Помоги проекту - поделись книгой:
«Удивительного повествования» Олауды Эквиано (Лондон, 1789).
Под рисунком «Багамские отмели, 1767» цитата из 33-й главы книги Иова: «Бог говорит однажды и, если того не заметят, в другой раз: во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей, во время дремоты на ложе. Тогда Он открывает у человека ухо и запечатлевает».
Успех предводительства напомнил Эквиано три недавних сна, «исполнившихся теперь в каждой подробности, и опасность, которой мы подверглись, оказалась именно той, что привиделась во сне, и я не мог не понимать, что явился главным орудием нашего спасения». Если бы он силком не перетащил перепившихся белых в шлюпку, пока еще держалась изготовленная им кожаная заплата на днище, они неизбежно бы утонули. И они тоже стали смотреть на него, как на человека, ответственного за их избавление: «хотя я предупреждал пьянствующих и призывал воспользоваться моментом для спасения, они все равно продолжали свое, будто в них угасла последняя искра разума. Я не мог отделаться от мысли, что, если кто-то из них погибнет, Бог взыщет с меня за их жизни, и, возможно, именно это заставляло трудиться так упрямо ради их спасения, и действительно, в дальнейшем они испытывали такую благодарность за то, что я сотворил для них, что на острове сделали кем-то вроде предводителя». Будто заявляя права на затерянный багамский островок в качестве первооткрывателя и владельца, Эквиано высадил несколько лаймов, апельсинов и лимонов в «дар тем, кого может выбросить сюда в будущем» (220).
Еще при первом подходе к берегу, Эквиано с товарищами обнаружили, что остров, имевший около мили в окружности, был не так уж пустынен. На небольшом отдалении они заметили несколько фигур «ростом с человека», расхаживавших взад и вперед. Капитан немедленно принял их за каннибалов. «Мы пришли в ужас», и Филлипс «хотел идти на другой кей, находившийся в пределах видимости, но довольно далеко, на что я возразил, что тогда нам не спасти всех». Снова действуя наперекор капитану, Эквиано решил, что вместо того, чтобы бежать от каннибалов, следует приблизиться и проверить, не удастся ли прогнать их с острова. Каннибалы капитана оказались всего лишь фламинго.
Черепахи и рыба, обитавшие в прибрежных водах, позволили передохнуть от надоевшей солонины. Собрав дождевую воду, они утолили жажду, а взятая с корабля парусина послужила для устройства укрытия. Понадобилось одиннадцать дней, чтобы снова сделать шлюпку пригодной для плавания. И опять пришлось Эквиано вступить с Филлипсом в спор о верховенстве: «капитан пожелал, чтобы я остался на острове, а он бы отправился в море на поиски корабля, который заберет с острова остальных. Но я не соглашался, и, в конце концов, капитан, я и пятеро других отплыли в шлюпке по направлению к Нью-Провиденсу», столице Британской колонии Багамы (221). Отплыв с теми немногими припасами, которые можно было взять с собой, спустя два дня они достигли пустынной лесистой части острова Оббико, ныне Абако. Тщетно рыскали они по берегу в поисках пресной воды, без которой соленое мясо было несъедобно, в то же время опасаясь нападения диких зверей. На четвертый день плавания, когда в поисках воды они высадились на один из кеев и уже готовы были впасть в полное отчаяние, капитан наконец, сделал хоть что-то полезное, заметив на горизонте парус.
Проигнорировав уверения капитана, что парус принадлежит пиратскому кораблю и их ждет смерть, если они к нему приблизятся, команда последовала суждению Эквиано: «Будь что будет, надо причалить, даже если суждено погибнуть. А если нас примут враждебно, окажем сопротивление, на какое окажемся способны, потому что выбора нет – либо им пропадать, либо нам». Предложение приняли, и я уверен, что в случае чего капитан, я и голландец готовы были встретиться лицом к лицу хоть с двадцатью врагами» (223).
Пиратский корабль на поверку оказался местным охотником за кораблекрушениями, небольшим судном, команда которого занималась поиском разбившихся кораблей, чтобы добыть с них все, что удастся снять, и спасти выживших моряков в обмен на груз. Большинство из примерно сорока человек на борту оказались китобоями со шхуны, которые плыли на шлюпках, подобно Эквиано и его спутникам, в надежде достичь Нью-Провиденса и нанять там корабль, чтобы спасти основную часть команды, оставшуюся с выброшенным на мель кораблем на маленьком островке. Эквиано с товарищами убедили охотников сначала забрать экипаж, спасшийся с
По пути в Нью-Провиденс корабль охотников попал в свирепый шторм, «вынудивший срубить мачту», чтобы уменьшить парусность судна и спасти от опрокидывания или притапливания, отчего оно могло пойти ко дну[182]. Судно сорвало с якорей и потащило по мелководью. Положение казалось столь безнадежным, что «мой старый капитан, а также бесполезный из-за болезни помощник и некоторые другие, лишились чувств, и отовсюду на нас глядела смерть. Все сквернословы стали теперь призывать на помощь Бога с Небес». Эквиано понимал, что спасти их могло только чудо. И оно явилось в образе «двоих отчаянных морских героев», отличных пловцов. Поддерживаемые «молитвами всех, кто еще был на них способен», в утлом челноке с риском для жизни они подгребли к бую, прикрепленному к оторвавшемуся и лежавшему на глубокой воде якорю, привязали к нему прочный канат, и команда стащила корабль с гибельной мели[183]. Как только удалось выбраться на безопасную глубину, бесполезные капитан и старший помощник, которых было «оставили и силы, и чувства, вновь обрели их, и теперь настолько же воодушевились, насколько ранее пребывали в отчаянии» (227). Моряки выбрались на берег, отыскали мачту, отремонтировали и установили на место, после чего продолжили путь к Нью-Провиденсу, где среди весьма гостеприимных и дружелюбных людей и завершилось их суровое трехнедельное испытание.
Если бы душа Эквиано не рвалась в Англию, он был бы рад остаться в Нью-Провиденсе. «Место мне очень понравилось, и здесь были и другие свободные черные, жившие вполне счастливо, и мы замечательно проводили с ними время под мелодичные звуки струн [то есть струнных инструментов] под лаймовыми и лимонными деревьями». Он отказался от возможности попасть в Джорджию на купеческом судне в обмен на работу во время рейса, поскольку сперва им пришлось бы зайти на Ямайку, о чем хозяин судна сообщил лишь после того, как он уже поработал на погрузке. Наконец, проведя уже на острове больше двух недель, Эквиано согласился отправиться с капитаном Филлипсом в Джорджию на шхуне, которую тот нанял для перевозки не распроданных на Багамах рабов. Увы, Эквиано покинул Нью-Провиденс лишь для того, чтобы на следующий день вернуться в порт из-за бурной погоды[184]. Эквиано оказался одним из немногих членов команды, сохранивших хладнокровие и доверие к высшей силе: «В городе стали поговаривать, что кто-то на Монтсеррате наложил на нас проклятие, а иные уверяли, что среди наших бедных беспомощных рабов есть ведьмы и колдуны и что нам нипочем не добраться живыми до Джорджии. Но такие вещи меня не пугали, и я сказал: “Давайте снова встретимся лицом к лицу с ветром и морем и не станем роптать на судьбу, но вверимся Господу, и да поможет он нам”» (229). Спустя семь дней они уже были в Саванне.
Возвращение в Джорджию вновь погрузило Эквиано в грубую реальность рабства, ограничивавшего и его свободу. Первый свой вечер в Саванне он провел с приятелем-рабом Мосой, и беседа их затянулась позже девяти часов вечера. Свет в доме привлек внимание стражников, решивших проверить, что там происходит. Моса пригласил их в дом и угостил пуншем, а у Эквиано они попросили несколько лаймов, в которых он не отказал. Попользовавшись гостеприимством Мосы, они неожиданно объявили Эквиано, что ему надлежит проследовать с ними в караульню, поскольку «негр, у которого горит свет после девяти часов вечера, должен быть доставлен под караул и либо заплатить штраф, либо подвергнуться порке. Кое-кто из них знал, что я свободный человек, но именно потому, что хозяин дома не был свободным и имел господина, способного его защитить, они не позволили себе с ним того, что позволили со мной» (229). Не обращая внимания на объяснения Эквиано, что он свободный человек, только что прибыл с Багамских островов и хорошо известен в Саванне, стражники заставили его пойти с ними. Он подозревал, что подвергнется тому же виду грабежа, как в Санта-Крусе, но у стражников на уме было кое-что похуже. На следующее утро они «высекли негра и негритянку, сидевших там же, и сказали, что теперь высекут и меня». Эквиано выразил сомнение в их праве так с ним поступать, что «только пуще их разозлило, и они стали ругаться, что отделают меня, как мистер Перкинс». К счастью, один из них все же пересмотрел отношение к законности подобного насилия и позволил Эквиано вновь прибегнуть к помощи доктора Брейди, который его и вызволил.
Иногда Эквиано сопротивлялся насилию и более агрессивно. Однажды на окраине Саванны к нему «пристали двое белых, намереваясь провернуть обычную штуку с похищением». Когда один из ни заявил, будто Эквиано его беглый раб, и готов был уже применить силу, Эквиано «сказал, чтобы они угомонились и держались подальше, потому что мне отлично известно, как подобные трюки устраиваются со свободными черными, и чтобы они даже не думали устраивать этакое со мной». Один из них ответил было на угрозу Эквиано в том же духе, что и капитан Дорэн, когда он пытался апеллировать к закону четыре года назад, но на этот раз Эквиано, уже свободный, оказался готов не только говорить в защиту своих прав, но и действовать: «На это они помолчали, и первый сказал: “Ничего не выйдет”, а второй заметил ему, что я слишком хорошо говорю по-английски. “Полагаю, так оно и есть”, – сказал я, прибавив, что за меня может постоять моя палка, как раз подходящая к случаю. К счастью, пускать ее в дело не пришлось, и, после непродолжительной беседы подобного рода, разбойники оставили меня в покое» (230).
Чтобы вернуться на Монтсеррат и проститься с Робертом Кингом перед возвращением в «старую Англию», Эквиано в конце весны 1767 года нанялся матросом на гренадский шлюп
Находясь уже почти в пределах видимости Монтсеррата[186], Эквиано испытал последнее унижение, которого не могли избежать свободные черные в Вест-Индии. Он нашел судно, следовавшее на Монтсеррат, но капитан отказывался его брать, пока он официально не объявится, то есть не разместит публичное извещение о том, что намерен покинуть остров – на случай, если кто-либо пожелает заявить на него права как на беглого раба. В страхе, что возвращение в Англию придется отложить до следующего года, Эквиано отчаянно искал, кто из местных мог бы отрекомендовать его, потому что если бы он «подчинился унизительной обязанности назваться рабом, как надлежит любому свободному черному, покидающему остров, – обязанности, которую почитаю вопиющим оскорблением самого понятия свободы» (234), то это судно он бы наверняка упустил. По счастью, ему встретились знакомые с Монтсеррата, которые и поручились за него перед капитаном.
Монтсерратские друзья Эквиано и особенно Роберт Кинг были весьма рады повидать его после шестимесячного отсутствия, хотя известие о гибели
26 июля 1767 года за плату в семь гиней Эквиано нанялся на судно
Предъявитель сего, Густав Васа, был моим рабом более трех лет, на протяжении которых всегда выказывал прекрасное поведение и исполнял свои обязанности честно и с усердием.
Роберт Кинг
Всем, кого это может касаться.
Эквиано бурно радовался «возможности вновь очутиться на борту корабля, да к тому же идущего курсом, о котором так давно мечтал. С легким сердцем я прощался с Монтсерратом, и никогда больше нога моя не ступала на его землю, а вместе с ним я прощался со свистом жестокого бича и со всеми прочими ужасными орудиями истязаний; прощался с гнусным зрелищем поруганной чести черных женщин, которое так часто представало моему взору; прощался с гнетом (впрочем, куда менее суровым для меня, чем для большинства моих собратьев), а также прощался со свирепо грохочущими бурными волнами. И с благодарным и преданным сердцем славил я Господа Бога в небесах за все его милости! И в этом восторженном состоянии я правил судном всю ночь» (236).
Образ Эквиано, покидающего Вест-Индию, выразительно совмещает в себе повелителя корабля и хозяина собственной судьбы – лишь отплыв в Англию, он ощутил себя по-настоящему свободным. Опыт, полученный в британской Северной Америке и на Карибских островах, был опытом рабства и весьма ограниченной свободы, доступной чернокожему в рабовладельческом обществе. В Америке его личные достоинства, не зависящие от цвета кожи и социального статуса, признавались лишь в море, как и в пору службы в королевском флоте. Принятие командования во время крушения
Глава седьмая
К Северному полюсу
После семи недель «весьма благополучного» плавания, в сентябре 1767 года
Появление мое изрядно его удивило, и он осведомился, как мне удалось вернуться. «На корабле», – ответил я, на что он сухо заметил: «Понятно, что не пешком по воде». Увидев по его поведению, что он нисколько не сожалеет о том, как поступил со мною, и что никакой милости от него ждать не приходится, я сказал, что он обошелся со мной весьма дурно – после того, как я служил ему верой и правдой в течение стольких лет; на что, не прибавив более ни слова, он лишь отвернулся и ушел. Через несколько дней я встретил капитана Паскаля в доме мисс Герин и спросил о призовых деньгах. Он сказал, что мне ничего не полагалось, и что если б даже моя призовая доля составляла 10 тысяч фунтов, он имел право на всю сумму. Я же ответствовал, что у меня на этот счет противоположные сведения, но он пренебрежительно отмахнулся и с издевкой предложил подать на него в суд: «Любой стряпчий охотно возьмется за дело, – сказал он, – так что валяй, попробуй». Я сказал, что попробую, и это сильно его разозлило. (237)
Однако из уважения к его кузинам Эквиано решил оставить это дело. Он рассчитывал, что денег хватит, пока он будет искать новое занятие или осваивать избранное ремесло под началом хозяина – теперь уже не владельца, а нанимателя. Сперва он думал пойти в услужение, то есть стать домашним слугой, и предпочтительно у сестер Герин. Обычно именно домашнюю службу избирали молодые, не владеющие прибыльными навыками мужчины и женщины низкого происхождения независимо от цвета кожи. Но чернокожих часто нанимали в качестве изысканного признака благосостояния и связей хозяев за пределами метрополии. По-видимому, из-за стесненного финансового положения сестры Герин вежливо отказали Эквиано в месте слуги, зато сделали кое-что получше – помогли найти хозяина, готового обучить избранному им парикмахерскому искусству.
С сентября 1767 по февраль 1768 годов Эквиано обучался у парикмахера на Хеймаркете в Ковентри-Корт. Поскольку он «не любил сидеть без дела», то, дабы «заполнить свободное время самым невинным образом», брал у соседа уроки игры на валторне, как того и желал Паскаль десятью годами ранее. Может быть, подсознательно он все еще хотел порадовать его, невзирая на то, что уже столько раз был им отвергнут? С другим соседом, «содержавшим… училище и вечернюю школу», Эквиано сговорился, чтобы тот усовершенствовал его в арифметике, бартере и аллигации – вычислительных навыках, необходимых любому деловому человеку для расчета, соответственно, эквивалентных количеств и цен различных товаров[188] (238).
За пять месяцев Эквиано достаточно продвинулся в обучении, чтобы наняться парикмахером к «доктору Чарльзу Ирвингу, проживавшему на Пэлл-Мэлл и прославившемуся успешными опытами по превращению морской воды в пресную» (238). Хотя принцип дистилляции морской воды был давно известен, прежние способы получения питьевой воды в море требовали громоздкого оборудования, большого расхода топлива и применения химических добавок, придававших воде отвратительный привкус. Метод Ирвинга состоял в «простейшем дополнении к обыкновенному корабельному камбузному котлу» и позволял использовать единственный источник тепла и для варки пищи, и для опреснения морской воды путем сбора конденсата.[189] Ирвинг, чье имя встречается в различных написаниях (Irving, Erwin, Irvin, Irvine, Irwin и Christopher Irwin), получил известность в 1759 году, когда газеты и журналы сообщили об изобретении им морского стула, устройства, предназначенного для компенсации качки и позволяющего выполнять небесные измерения с помощью телескопа даже в самую бурную погоду. Эквиано поступил к Ирвингу в феврале 1768 года, когда тот находился на пороге признания и большой славы. В 1770 году Королевский флот начал применять его способ опреснения, а в 1772 году он получил от Парламента весьма крупную премию в пять тысяч фунтов, эквивалент нынешних трехсот тысяч фунтов или почти шестисот тысяч долларов, за «открытие способа превращать морскую воду в пресную питьевую в море».[190] Эквиано нашел Ирвинга «превосходным хозяином, характера чрезвычайно доброго и спокойного», к тому же «позволявшим посещать по вечерам мои занятия» (239). Увы, выяснилось, что при жалованье в двенадцать фунтов Эквиано не удается сводить концы с концами. На плату учителям ушли почти все накопления, и из тридцати семи гиней, с которыми он прибыл в Англию, осталась лишь одна.
В мае 1768 года Эквиано решил, что для поправки дел следует «вновь попытать счастья в море, рассчитывая заработать той профессией, которой был лучше всего обучен и владение которой до сих пор приносило мне наибольшую пользу». Помимо этого, он испытывал «сильное желание… побывать в Турции». Что же могло питать его «склонность к кочевой жизни»? Отчасти, как пишет он сам, причиной была нужда, но одной лишь необходимостью образ его жизни не объяснить. Несмотря на привязанность к Англии, большую часть следующего десятилетия он провел в море или в других землях, включая и рабовладельческие страны. Без сомнения, вторая часть ответа кроется в его натуре. Сколько себя помнил, он жадно наблюдал за всем и всеми вокруг. Он всегда считал себя особенным, но в Англии черная кожа делала его еще более особенным, чем когда-либо прежде. Чрезвычайно восприимчивый и быстро приспосабливающийся сторонний наблюдатель, он обладал необыкновенным даром взвешено оценивать любое общество, никогда окончательно не становясь его частью.
Конечно, в значительной мере тяга к странствованиям коренилось в его личной истории. Рабство сделало его человеком без отечества, для самосознания которого движение играло не меньшую роль, чем пребывание в каком-либо месте. Рабство воздвигало границы для перемещения в пространстве. Свобода означала, что он волен выбирать, когда и куда направиться. «Приученный» флотским опытом к морю, он охотно воспользовался возможностью оживить счастливые воспоминания о морской жизни. Чтобы распоряжаться свободой так, как он ее понимал, надо было путешествовать, и ничто не подвергло бы большему испытанию пределы обретенной свободы, чем рискованное возвращение в самое логово зверя – рабовладельческую Вест-Индию. С детства преодолевая экономические, географические, юридические, политические, религиозные и социальные границы, Эквиано уже далеко продвинулся на пути превращения в «гражданина мира», как сам позже назовет себя.
В июле 1768 года он без труда подыскал хозяина, чей корабль, «обустроенный с большим вкусом», готовился к рейсу в Средиземное море. В мирную пору, когда жалованье матроса торгового флота составляло едва половину того, что платили во время войны, опытный моряк вроде Эквиано мог рассчитывать на двадцать пять – тридцать шиллингов в месяц, то есть от пятнадцати до восемнадцати фунтов в год плюс стол.[191] Эквиано, по-видимому, получал даже больше, потому что был не только матросом, но владел и парикмахерским ремеслом и мог выполнять обязанности стюарда. Вернувшись в море, он мог сэкономить на плате за обучение. Проверив парикмахерские навыки Эквиано, «Джон Джолли… изящный, умный человек доброго нрава, именно такой, какому мне и хотелось служить», нанял его на корабль
Между 1768 и 1772 годами Эквиано совершил своеобразный гран-тур, «большое путешествие» по Европе, какое предпринимали в завершение образования сыновья знатных и состоятельных людей. Но его больше занимало не великолепное прошлое континентальной Европы, а сопоставление систем рабства в Средиземноморье и Вест-Индии. Из Италии
Простодушие, с каким Эквиано смотрел на греков и турок в Малой Азии, резко контрастирует с более проницательным взглядом на европейцев в Средиземноморье. Единственная встретившаяся ему в Европе разновидность рабства была представлена самими европейцами как в роли рабов, так и хозяев. В португальском Порту, где он оказался во время карнавала в мае 1769 года, «если у кого находили утаенную Библию, то подвергали тюремному заключению и порке и ссылали в рабство на десять лет». А красоту и великолепие Генуи, увиденной в сентябре 1769 года, «обесценивали в моих глазах галерные рабы, условия существования которых и здесь, и в других частях Италии поистине ужасны и удручающи» (242–243). Турки, часто изображавшиеся в литературе восемнадцатого столетия жестокими язычниками и деспотами, представлялись Эквиано более гуманными, чем многие из называвших себя христианами.
Но чтобы увидеть наихудшие из возможных видов рабства, следовало отправиться в Вест-Индию. Там можно было наблюдать систему рабства, при которой некоторые категории людей и их потомство юридически причислялись к имуществу. Европейское же рабство основывалось на судебных решениях: отдельные лица приговаривались к принудительному труду на определенный срок в качестве наказания за особые преступления. Вернувшись в Англию в марте 1770 года, в новое плавание Эквиано собрался только в следующем апреле, нанявшись стюардом на
Колонии сильно различались по доле рабов, происходивших непосредственно из Африки, а не родившихся в Вест-Индии, что приводило к существенным этническим, культурным, экономическим и политическим различиям между ними. Многие рабы и большинство обитателей Вест-Индии знали из собственного африканского опыта, что быть черным не обязательно значит быть рабом, поэтому именно черные африканцы не креольского происхождения нередко оказывались во главе многочисленных восстаний вест-индских рабов. Для них свобода была не мечтой об отдаленном будущем, а памятью о недавнем прошлом. Вообще же, чем выше в колонии оказывался процент рабского населения, тем больше местные хозяева нуждались во внешних европейских военных и морских силах для поддержания существовавшего положения вещей и, следовательно, тем лояльнее относились белые плантаторы к правительствам европейских метрополий. Исконные африканские обычаи, религиозные верования, языки и иные проявления культурного наследия оставались на протяжении восемнадцатого века весьма сильны в областях с высокой долей рабов, таких как Вест-Индия и Южная Каролина, особенно там, где концентрировались определенные этнические группы и куда продолжался ввоз людей из Африки.
Самой ценной британской колонией была Ямайка с годовым доходом от производства сахара в 1.6 миллиона фунтов стерлингов.[194] В 1770-х средняя ямайская плантация занимала более 1000 акров[195], на которых в среднем трудились 204 раба. При общей численности рабов около 300,000, из которых 150,000 родились в Африке, Ямайка являлась также крупнейшим британским рынком для порабощенных африканцев. Когда Эквиано посетил Ямайку, там проживало около 30 процентов всех людей африканского происхождения в Британской империи. Из-за тяжелейших условий труда, скудного питания и болезней смертность среди рабов превышала рождаемость на протяжении всего восемнадцатого столетия, а репродуктивность женщин оставалась очень низкой. Вследствие этого ямайским плантаторам приходилось ввозить рабов хотя бы для поддержания их численности. Чтобы довести ее к концу века до 250,000, пришлось привезти 575,000 человек, и после 1750 года залив Биафра стал главным источником африканских рабов.[196] Такой значительный приток позволял сохраняться африканским традициям: «В Кингстоне я с удивлением узнал, что по воскресеньям множество африканцев собираются вместе, и особенно на одном просторном участке под названием Спринг Пэс. Здесь каждый африканский народ танцевал сообразно обычаям своей страны. Они до сих пор сохраняют много традиций: например, когда хоронят мертвых, то приносят пищу, трубки и табак и другие вещи и кладут покойникам в могилу точно так же, как делали это в Африке» (247).
Именно на этом острове белые хозяева вместе с черными надсмотрщиками «довели до совершенства» технологию рабства:
На Ямайке имеются особые негры, промышляющие поркой рабов; в поисках работы они обходят разные поместья, и обычная их плата составляет от одного до четырех битов. За проведенное там короткое время я стал свидетелем множества случаев жестокого наказания, которому подвергают рабов. Например, я присутствовал при том, как одного несчастного связали, подвесили за запястья невысоко над землей, закрепили на щиколотках не менее полусотни гирь и в этом положении безжалостно высекли. Слыхал я также о двух хозяевах, всему острову известных своей жестокостью, которые связали двух раздетых догола рабов, и за два часа насекомые закусали их до смерти. А один джентльмен, которого я хорошо знал, рассказывал при мне капитану, что приговорил негра к сожжению заживо за то, что он попытался отравить надсмотрщика. (246)
Завершив гран-тур по Средиземноморью и Вест-Индии, в августе 1772 года Эквиано вернулся в Лондон. «Испытывая уже утомление от морской жизни», он обратился к «старому доброму хозяину доктору Ирвингу», который сразу принял его обратно на службу, где «целыми днями бывали мы поглощены сокращением владений старины Нептуна, подвергая очистке солёную субстанцию и превращая её в пресную». Его «склонность к кочевой жизни» вскоре вновь проявила себя.
«Голос славы призвал меня к новым приключениям в поисках… прохода в Индию через Северный полюс», и в мае 1773 года Эквиано отправился вместе с доктором Ирвингом в самое значительное из совершенных им до сих пор путешествий, в экспедицию, возглавляемую Константином Джоном Фиппсом. Мысль о возможности отыскать путь из Атлантического океана в Тихий, чтобы достигнуть Ост-Индии через север и запад вместо юга и востока, будоражила европейцев с начала шестнадцатого века. Такой маршрут на много месяцев сократил бы почти двухлетнее плавание из Европы в Азию вокруг мыса Доброй Надежды на южной оконечности Африки. Но к поискам арктического прохода в Азию подталкивали не только торговые интересы: самостоятельные путешественники искали славы, ученые надеялись обрести новые знания, а правительства рассчитывали получить военное преимущество или укрепить национальный престиж. До 1773 года предпринималось множество попыток обнаружить и северо-западный проход через Канаду или вокруