись в церкви, я увидел этого праведного человека увещевающим с необычайным пылом и искренностью, пот струился с него так сильно, как с меня – в пору тяжких трудов на берегу Монтсеррата. Он произвел на меня сильнейшее впечатление, никогда я не встречал священнослужителей, с такой страстью отдававшихся проповеди, и теперь стало понятно, почему паства других проповедников столь малочисленна.[249] (196)
Методизм восемнадцатого столетия не был цельным движением. В то время, когда Эквиано слушал Уайтфилда, в Британии насчитывалось около двадцати двух тысяч методистов, и только меньшинство из них принимало теологию Уайтфилда, проповедовавшего учение протестантского богослова шестнадцатого века Джона Кальвина. Кальвинизм утверждал, что лишь немногие христиане являются избранными, то есть предопределенными Божьей благодатью ко спасению. Благодать могла быть только свободно дарована Богом, и верующий не мог заслужить ее благими делами. В первые десятилетия существования методизма Уайтфилд был влиятельнее Уэсли, и прежде всего потому, что считался очень сильным оратором. Он также пользовался организаторскими способностями своей могущественной покровительницы Селины Гастингс, графини Хантингдонской, основывавшей по всей Британии кальвинистские методистские церкви, получившие известность как «Объединение Хантингдонской графини». В 1779 году ее вынудили регистрировать их в качестве диссентерских молитвенных домов. Хантингдонскому методизму все чаще приходилось выбирать между Объединением и Англиканской церковью.
Братья Уэсли разделяли более либеральную, или арминианскую, интерпретацию условий спасения. Названное в честь теолога Якоба Арминия (латинизированная форма голландского имени Якоба Германзена[250], одного из ранних оппонентов Кальвина), арминианство утверждало, что спастись может всякий, кто уверовал и раскаялся в грехах. Всеведущий Господь, разумеется, знает, кто спасется, но не предопределяет и не ограничивает произвольно их число. Джон Уэсли был не только одаренным оратором, но и превосходным организатором и публицистом. Он не только, подобно Уайтфилду, печатал собственные проповеди, но и распространял чужие работы – как путем неявных заимствований, так и открыто, предлагая сокращенное изложение классических богословских трудов. В 1778 году он начал издавать
Подобно квакерам, методисты распространяли свое нравственное влияние много шире, чем могла бы предполагать их реальная численность. Хотя уэслианское методистское движение разрасталось на протяжении всего восемнадцатого столетия, но к 1791 году, когда Джон Уэсли скончался, насчитывало лишь около шестидесяти тысяч членов. В 1795 году уэслианские методисты отделились от Церкви Англии. Ко времени смерти Эквиано в 1797 году их численность составляла восемьдесят тысяч, но, несмотря на быстрый рост, их доля среди взрослого населения Англии достигла двух процентов только ко второму десятилетию девятнадцатого века.
Хотя Уайтфилда и Уэсли заботило спасение души, а не реформирование общества, методизм восемнадцатого века представлялся намного более опасным движением, чем консервативный методизм последующих столетий. Ранних методистов обвиняли в принадлежности к левеллерам, поскольку их проповеди были направлены против стремления к богатствам мира сего и предназначались для всех вне зависимости от социального или экономического положения. Противников течения особенно пугал эмоциональный накал методистских богослужений, тревожила внезапность нисходящих на них откровений и беспокоила деятельность мирских служителей церкви. Методистов порицали за обращение к беднякам, которыми нередко пренебрегали более консервативные и менее ревностные англиканские священники.
Уильям Хогарт сатирически изобразил манеру богослужения методистов и их паству на гравюре «Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма» (1762). Действие происходит в молельном доме Мурфилде на Тоттенхэм Корт Роуд[251]. Проповедник до того преисполнен духом «Святого деньгохвата» (St. Money-trap), что потерял парик, обнажив тонзуру иезуита и напоминая зрителю о распространенном обвинении методистов в тайном папизме, а значит, во враждебности к официальной церкви и государству. Служка, расположившийся ниже проповедника, косоглазием напоминает о Уайтфилде, на которого указывают также экземпляр
Уильям Хогарт.
Вакханалия легковерия, суеверия и фанатизма (1762).
Использование представителей экзотических народов для иллюстрации недостатков английской культуры – в данном случае, очевидной опасности методизма – было обычным приемом сатириков восемнадцатого века.
Евангелические методисты полагали, что спастись могут представители любых социальных слоев, включая рабов. В то время, как физическое освобождение из рабства в земной жизни представлялось неосуществимым, некоторое утешение давали духовная свобода и равенство в загробном существовании. А вера, зависящая не от духовного вознаграждения за благие дела вроде благотворительности или посещения церкви, а от предопределения к спасению, могла быть особенно привлекательна для тех, чье социальное положение существенно ограничивало их возможности творить благодеяния. Практика светского священнослужения у методистов и в других диссентерских течениях позволила проявить себя и дала правомочие оказывать влияние лично и в печати таким чернокожим авторам, как Эквиано, Юпитер Хэммон, Джон Маррант, Джордж Лиль, Дэвид Джордж и Бостон Кинг.[254]
Благодаря проповедническим поездкам Уайтфилда по Америке литературное покровительство графини Хантингдон обрели несколько представителей первого поколения чернокожих методистских писателей: Джеймс Альберт Юкосо Гронниосо, Филлис Уитли и Маррант. Уайтфилд привлекал чернокожих не высказываниями против рабства – рассуждая в 1740 году о рабовладении в Джорджии, он усматривал в нем не моральную проблему, а экономическую необходимость. Рабы выращивали рис, дававший средства на содержание сиротского приюта Бетесда в Джорджии. В 1770 году, когда владения Уайтфилда перешли по завещанию к графине, она тоже стала рабовладелицей. Как и многие евангелисты того времени, ни Уайтфилд, ни графиня не считали рабство несовместимым с христианством. Нигде в Новом Завете не содержится прямого запрета рабства.
В отличие от Уайтфилда и графини, Джон Уэсли возражал против института рабовладения. В «Размышлениях о рабстве» Уэсли, опираясь на почерпнутые из работ Бенезета сообщения об Африке Мишеля Адансона, Ганса Слоуна и других путешественников, представил весьма благоприятный образ африканцев: «О, праотцы наши! Где сыскать ныне среди светлолицых жителей
Те, кто полагал, что загробная жизнь намного важнее бренного существования, больше всего заботились о приобщении язычников-африканцев к истине христианства и гуманном обращении с ними, каково бы ни было их социальное положение. Тем самым рабство могло даже представляться удачей, если тяготы рабского существования возмещалось вероятием обрести вечное спасение. Порабощение тела приближало язычника к средствам освобождения души. Якоб Элиза Йоханнес Капитейн, родившийся в Африке, отстаивает концепцию счастливого падения[257]в своей латинской диссертации. Капитейн оправдывает рабство, поскольку оно имеет библейские прецеденты и способствует евангелическим целям в настоящем и будущем. Один из самых известных и образованных чернокожих восемнадцатого века, Капитейн был привезен в Голландию из нынешней Ганы, где находилась голландская работорговая фактория Эльмина. С 1726 по 1742 год он изучал теологию, после чего был рукоположен и вернулся в Эльмину в качестве миссионера. Счастливому попаданию в рабство также посвящена известная короткая поэма Филлис Уитли «О привезенных из Африки в Америку».
С духовной точки зрения, «Удивительное повествование» Эквиано тоже можно прочитать как рассказ о счастливом падении. Когда «пастор-диссидент» узнал, что Эквиано посещает местные англиканские церкви, он пригласил его «в свою церковь тем же вечером на трапезу любви». Недавняя беседа со священником и совместное чтение у «старого моряка» принесли ему больше духовного удовлетворения, чем что-либо за последние месяцы. Он охотно принял приглашение на бесплатный «званый обед», хотя несколько удивился, что его, постороннего, пригласили на трапезу, и нашел необычным, что устраивается она в церкви. Понятно его недоумение, когда он «увидел… как много людей пришли, но при этом не [заметил] никаких признаков пищи или питья». После пения гимнов и молитв, сотворенных священниками, во множестве находившимися в собрании, «иные из пришедших стали рассказывать о переживаниях, согласующихся с тем, что я читал в Евангелии, и много говорили о провидении Бога и его несказанной милости к каждому из нас. Это я и сам познал в значительной мере и мог бы вполне искренне присоединиться к ним. Но, говоря о будущем, все они выражали глубокую уверенность в призванное™ и избранности Богом, а также в том, что никому никогда не отлучить их от любви Христа и не вырвать из его рук» (263–264). Эквиано исполнился «крайнего ужаса, смешанного с восхищением», из-за того, как они выражали кальвинистскую веру в божественную милость, или спасение, которое свободно даруется богоизбранным, а не заслуживается поступками, или благими делами. Господь предопределил тех, кого призвал и избрал для спасения, а следовательно, для спасения им достаточно веры; их добрые дела могут быть знаком, но не причиной спасения. Реакция Эквиано была эмоциональной, а не рациональной. Изумленный увиденным, он ощутил, как «влекло к ним» его душу и как росло чувство «близости». «Полностью захваченный», он «желал жить и умереть именно так». Он оказался приглашенным не на трапезу для чрева – пища и питье состояли лишь из хлеба и воды, – но на свой «первый “Праздник души”» (264), длившийся около четырех часов. Они молились в «христианском братстве», думал он, подобно «первым христианам», жившим на заре веры до установления церквей и зарождения догматических споров.
Став очевидцем истинного счастья богобоязненных людей, Эквиано лишь с большим трудом мог вернуться в свое жилище. Он решил «покончить и с карточной игрой, и с суесловием, и со всем подобным», чтобы не оказаться неготовым, когда Господь, словно тать в ночи, придет за ним «в миг полночного зова». Он еще раз наведался в Холборн к благочестивыми пожилым супругам, которые не только подарили его нравоучительной беседой, но и одолжили экземпляр Лоренсово «Обращение индейца» (1774), истории о бедняке, подобно ему приехавшем из-за моря в поисках христианского Бога. По Божьему наставлению и благодаря общению с супругами Эквиано удалось «избавиться от прежних легкомысленных знакомств» и сойтись «с теми, кого Писание называет “святыми, которые на земле”». Наконец-то он «слушал проповедь Евангелия, проповедники раскрывали потаенные мысли и порывы моей души, и становилось очевидным, что есть лишь один путь спасения – через Христа» (266). Счастье его продлилось почти два месяца.
Слушая, как «мистер Грин рассказывал о человеке, покинувшем эту жизнь в полной уверенности, что его ждет блаженство», он внезапно понял, что ему неведома высшая степень духовного сознания. Он знал, что имеет веру и «выполняет целых восемь заповедей из десяти», но убежденности в личном спасении у него не было. Грин и другие объясняли, что никому не под силу исполнять все десять заповедей и что «если, прежде чем умереть, я не испытаю нового рождения и не получу прощения грехов через кровь Христову, то не попаду в царствие небесное». Эквиано спросил у священника в церкви, «уверен ли
Вера Эквиано вскоре вновь подверглась проверке. Не имея достаточного заработка в Лондоне, он опять ушел в море. Капитан Ричард Стрейндж нанял его стюардом на судно
Один из друзей, Джордж Смит, особенно помог ему. Подобно многим евангелистам восемнадцатого века, Смит был также и социальным реформатором. Джон Говард, самый известный в восемнадцатом веке поборник тюремной реформы, и многие другие превозносили Смита за управление Вестминстерским исправительным домом в Тотхилл Филдз, заведением для преступников, где их принуждали к труду. Один из современников писал о руководстве Смита в Тотхилл Филдз: «Нынешний начальник тюрьмы – здравомыслящий, внимательный и набожный человек; ежедневно, и даже чаще, читает заключенным проповеди и увещевает их; таким отношением он смиряет свирепых и необузданных дикарей, заставляя этих закоренелых негодяев вести себя прилично, что весьма редко встретишь в прочих тюрьмах, где заключенные развратно одеты, ведут себя с вызывающим бесстыдством и походят на буйно помешанных».[258]
В Кадисе Эквиано делил время между созерцанием роскоши и красоты города и, подобно ветхозаветному Иакову, борьбой с Богом посредством молитв и Писания. Утром 6 октября он проснулся будто от «некоего толчка», возвещающего, что он «увидит или услышит что-то чудесное», и почувствовал себя вознесенным к «вершине благодати». То, на что он так уповал, произошло в этот самый день:
Я читал и размышлял над четвертой главой Деяний, двенадцатым стихом [Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись]. Перебирая в торжественном предчувствии вечности свои недавние поступки, я начал думать, что жил нравственной жизнью и что у меня есть твердое основание для веры благорасположение Господа. Но, продолжая размышлять над этим предметом, я не мог понять, дается ли спасение частью за наши собственные добрые дела или только как высочайший дар Господа. И в этот миг глубокого сомнения Господь благоволил ворваться мне в душу яркими лучами небесного сияния, и тотчас будто сдернули покрывало, впустив свет в темную комнату (Ис. 25:7). Глазами верующего я отчетливо увидел распятого Спасителя, истекающего кровью на кресте на горе Голгофа, Евангелие предстало передо мной незапечатанной книгой, я видел себя преступником, осужденным согласно закону, который всей своей силой обрушился на мое сознание, «и когда пришла заповедь, то грех ожил, а я умер» [Рим. 7:9]. Я видел Господа Иисуса Христа в его унижении, несущим всю тяжесть моих укоров, грехов и стыда, и ясно осознавал, что деяниями закона ни одна живая плоть не может быть оправдана[259] И я понял, что с первым Адамом грех пришел, а когда придет второй Адам (Господь Иисус Христос), все спасенные должны возродиться. И вот тогда мне было дано познать, что такое родиться вновь (Ин. 3:5)[260]. (272)
Наконец-таки оправданный, Эквиано постиг теперь во всей полноте, что «был отвратителен… [и] не совершил ничего доброго». Он впервые осознал, что все случившееся с ним было частью провиденциального плана. Провидением был сам Господь – зиждитель, попечитель и страж для целого мира и всех его обитателей, в особенности же людей. Как следует из происхождения этого термина от латинского
В декабре он вернулся в Лондон, где проповедь Уильяма Ромэйна в церкви Блэкфэйрз рассеяла последние остатки сомнений, которые испытывал Эквиано относительно связи между благими делами и «избранностью по суверенному Божественному произволению» (277). Он поспешил в церковь на Нью-Уэй в Вестминстере, где Джордж Смит и другие друзья немедленно распознали в нем признаки нового рождения. Вновь пройдя испытание, Эквиано «был принят в их церковное братство», и прежнее отчаянное желание немедленного самоуничтожения уступило место надежде на наступление часа, когда он воссоединится со Спасителем: «Теперь единственным моим желанием было раствориться во Христе и пребывать с ним. Но увы! Я должен ждать определенное мне время» (278).
Глава девятая
В поисках миссии
Испытав духовное перерождение, Эквиано был «счастлив, как никогда прежде» (198), и предпочел бы больше уже ничего не менять в жизни. Следующую зиму он провел в Лондоне, и, когда в начале 1775 года капитан Стрейндж стал вновь готовиться к рейсу в Средиземноморье, Эквиано сперва отказывался присоединиться к команде
С точки зрения Эквиано, именно Провидение устроило так, что все произошло в то время, когда гавань была полна кораблей и в пору прилива. На помощь поспешили моряки с ближайших судов, и, пока часть из них тремя помпами откачивала воду, остальные со всей возможной быстротой разгрузили его и вытянули на берег. Пока команда
Оттуда они направились в Малагу за слитками серебра, фруктами и винами. Эквиано был впечатлен «приятным и богатым городом» на
«Вновь рожденному» протестанту Эквиано собор мог понравиться как произведение искусства, но не как место для богослужения. Многое в Малаге поразило его неправедностью и безнравственностью, особенно «обычай травли быка собаками, а также иные развлечения… которым предаются здесь воскресными вечерами» (285). Отвращение к такому неподобающему христианам поведению он высказал отцу Винсенту, священнику, с которым «часто дискутировал о религии». Отец Винсент «весьма озаботился тем, чтобы завлечь [его] в лоно своей церкви». Эквиано отвечал тем же, используя свою Библию, дабы показать отцу Винсенту, «в чем именно его церковь заблуждается». На это священник заметил, что «бывал в Англии и что Библия, которую там читают, совершенно неправильная». Отец Винсент лишь повторял доводы против чтения Библии, которыми, как помнил Эквиано, руководствовалась Инквизиция в португальском Порту в мае 1769 года. Эквиано возражал, что «сам Христос желал, чтобы мы изучали Писание». Взаимосвязь между Библией, божественной истиной и путями спасения составляет одно из главных разногласий между римско-католической церковью и протестантизмом. Для большинства протестантов, в том числе для англиканского методиста Эквиано, Библия – самодостаточный источник сведений о христианских догматах, заключающий в себе всё, что нужно знать верующему, и непосредственно доступный каждому. Римско-католическая доктрина утверждает, что Библия необходима, но не достаточна, и нуждается в дополнении поучениями святых отцов, писавших после ее составления. Поэтому Библию следует доносить до мирян через священников, должным образом обученных ее чтению. Некоторые протестанты, в особенности квакеры, отвергали доктрину о посредничестве церкви, но верили, что Библию дополняют позднейшие личные откровения, вдохновленные Святым Духом. Римские католики и протестанты расходились и в том, какие библейские книги считать каноническими. Поэтому римско-католические власти воспринимали ввоз переводных Библий, особенно протестантских, как подрыв авторитета церкви и сеяние ереси. В тринадцатом веке Римско-католическая церковь учредила Священную канцелярию, трибунал по делам веры, более известный, как Святая инквизиция, для выявления и преследования еретиков. Испанская инквизиция была упразднена только в 1834 году.
К счастью для Эквиано, споры с отцом Винсентом остались между ними и не привлекли внимания властей. Священник уговаривал его поступить в один из испанских университетов «и обещал, что учиться я буду бесплатно». Он добавил, «что если решу стать священником, то со временем могу даже сделаться Папой, и что папа Бенедикт был черным» (286). Должно быть, отец Винсент шутил, а может, Эквиано плохо запомнил их беседу, перепутав папу и святого. Черным папой называли главу иезуитов (из-за цвета их одеяний), а Бенедикт XIV, бывший папой с 1740 по 1758 годы, в целом был настроен против иезуитов. Бенедикт Черный родился в 1526 году в семье африканских рабов, привезенных в Мессину на Сицилии. В восемнадцать лет он получил вольную, но остался работать у прежнего хозяина. Несмотря на обиды и притеснения со стороны других работников из-за его происхождения и цвета кожи, он всегда оставался приветливым и скромным. Присоединившись к францисканцам, он с неохотой принял назначение на пост главы братства в Палермо. Когда в 1589 году он умер, король Испании Филипп III построил для него особую усыпальницу. Папа Бенедикт XIV беатифицировал его в 1743 году, а папа Пий VIII – канонизировал в 1807.
Предложение отца Винсента было весьма соблазнительно для Эквиано, «всегда хотевшего учиться». Он подумал, что «если [будет] достаточно хитроумен, то как-нибудь [сумеет] получить свое» – то есть завлечь каких-нибудь испанцев в протестантизм, в то же время получая бесплатное образование. Но совесть подсказала ему, что для его веры принять предложение было бы лицемерием. Припомнив предостережение св. Петра коринфянам избегать нечестивых, он отклонил предложение священника. Потерпев обоюдную неудачу на ниве прозелитизма, Эквиано и отец Винсент «расстались без взаимных обид» (286).
В июне, перед возвращением в Англию,
На следующий день, 21 июня, Эквиано увидел, как «Провидение направляется рукой милостивого Создателя», и понял, для чего ветры задержали корабль в этом месте: «Накануне ночью мне снилось, будто сквозь ванты грот-мачты по правому борту я вижу шлюпку; и вот на другой день, ровно полвторого пополудни, едва мы сели обедать внизу, послышался крик рулевого: “Шлюпка!”, и в памяти тотчас же всплыл давешний сон. Я первым выскочил на палубу и сквозь ванты, прямо как в том сне, различил невдалеке маленькую лодку». В крохотной лодке оказалось «одиннадцать изможденных людей», спасшихся с корабля, затонувшего ранее в тот же день после смещения груза зерна. Оставшись без еды, воды и компаса, португальские моряки располагали лишь обломком весла, которым пытались править в бурном море, и, когда их подняли на борт, стало ясно, что они не протянули бы еще и часа. Их спасение напомнило Эквиано псалом 107, в котором Господа славят «отправляющиеся на кораблях в море» (стих 23)[264]. Их спасение заставило «бедного капитана, потрясенного случившимся», признаться Эквиано, что «Господь благ – видя, что я не готов еще к смерти, он дал мне время для раскаяния», Эквиано же «использовал эту возможность, чтобы поговорить с ним о Божьем провидении» (288).
Возвратившись со спасенными моряками в Лондон, Эквиано был счастлив воссоединиться с друзьями и единоверцами. В начале ноября 1775 года «старый друг, знаменитый доктор Ирвинг» привлек его к участию в «новом предприятии – устройстве плантации на Ямайке и на Москитовом берегу» в Центральной Америке. Ирвинг сказал, что «доверил бы мне свою собственность охотнее, чем кому-либо другому» (202). При поддержке правительства Ирвинг и его партнер Александр Блэр отправлялись культивировать растения для получения масла, «применяемого чесальщиками шерсти для смачивания».[265] В августе 1775 года Уильям Легг, второй граф Дартмут, государственный секретарь по делам североамериканских колоний и президент Совета по торговле и заграничным плантациям, поручил губернатору Ямайки, ведавшему также британскими поселениями на Москитовом берегу, учредить там законодательный совет, куда поселенцы избрали бы представителей. Эквиано сообщает, что причины, побудившие его принять участие в проекте, были более евангелические, нежели материальные. Посоветовавшись с друзьями, он «принял предложение, зная, что урожаи в тех краях чрезвычайно обильны, и надеясь стать орудием в руках Господа, способным привести какого-нибудь несчастного грешника к моему возлюбленному господину, Иисусу Христу». 13 ноября
Вместе с ними плыли «четверо индейцев москито, бывшие вождями в своей стране и привезенные сюда английскими купцами в каких-то своих видах». «Свои виды» состояли в том, что поселенцы, раздосадованные попытками управляющего Москитовым берегом Роберта Ходжсона регулировать и контролировать торговлю земельными участками, решили добиваться его отстранения и отправили в Лондон депутацию из местных вождей индейцев москито. Они должны были пожаловаться на то, что он захватывает в рабство и продает туземцев. Ирония заключалась в том, что москито и сами были активно вовлечены в порабощение других индейцев. Впрочем, обращение имело успех, и в августе 1775 года лорд Дартмут сместил Ходжсона с его поста[266]. Теперь индейцы москито возвращались за государственный счет домой, «проведя здесь год, за который выучились неплохо говорить по-английски» (290).
Москитовый берег занимает почти 550 миль вдоль Карибского моря и тянется на восток по территории современного Гондураса до мыса Грасьяс-а-Диос (исп. «слава богу»), затем до северо-восточной оконечности современного Никарагуа и, наконец, на юг до северо-восточной части нынешней Коста-Рики. На протяжении восемнадцатого столетия англичане называли туземное население Москитового берега, а также части побережья нынешнего Гондураса, мискито, маскето или москито. Современные антропологи и историки называют их москито, мискиту или маскито.[267] Неприветливые земли, тяжелый климат, ненасытные насекомые и враждебно настроенные туземцы сделали Москитовый берег почти столь же недоступным, как Африка. Для европейцев берег являл собой пример «украйны», или пограничья, где «насилие было образом жизни», поскольку контроль над этой областью оставался спорным между Британией и Испанией почти до конца восемнадцатого века.[268] Инструкции, полученные от лорда Дартмута в августе 1775 года, имели целью усилить претензии Британии на земли, лежащие за главным поселением на Черной реке на территории нынешнего Гондураса: «В 1770 году там насчитывалось, исключая местных, около 1400 жителей – подданных Великобритании, из которых 206 белых, примерно столько же смешанных кровей и около 900 рабов. Из этого числа 136 белых, 112 метисов и около 600 рабов проживали в пределах нескольких миль от Черной реки».[269] Парижский мир 1763 года определял европейский суверенитет над берегом не вполне четко. Испания предоставила Британии право на добычу кампешевого дерева, применяемого для производства красителей, в обмен на обещание Британии ликвидировать военные укрепления в Гондурасском заливе. Хотя Москитовый берег номинально находился под испанским правлением, ни Британия, ни Испания не желали или не были в состоянии обеспечить в этой области довольное число поселенцев или военной силы, чтобы установить неоспоримый суверенитет, хотя обе страны были заинтересованы в разработке природных ресурсов побережья. Поэтому начиная с семнадцатого столетия берег стал прибежищем пиратов, буканьеров, приватиров и беглых рабов из всех карибских колоний. Москитовый берег все еще притягивал интерес публики, когда Эквиано опубликовал свою автобиографию. В 1786 году Британия согласилась подписать договор, по которому обязывалась вывезти поселенцев в обмен на полное признание Испанией права Британии добывать кампешевое и красное дерево в Белизе.
Москито в полной мере пользовались вакуумом власти, существовавшим до соглашения 1786 года, играя на интересах одной европейской силы против другой: «Непримиримая ненависть, которую они испытывают к испанцам, выгнавшим некогда их предков с плодородных долин вокруг озера Никарагуа, восходит еще к эпохе открытия Америки, а дружба с англичанами – к экспедициям буканьеров против их общего врага».[270] Англичане более чем охотно снабжали москито ружьями, боеприпасами и прочим в обмен на доступ к сырью и продолжение сопротивления испанскому владычеству. Десятки москито помогали британцам подавлять восстание рабов на Ямайке в 1760 году, еще сотни воевали вместе с ними против испанцев в 1780-м. Для укрепления отношений между Британией и москито еще с семнадцатого века сыновей влиятельных индейцев отправляли в Англию для обучения. Часть их торгового оборота составляли рабы, и москито поставляли британцам своих соседей-индейцев до тех пор, пока в 1741 году Ассамблея Ямайки не признала порабощение индейцев незаконным. Спасаясь от набегов москито, другие туземные племена, такие как вулву, искали прибежища в отдаленных областях.
К 1770-м годам Москитовый берег представлял собой пеструю этническую, языковую и культурную мозаику. На протяжении более ста лет туземцы смешивались с беглыми африканскими рабами. В 1773 году Брайан Эдвардс сообщал с Ямайки, что «индейцы москито… прежде были весьма многочисленны; но количество их сильно сократилось в последние годы по причине оспы. Сейчас их насчитывается от семи до десяти тысяч воинов, они разделены на различные племена, частью по своей природе, а частью политически. По природе – сообразно коренному различию в происхождении между чистыми индейцами и самбо [африкано-индейца-ми]; политически – смотря какой из вождей ими правит, а зовутся они король, губернатор, генерал и адмирал, и каждый имеет свою территорию, на которой обладает почти безраздельной властью, хотя король пользуется не вполне ясно определенным превосходством как в полномочиях, так и в суверенитете».[271] Местные вожди москито называли себя «король», «губернатор», «генерал» и «адмирал» в подражание британскому союзнику, однако культурное влияние европейцев оставалось, вероятно, лишь поверхностным. Перенятые от англичан титулы никак не соотносились с желанием усвоить и британскую модель централизованной политической власти. [272] А европейское платье, как вскоре предстояло узнать Эквиано, приберегалось для особых случаев.
Один из «четверых индейцев» на борту
В плавании принцу Джорджу, наверное, казалось, что он в церкви. Почти все это время Эквиано находил в нем прилежного ученика, готового воспринять «наставления… в христианском учении, о котором он не имел ни малейшего представления». Всего за одиннадцать дней он достаточно освоил алфавит, чтобы складывать слова из двух и трех букв. Но больше всего его заинтересовали впечатляющие картинки в имевшемся у Эквиано экземпляре «Деяний и памятников, или книги мучеников» Джона Фокса (1563), антиримско-католической работы, сокращенную версию которой в восемнадцатом веке часто переиздавали с «обрезными», или ксилографическими, изображениями: «он очень полюбил рассматривать иллюстрации, задавая множество вопросов об изображенных на них папских жестокостях, а я рассказывал, что все это значит». Перед отходом ко сну Джордж приходил помолиться вместе с Эквиано, одетый в одну лишь рубаху, и также молился с ним перед едой. Радуясь нравственному прогрессу Джорджа, Эквиано «много просил Господа о помощи в наставлении его на путь истинный… ежедневно наблюдая всё новые изменения в столь желаемую сторону… [Так] мы успели проделать около четырех пятых пути» (291).
Но «Сатане наконец удалось взять верх. Кто-то из посланников его, видя, как далеко продвинулся по пути благочестия бедный язычник, стал выспрашивать у него с насмешками и ехидством, не я ли обратил его в христианство, за что я отчитывал их как мог. Но глумление привело к тому, что принц стал колебаться между двумя воззрениями». Эти «верные сыны Велиала» (демона, упоминаемого в 2Кор. 6:15) объяснили принцу, что ни дьявола, ни загробной жизни не существует. Поддразнивание и насмешки до того его запутали, что хотя «он не стал пить и веселиться с безбожниками, но и ко мне более не подходил даже для молитвы». Эквиано долго допытывался у принца по какой причине он бросил молитвы, и Джордж наконец ответил собственным вопросом: «Почему все белые на корабле, которые могут читать и писать, наблюдать за солнцем и знают столько разных вещей, все равно сквернословят, лгут и пьянствуют, и только ты так не поступаешь?» (291).
Может показаться странным, что Эквиано причислен к белым, но сам он, по-видимому, этого даже не заметил. Термины «белый» и «черный» в восемнадцатом столетии использовались менее определенно, чем сегодня. Англичане иногда называли черными или неграми (от исп.
Эквиано пытался убедить принца Джорджа, что прочие белые грешили из-за того, что не боялись Господа, и если они продолжат идти по пути зла, то умрут в состоянии греха и «не смогут отправиться к Богу или пребывать в блаженстве подле него». Джордж отвечал, что лучше отправится в ад с одним своим здешним знакомцем, чем останется без него. Назидательный ответ Эквиано «произвел сильное впечатление, он погрустнел и в оставшееся время пути сторонился всех на борту»[274]. Хотя Эквиано больше преуспел в приведении Джорджа в уныние, нежели в его обращении, он не оставлял попыток до тех пор, пока они не распрощались навсегда. На Ямайке он сводил Джорджа «в церковь, чтобы показать, как проходит служба. Выйдя из церкви, мы увидели множество народу самого разного звания, покупавшего и продававшего всевозможные товары, а торговые ряды тянулись на добрые полмили чуть ли не от дверей церкви и до самого берега; это так изумило юношу, что мне пришлось потратить немало сил на увещевание» (292). Вероятно, не меньше, чем люди, нарушающие воскресный день, Джорджа «изумляли» беспрерывные увещевания Эквиано.
Нас не должно удивлять охотное согласие Эквиано участвовать в проекте, основанном на рабском труде, и его приятие работорговли, равно как и гордость за то, что ему поручили отбирать рабов для плантации. В 1776 году он еще не ополчился против работорговли, не говоря уже о рабстве как таковом. Соглашаясь управлять задуманным предприятием, он несомненно понимал, что придется использовать рабов. Для большинства людей того времени вест-индская плантация без рабов представлялось немыслимым делом. На какой еще трудовой ресурс можно было рассчитывать для чрезвычайно тяжелой работы по расчистке тропического леса под плантацию? Местные жители не согласились бы на строгий порядок, необходимый для успеха предприятия, и они были слишком независимы для того, чтобы принудить их труду. Европейским рабочим, если бы они и нашлись, надо было платить за труд. Как бы плантатором удавалось получать прибыль, если бы наемному труду пришлось конкурировать с рабским? Эквиано был убежден в том, что его личный опыт и наблюдения в бытность свою рабом позволят стать гуманным надсмотрщиком. Пройдет почти десять лет, прежде чем Эквиано признает, что гуманное рабство – невозможное словосочетание.
18 февраля Эквиано с Ирвингом доставили живой и иной груз на Москитовый берег «в место, называющееся Дупеупи»[276] на побережье нынешнего Гондураса, где «индейские гости сошли на берег, тепло расставшись с нами и получив от меня важные наставления, а от доктора Ирвинга – несколько ящиков со спиртным; их встретил король москито, и больше мы их никогда не видели». Оттуда
Слава об Ирвинге-целителе быстро распространялась среди индейцев, привлекая на плантацию даже вулву, «плоскоголовых индейцев», отселившихся на много миль вглубь континента, подальше от поработителей-москито. «Плоскоголовыми» их называли из-за того, что путем бинтования они придавали мягким черепам младенцев желаемую форму; вулву приносили серебро в обмен на европейские товары. Местные индейцы для обмена могли предложить лишь «черепаховое масло[278] и панцири, шелковую траву[279] и некоторые продукты питания». Если не считать помощи в строительстве домов, «которые они возводили в точности, как африканцы, совместным трудом мужчин, женщин и детей… работать на нас [соседи-индейцы] не желали ни за какие посулы, разве что ловили нам рыбу». Общение с местными жителями позволяло Эквиано наблюдать за образом жизни и нравами разных народов, что так нравилось ему самому и о чем, как он знал, так нравилось читать его аудитории.
Он нашел индейцев москито замечательным народом, во многом превосходящим европейцев в нравственном отношении. Посещавших плантацию мужчин всегда сопровождали жены. Больше двух жен Эквиано у москито не встречал, хотя в их культуре престижным считалось иметь много жен. Мужчины и женщины питались порознь, и Эквиано «ни разу не замечал у них никакой невоздержанности». И мужчины, и женщины раскрашивали лица и тела, а женщины еще украшали себя бусами. Трудились они раздельно: «Женщины по большей части возделывают землю, а мужчины рыбачат и изготавливают каноэ». Единственные изъяны в их добродетели состояли в умеренной брани, перенятой из английского языка, а также в несоблюдении воскресного дня:
Короче говоря, я не встречал еще народа, ведущего настолько простую жизнь и так скудно украшающего жилища. А еще, насколько я мог заметить, у них нет ни единого ругательного слова. Самое крепкое словцо, какое мне приходилось слышать во время их ссор, было перенято из английского – плут[280]. Не замечал я, и чтобы они молились, но тут они ничем не отличались от своих соседей или братьев-европейцев;
Для «непросвещенных» в христианстве москито нарушение воскресного дня было простительным оплошностью. Однако для поселенцев это был грех: «К моему огорчению, работа по воскресеньям настолько вошла и в наш обиход, что через какое-то время мы уже не отличали один день от другого». Мужчины москито были славными воинами и особенно гордились тем, что «что испанцы так и не смогли их покорить». И хотя, «раздобыв крепкое спиртное, они с удовольствием воздают ему должное», москито оказались самыми честными людьми, каких когда-либо встречали поселенцы: «Страна эта жаркая, мы жили под навесами, где хранили все припасы, не имея ни дверей, ни замков, но спали совершенно спокойно, и ни разу ни единая вещь не пропала и даже не была тронута. Этим они нас крайне удивляли, и доктор, я и остальные говаривали, что если бы мы расположились так где-нибудь в Европе, нам бы перерезали глотки в первую же ночь» (296).
Подобно окружному судье со свитой, «индейский губернатор» время от времени «объезжает провинцию или область», чтобы собирать подношения и улаживать местные разногласия. Поселенцы с готовностью выслали этому уважаемому лицу затребованные порох, ром и сахар, и с нетерпением ожидали визита. Но вместо «важного почтенного судьи, властного и мудрого», которого они ожидали увидеть, прибыл пьяный неотесанный мужлан в сопровождении «шайки», успевшей по пути пограбить находящихся под его управлением жителей. Поселенцы «с радостью бы отказались от чести общаться с этой компанией. Однако делать нечего, мы обильно угощали их весь день до самого вечера, когда губернатор, уже как следует нагрузившись, совсем разбуянился и ударил одного из самых дружественных нам вождей, нашего ближайшего соседа, а также забрал у него расшитую золотом шляпу». Поднялся такой переполох, что Ирвинг оказался не в состоянии их утихомирить, и, опасаясь, что от его дальнейшего вмешательства станет только хуже, почел за лучшее покинуть поселение, предоставив Эквиано улаживать дело. Разозленный поведением губернатора, Эквиано с удовольствием привязал бы его к дереву и высек, если бы только люди его столь существенно не уступали в численности свите губернатора. Чтобы взять ситуацию под контроль, вместо применения силы ему пришлось полагаться на разум. К счастью, ему вспомнился случай «из жизнеописания Колумба в бытность его среди индейцев Ямайки». В четвертое плавание в Новый Свет, дабы напугать аборигенов и понудить их возобновить снабжение провизией, Христофор Колумб использовал осведомленность о предстоящем лунном затмении, решив убедить индейцев в том, что Бог нашлет на них голод, если они продолжат игнорировать его требования. Воодушевившись примером Колумба, Эквиано, «ухватив губернатора, указал на небо и объяснил ему и остальным, что обитающий там Бог весьма рассержен и они должны прекратить свару, ибо все они братья друг другу, и пригрозил, что если они не успокоятся и не разойдутся миром, то я возьму книгу (и указал на Библию), прочитаю из нее и
Праздник, устроенный «индейцами москито, жившими по соседству… в честь доктора, меня и остальных», сильно отличался от визита губернатора. Грандиозное увеселение, носившее название «турри, или дрикбот», которое Эквиано счел «испорченным английским выражением», означавшим «праздник выпивки»,[281]заключалось в употреблении одурманивающей смеси ферментированной касады, «рубленой или толченой в ступе», и жареных ананасов. Эквиано испытал «изрядное отвращение к этим приготовлениям», увидев, как ингредиенты «толкли вместе с грязью и всяким мусором в предназначенном для этой цели каноэ», чтобы присовокупить к ним неаппетитное, но ароматное мясо аллигатора, которое он нашел «жирным» на вкус. Питье оказалось столь густым, что было скорее твердым, чем жидким, и никто из поселенцев пить его не смог. К счастью, они захватили с собой ром, которому очень обрадовались и москито. Само празднество тоже не показалось Эквиано особенно приятным: «Веселье началось еще до нашего прихода, они танцевали под музыку, а музыкальные инструменты были почти такие же, каку любого другого народа темной расы, но, как мне показалось, куда менее приятные на слух, чем встречавшиеся мне прежде. Во время танца они производили очень странные телодвижения, и разнообразные их выверты и ужимки показались мне совсем не хороши». Ирвинг попытался было подать пример совместного танца мужчин и женщин, но его никто не поддержал. Одеяния и поведение хозяев праздника поразили Эквиано причудливостью: «Старейший индеец в округе по имени Оуден оделся странным и устрашающим образом. Обернутый в шкуры, украшенные разнообразными перьями, в высоком головном уборе на манер гренадерского кивера, усеянном иглами подобно дикобразу, он издавал звуки, напоминающие крик аллигатора». Но несмотря на претензии к закуске и способу увеселения, Эквиано был рад отметить, что «празднество завершилось без малейшего ущерба для кого-либо из участников, хотя среди них были люди разных народов и разного цвета кожи» (298–300).
Однако его миссия на Москитовом берегу принимала не тот оборот, на который он рассчитывал. Единственная попытка обращения индейца, такая многообещающая на первых порах, закончилась провалом. Беспорядочный образ жизни товарищей по поселению сделал невозможным соблюдение дня отдохновения. Чувствуя, что погоня за материальной выгодой ведет его ко греху, он вспомнил предостережение из Мф. 16:26: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Когда дожди начинающегося в мае влажного сезона смыли посадки, которые должны были обеспечивать их провизией, он решил, что потеря эта «до некоторой степени… стала наказанием за работу по воскресеньям». Тогда, в 1776 году, использование рабского труда еще не казалось ему чем-то предосудительным. На самом деле, он даже гордился тем, как выполнял обязанности надсмотрщика, видя себя образцовым управляющим: «Мои несчастные соплеменники-рабы сильно опечалились, потому что я всегда относился к ним с заботой и сочувствием и делал все возможное, чтобы утешить бедняг и облегчить им жизнь» (301). Единственное, чего он теперь желал, это покинуть своих грешных сотоварищей и вернуться в Англию. В конце концов, в середине июня, он набрался духу, чтобы сообщить об этом Ирвингу. Изрядно поупиравшись, доктор все же согласился отпустить его, снабдив «свидетельством о поведении», требовавшимся для подтверждения того, что он свободный человек, а также для подыскания новой работы:
Предъявитель сего, ГУСТАВ ВАСА, служил у меня несколько лет, проявляя исключительную честность, рассудительность и преданность. Вследствие этого смею уверенно рекомендовать его в таковом качестве, поскольку считаю его во всех отношениях отличным слугой. Настоящим удостоверяю, что он всегда отличался отменным поведением и заслуживает самого полного доверия.
Чарльз Ирвинг.
Москитовый берег, 15 июня 1776
Ирвинг проводил Эквиано вниз по реке, где тот сговорился с капитаном и с одним из двух владельцев шлюпа, направлявшегося на Ямайку. Вскоре после того, как доктор и Эквиано, едва сдерживая слезы, распрощались, Хьюз, второй совладелец шлюпа, спросил Эквиано, не согласится ли он поработать за плату на одной из их шхун вместо того, чтобы платить за проезд до Ямайки. Стоило Эквиано почтительно отказаться, как Хьюз «тотчас сменил тон и принялся ругать и оскорблять меня, спрашивая, как это я сумел стать свободным! Я объяснил и сказал, что оказался в этих местах вместе с доктором Ирвингом, которого он сегодня видел. Но это не возымело действия, он продолжал сыпать проклятиями и бранить того хозяина, что был настолько глуп, чтобы позволить мне купить себе свободу, а доктора – за то, что отпустил». Хьюз не позволил Эквиано сойти на берег, а его ответ только сильнее разозлил Хьюза: «Я сказал, что дважды бывал в Турции и даже там не встречал подобного обращения, и тем менее мог ожидать чего-либо подобного среди христиан». Хьюз поклялся продать его испанцам в Картахене, на карибском побережье современной Колумбии. Эквиано возразил, что Хьюз не имеет права продавать свободного человека, но, «ничего не ответив, он заставил своих людей связать мне щиколотки и запястья, другую же веревку обмотать вокруг тела и подвесить так, чтобы ноги не касались палубы и нельзя было ни на что опереться для отдыха». Ему снова напомнили о сомнительном положении свободных чернокожих в Вест-Индии. Несмотря на то, что Эквиано продолжал «кричать и умолять о пощаде», Хьюз не уступал. Только когда спустя несколько часов «жестокий мучитель» ушел спать, Эквиано удалось уговорить рабов Хьюза ослабить веревки, с немалым риском для них самих, так как он уже успел кого-то из них поколотить за то, что Эквиано связали недостаточно быстро. Остаток ночи он провел, «молясь о прощении этого богохульника» (302). К утру ярость Хьюза не ослабла, но пленника пришлось отвязать, чтобы поднять паруса. Сочувствующий ему плотник, знавший Эквиано и Ирвинга, заступился за него перед капитаном, который согласился отпустить его на берег в каноэ, пока Хьюз находился внизу. Но прежде чем Эквиано удалось добраться до берега, Хьюз заметил попытку побега и под дулом ружья заставил направить каноэ назад. К счастью, затем он так увлекся перепалкой с капитаном по этому поводу, что Эквиано удалось улизнуть в своем каноэ и оказаться вне досягаемости выстрела прежде, чем Хьюз осознал, что произошло.
Снова очутившись на берегу, Эквиано направился к совладельцу шлюпа, чтобы пожаловаться на действия Хьюза. Тот, пораженный услышанным, любезно принял Эквиано, дав отдохнуть и снабдив провизией[282]. Он посоветовал Эквиано спуститься по реке к адмиралу москито, который поможет ему добраться до Ямайки. Плавание далось тяжело из-за травм, которые он получил, находясь в лапах Хьюза[283], но адмирал, с которым он уже встречался прежде, принял его весьма гостеприимно. Индейцы «отнеслись ко мне более по-христиански, чем белые, среди которых я оказался прошлой ночью, хотя были некрещеными» (304). Москито помогли ему совершить трудное пятидесятимильное путешествие по морю и суше через кишащие насекомыми болота на юг к ближайшему порту. Там он нашел «шлюп, которым командовал капитан Дженнинг», пообещавший доставить его на Ямайку в обмен на работу. Однако Эквиано снова оказался обманут – он обнаружил, что Дженнинг направлялся на юг вдоль побережья, а не на восток на Ямайку, и выполнять ему пришлось не корабельную работу, а намного более тяжелую на валке и погрузке красного дерева. Так он трудился на Дженнинга за скудное питание и без какой-либо платы, пока им не встретился «шлюп меньшего размера –
Оказалось, что, перейдя к Бейкеру, Эквиано попал из огня да в полымя. Вместо Ямайки, Бейкер двинулся на юг к Картахене, но «хуже того, он оказался очень жестоким и неуступчивым человеком, к тому же ужасным богохульником». Он постоянно колотил и своего рулевого, Стоукера, и служивших на судне чернокожих. Как-то раз, особенно жестоко избив Стоукера, он под дулом пистолета велел двум черным свезти его на необитаемый остров. Пока Бейкер спал, черные, рискуя жизнями, вернулись на остров, чтобы передать Стоукеру одеяло, которое, по мнению Эквиано, «должно было спасти ему жизнь, защитив от насекомых». Наутро Бейкера убедили позволить Стоукеру вернуться, но он так и не оправился от ран, заболел, а через короткое время утонул. Жадность Бейкера была столь велика, что команде самой приходилось заботиться о пропитании. Но в тот день, когда Эквиано мучил особенно сильный голод, Господь, как это представилось ему, предусмотрительно устроил так, чтобы большая рыба запрыгнула на палубу и, что еще удивительнее, Бейкер позволил Эквиано забрать ее себе.
Но скоро Бейкер принялся за старое. Он часто колотил его просто из раздражения, вызванного тем, что остальная команда задерживалась на берегу дольше, чем ему хотелось:
Однажды, находясь в особенно диком, свирепом и безумном состоянии, ударив меня несколько раз разными предметами и один раз даже задев по лицу тлеющей головней из очага, он вытащил на палубу бочку с порохом и поклялся, что взорвет корабль. Я не знал, что делать, и взмолился, чтобы Господь наставил меня. Крышки у бочки не было, и капитан выхватил из печи горящую палку, чтобы взорвать шлюп вместе с собой и со мной, потому что вдалеке показался корабль, принятый им за испанскую береговую охрану, и он испугался, что попадет им в руки. Тогда я схватил топор и, пока он не заметил, встал между ним и порохом, твердо решив, попытайся он только сунуть огонь в бочку, зарубить его на месте. Так простоял я больше часа, все это время он тыкал в меня горящей палкой, которую продолжал держать в руках для исполнения своего безумного замысла. (308)
Эквиано хорошо помнил, как корабли чуть было не взлетали на воздух по его собственной вине, так что он хорошо сознавал грозящую опасность. Патовое положение сохранялось до самого вечера. Наутро выяснилось, что так напугавшее Бейкера судно было направлявшимся на Ямайку английским шлюпом, причем на нем находился Ирвинг. Его «старый хозяин и друг» был там лишь пассажиром и не мог помочь Эквиано сбежать от Бейкера, он только передал немного рома и сахара. Эквиано узнал, что «после того как покинул плантацию на Москитовом берегу, которой управлял, неустанно заботясь о том, чтобы рабы всегда были накормлены и обихожены, мое место занял белый надсмотрщик. Этот человек вследствие своей жестокости и глупой жадности бил и сек несчастных рабов так нещадно, что в конце концов они все до единого сели в большое каноэ Пуриогуа[284] и попытались сбежать, но, не зная, куда плыть и как управляться с каноэ, утонули, вследствие чего плантация доктора осталась невозделанной, и теперь он возвращался на Ямайку за новыми рабами, чтобы возобновить работу на плантации» (309)[285].
Их пути снова пересеклись, когда 14 октября Бейкер наконец достиг Ямайки. После разгрузки
Проделав в составе конвоя, ведомого Дуглассом на
Между 24 июля 1777 и 10 июля 1778 годов в лондонской газете
Письма в
Письма в
Автор писем в
29 декабря 1779 года под собственным именем. Однако в письме от 1 января 1778 года лорду Норту (Фредерик Норт, второй граф Гилфорд) «Густав Васа» подвергает его действия во время войны намного более суровой критике, чем когда-либо позволял себе Санчо.[290] Связанный с лордом Нортом и его семейством через своего бывшего нанимателя, герцога Монтегю, Санчо признавал, что «он хороший муж! отец, друг и хозяин – действительно
«Густав Васа», как и Санчо, выступали против законопроекта о мире лорда Норта, предлагавшего американским мятежникам чересчур щедрые, по их мнению, условия. Письма от 4 и 10 марта 1778 года отражают нарастающий гнев «Васы» в связи с тем, что исходная резолюция становилась все более примирительной. 4 марта он приветствовал законопроект, но 10 марта отказался от поддержки быстро меняющегося предложения. С другой стороны, письмо Санчо от 28 августа 1778 года выражает облегчение в связи с явным нежеланием американцев принять ультиматум: «Я был счастлив узнать из газет, что американские мятежники решили отклонить слишком выгодные условия, которые, как говорят, были им предложены».[292] Мнение «Густава Васы», выраженное в письмах в газету, согласуется с патриотической про-британской позицией, занимаемой Эквиано в «Удивительном повествовании» и Санчо в его «Письмах».
Письма в
Эти газетные публикации не касаются ни религии, ни рабства, нет там и библейских цитат, столь частых в других работах Эквиано, но то же самое можно сказать и о письмах Санчо в
Если автор «Удивительного повествования» тот же «Густав Васа», что и писавший в
Подобно Эквиано в «Удивительном повествовании» и Санчо в посмертно изданных письмах, «Васа» в письмах в
Известное лицо, чьи ранние несчастья, явившиеся следствием заблуждений и ретивости его предков, принудили его стать человеком мира и отправиться на поиски сокровища, коего ни один смертный не мог бы его лишить, покуда в нем теплится жизнь, объездило Европу, Азию, Африку и Америку в качества купца и философа, выказав себя в обеих ипостасях достославной персоной необыкновенной общественной ценности!
В юности его готовили к жизни воина и произвели в высокое звание, когда от роду ему не исполнилось еще и двадцати лет. Череда злоключений изменила склад его ума, и он испытывал тайное удовольствие, не узнанным ведя жизнь частного джентльмена. (2 июля 1778 года)[295]
Кроме того, Эквиано, Санчо и «Васу» из
Хотя надежных доказательств, что автором писем «Густава Васы» в
В течение 1779 года Эквиано находился в услужении у Матиаса Макнамары. Он часто приглашал других слуг присоединиться к нему в молитве, «чем вызывал лишь насмешки с их стороны». Но его поведение позволило Макнамаре разглядеть в нем «человека религиозного склада». На вопрос Макнамары о своей религиозной принадлежности Эквиано «ответил, что является протестантом Церкви Англии, признающим все тридцать девять статей этой церкви, и готов слушать тех, кто молится в соответствии с этой доктриной». Хотя Макнамара и понял, что Эквиано англиканин лишь номинально, он сказал, «что если бы я согласился, меня можно было бы отправить миссионером в Африку, потому что я гожусь для этой службы и мог бы обращать соплеменников в евангельскую веру». Эквиано испытывал некоторые колебания, помня миссионерский опыт с принцем москито, но Макнамара заверил, что «за назначением он обратится к епископу Лондона» (313).
С великими ожиданиями Эквиано направил меморандум, или письменное обращение и прошение, Роберту Лауту, до 1787 года занимавшему пост епископа Лондонского. По-видимому, впервые за свое пребывание в Англии Эквиано публично заявлял об африканском происхождении и идентичности. Но в значительной мере это была такая африканская идентичность, какой она могла видеться из Европы. Он пишет так, будто Африка представляет собой единую страну, с одним языком и культурой:
Его высокопреосвященству РОБЕРТУ,
лорду епископу Лондонскому.
ПРОШЕНИЕ ГУСТАВА ВАСЫ
Ввиду того, что нижеподписавшийся является уроженцем Африки и знаком с образом жизни и обычаями местных жителей;
и что податель сего проживал в различных местах Европы в течение двадцати двух лет и до последнего времени, а христианство принял в 1759 году;
и что податель сего желает вернуться в Африку в качестве миссионера, если на то будет поддержка Вашей Светлости, в надежде склонить своих соплеменников к христианству;
и что податель сего более прочих способен осуществить это предприятие, как можно видеть из успеха, который имеют подобные начинания, поддерживаемые в своих поселениях на африканском берегу португальцами, а равно и голландцами, оба правительства коих оказывают содействие чернокожим, способным благодаря своему образованию осуществлять означенные предприятия и более подходящим для этой роли, нежели европейцы, незнакомые
и что единственная цель подателя сего, для коей он испрашивает миссионерскую должность, состоит в том, чтобы послужить орудием в руках Господа для исправления своих соплеменников и приведения их под сень христианской веры;
нижеподписавшийся смиренно умоляет Вашу Светлость о содействии и поддержке в указанном предприятии.
Густав Васа
У мистера Гатри, портного,
№ 17, Хедж-лэйн
В поддержку прошения Макнамара составил собственное письмо:
Милорд, я провел около семи лет на побережье Африки, по большей части в роли начальствующего офицера. Исходя из знания страны и ее обитателей, я склонен полагать, что прилагаемому плану будет сопутствовать большой успех, если только он получит поддержку со стороны Вашей Светлости. Также хотел бы обратить внимание Вашей Светлости на то, что подобным начинаниям, пользовавшимся поддержкой правительств, неизменно сопутствовал исключительный успех, и как раз сейчас мне известно весьма уважаемое лицо, чернокожий священник из Кейп-Коста. Я хорошо знаю указанного Густава Васу и совершенно уверен в его высокой нравственности.
Честь имею оставаться, мой лорд,
вашим покорным и преданным слугой
Гроув, 11 марта 1779 года
Матт. Макнамара. (314–316)
Эти письма, а также еще одно, от «долго прожившего в Африке» Томаса Уоллэйса, Эквиано представил епископу Лондона. Он принял Эквиано «очень тепло и приветливо, но, пояснив, что имеются некоторые формальные препятствия, а именно: епископы не считают нужным посылать новых миссионеров в Африку, в назначении отказал» (316). Нетрудно вообразить причины, по которым епископ отклонил прошение Эквиано, и они не имеют никакого отношения к его личности. «Некоторые формальные препятствия», столь осторожно упоминаемые Эквиано, скорее всего связаны с выбором рекомендателей. Макнамара был назначен помощником губернатора Сенегамбии в 1774 году и губернатором – в ноябре 1775 года, но большими симпатиями не пользовался, а как администратор оказался заносчивым, самодовольным, грубым и двуличным. Эдвард Мос, главный судья Сенегамбии, характеризовал его как «человека без образования, чрезвычайно жестокого, грубого и алчного, но обладающего необычайными природными данными [способностями].[296]В 1777 году его обвинили в оскорблениях, склонении к лжесвидетельству и незаконной торговле с французами. Томас Уоллэйс, его подчиненный, также был обвинен в склонении к лжесвидетельству. В июне 1777 года суд в Африке счел дело заслуживающим рассмотрения в Совете по торговле в Лондоне. В марте 1778 года Совет сообщил королю Георгу III, что нашел обвинения справедливыми, и рекомендовал отстранить обоих от должности. Апелляция Макнамары в Тайный совет была отклонена, и 28 августа 1778 года его официально уведомили об отставке. Эквиано следовало бы более тщательно подбирать себе рекомендателей.
Кроме того, епископ по понятным причинам не желал посылать в Африку нового миссионера, особенно во время войны, о которой Эквиано не счел нужным упомянуть. И было не самым мудрым шагом намекать на Филипа Куаке, «весьма уважаемое лицо, чернокожего священника из Кейп-Коста». Это был уже второй миссионер, посланный Обществом распространения Евангелия за рубежом в Кейп-Кост, британскую торговую факторию на Золотом Берегу, в нынешней Гане, первым же стал достопочтенный мистер Томас Томсон, отправленный в 1751 году. Четырехлетняя миссия Томсона была отмечена болезнью и полным отсутствием успехов в обращении местных африканцев. Прежде чем сдаться и возвратиться в Англию, он предложил послать в Англию несколько местных юношей «из хороших семей», дабы «образовать их в литературе и в основах христианской религии», а затем вернуть в Африку «для распространения этих знаний в их собственной стране».[297] В результате Куаке в возрасте приблизительно тринадцати лет оказался в 1754 году в Англии вместе с еще двумя африканскими юношами. Финансировали их Общество распространения Евангелия за рубежом и «Компания предпринимателей, торгующих с Африкой», занимавшаяся работорговлей и управлявшая связанными с ней береговыми факториями. Двое из мальчиков умерли в Лондоне, один после прививки оспы, а другой в доме умалишенных. В 1765 году епископ Лондонский рукоположил Куаке в священники. На следующий год вместе со своей английской женой Куаке вернулся на Золотой Берег в качестве миссионера. Как видно из писем, которые он в течение пятидесяти лет отсылал в Англию, он достиг не большего успеха, чем Эквиано среди индейцев москито. Он постоянно просил Общество о поддержке, которая так и не была ему оказана. В 1788 году Общество публично жаловалось на неудавшееся миссионерство Куаке: «Он не добился ни малейшего успеха среди местных черных; и вся его миссия, похоже, заключалась в крещении нескольких мулатов и детей из гарнизона… В последнее время он совершенно отклонился от целей Общества и своих служебных обязанностей, уделяя больше внимания торговле, нежели религии».[298] И хотя Куаке покинул Африку уже в юности и вернулся в место своего рождения, он ощущал себя почти совершенно чуждым культуре родины и ее народу. Трудно вообразить, насколько более чужим ощущал бы себя Эквиано, если бы епископ Лондонский удовлетворил его прошение, и даже в том очень маловероятном случае, если бы он был послан миссионером в Игболенд.
Вновь потерпев неудачу на миссионерском поприще, Эквиано, по-видимому, провел следующие несколько лет в поисках занятия. Между уходом в том же в 1779 году от Макнамары и «весной 1784 года», когда он «опять решил проведать старый океан», он провел несколько месяцев между 1780 и 1782 годами в должности слуги у Джорджа Питта, барона Риверса. Барон командовал состоявшим из восьми рот подразделением Дорсетширской милиции, базировавшейся в Коксхизе возле Мейдстоуна в графстве Кент, на юго-востоке Англии. Коксхиз был самым крупным из военных лагерей, устроенных в начале 1778 года по всей южной Англии в ожидании высадки соединенных сил Франции и Испании. Угрожавшая Британии опасность и ответственность за это лорда Норта послужили темами нескольких писем «Густава Васы» в
С окончанием войны Эквиано снова пришлось искать объект приложения своих сил. В 1783 году он из любопытства проехал по «восьми графствам Уэльса». Любознательность едва не стоила ему жизни, когда в угольной шахте в Шропшире произошел обвал, похоронивший одного из его спутников. В следующем году он нанялся «стюардом на новый красивый корабль
Глава десятая
Черные бедняки
Вернувшись в начале августа 1786 года в Лондон, Эквиано «был приятно удивлен тем, что правительство благоволило одобрить план нескольких филантропов, намеревавшихся перевезти африканцев из Англии в их родные края, и что уже зафрахтованы корабли для доставки их в Сьерра-Леоне… план, делающий честь всем, вовлеченным в его осуществление». Новость «исполнила [его] молитвами и радостью» (226). «План нескольких филантропов» стал прямым следствием войны, которую Эквиано не счел нужным упомянуть в автобиографии.[303] За два дня до возвращения Эквиано филантроп Грэнвилл Шарп писал архиепископу Кентерберийскому: «Эти несчастные негры, страдающие сейчас на наших улицах от голода, оказались здесь самыми разными путями. Некоторых действительно привезли в качестве слуг, по большей части офицеры; иные являются роялистами из Америки; но большинство из них – моряки, приплывшие на кораблях королевского флота из Ост– или Вест-Индии или служившие на флоте во время войны, а потому заслуживающие всемерной защиты и справедливого воздаяния».[304] Основные военные действия на суше и на море практически завершились с победой 19 октября 1781 года армии Джорджа Вашингтона и его французского морского союзника над Чарльзом Корнуоллисом в сражении при Йорктауне в Виргинии. Однако Парижский мир, официально подведший итоги Семилетней войны, был подписан только 3 сентября 1783 года. До заключения мира британцы продолжали контролировать Чарльстон в Южной Каролине, Саванну в Джорджии и Нью-Йорк. Под их властью оказались тысячи бывших невольников, привлеченных обещанием свободы всякому рабу мятежников, который присоединится к британцам. В конце войны они были эвакуированы в основном в Канаду и Англию. Из приблизительно пятисот тысяч рабов, проживавших в британской Северной Америке к началу гражданской войны, известной теперь, как Американская революция, вероятно не менее сотни тысяч оказалось за линией фронта на британской стороне. Хотя по окончании военных действий большинство из них было вывезено хозяевами-лоялистами в Вест-Индию, около двадцати пяти тысяч перешли к британцами и получили свободу.[305] Согласно седьмой статье проекта мирного договора, подписанного в Париже 30 ноября 1782 года[306], Британия обязывалась отвести свои военные силы «со всей уместной быстротой, не производя никаких
Парадоксально, но, хотя Британия к 1780-м годам стала наиболее активным участником трансатлантической работорговли, на протяжении многих лет она также оставалась обетованной землей свободы для рабов британских колоний, особенно североамериканских. Как свидетельствует опыт Эквиано, полученный на кораблях королевского военного флота и в самой Англии, правовой статус раба ставился в Британии под сомнение задолго до Американской революции. В 1762 году Паскалю не пришлось бы тайком отправлять Эквиано из Англии, будь он уверен в неоспоримости своего права продавать его. И Эквиано не стал бы грозить Паскалю лондонским судом, если бы не верил, что обладает в Англии юридическим статусом, которого был лишен в британских колониях.
При всей неопределенности статуса рабства в Англии де юре, неудивительно, что в восемнадцатом веке он оставался неясным и де факто. Мировой судья сэр Джон Филдинг сетовал в 1768 году, что рабы, которых привозили в Лондон из Вест-Индии,
прибывают сюда не прежде, чем поставят себя на равную ногу с прочими слугами, пропитаются духом вольности, наберутся упрямства и, по наущению ли других или по собственным наклонностям, начнут подумывать о требовании жалованья сообразно собственным представлениям о своих достоинствах… Немало уже появлялось здесь чернокожих мужчин и женщин, причинявших столь сильное беспокойство и представлявших такую угрозу доставившим их сюда семействам, что от них предпочитали избавиться, отпустив на волю; ныне же они сбиваются в общества и занимаются тем, что морочат голову и сеют недовольство в каждом новом черном слуге, попадающем в Англию; и прежде всего, помогая принять крещение или вступить в брак, что, по их убеждению, делает их свободными (хотя уже постановлено нашими самыми сведущими юристами, что ни одно из сих обстоятельств никоим образом не влияет на право хозяина распоряжаться рабом). Однако тем самым они привлекают на свою сторону толпу, что вполне отвечает их устремлениям, а когда рабов таким образом сманивают, то восстановление прав собственности делается для хозяев не только затруднительным, но и небезопасным.[307]
Грэнвилл Шарп начал кампанию за пересмотр судебного подхода, основывавшегося на мнении Йорка-Толбота, с тем чтобы сделать рабство, незаконное в Англии де факто, таковым и де юре. Шарп родился 19 ноября 1735 года в Дареме и был младшим сыном архиепископа Нортумберлендского и внуком архиепископа Йоркского. Он получил лишь школьное образование и готовился к торговому поприщу. В пору ученичества у лондонского квакера – торговца полотном Шарп самостоятельно выучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы лучше понимать Библию. Первые его публикации были посвящены библеистике и лингвистике. В 1758 он получил место в Артиллерийском департаменте снабжения, которое счел нужным оставить в 1776 году из-за оппозиции войне с мятежными американскими колониями.
Шарп включился в обсуждение вопроса о законности рабства 1765 году в связи с делом Джонатана Стронга, раба шестнадцати или семнадцати лет от роду. Владелец Стронга, адвокат и плантатор по имени Дэвид Лайл, привез его в Лондон с Барбадоса. Жестокий хозяин, Лайл выбросил Стронга на улицу после того, как почти до смерти забил пистолетом. Шарп наткнулся на него у дома своего младшего брата Уильяма, оказавшего бедняге бесплатную медицинскую помощь. Двумя годами позже Лайл случайно повстречал Стронга, теперь уже совершенно излечившегося благодаря врачебной и финансовой помощи Шарпов. Тогда Лайл продал Стронга ямайскому плантатору Джеймсу Керру за тридцать фунтов, подлежащих уплате, когда Лайл доставит Стронга на корабль, следующий на Ямайку. Лайл нанял двух охотников за рабами, которые захватили Стронга и доставили в тюрьму. Стронг сумел сообщить о своем положении Грэнвиллу Шарпу, который добился его освобождения благодаря вмешательству лорда-мэра Лондона. Керр вчинил Шарпу иск за лишение имущества, а Лайл вызвал на дуэль. Когда адвокаты Шарпа объяснили ему, что Стронг юридически является рабом, а следовательно, имуществом, Шарп приобрел целую библиотеку юридической литературы, чтобы подготовиться к оспариванию закона. Результаты юридических штудий Шарпа настолько впечатлили адвокатов истца, что они отказались вести дело.
Поделиться книгой: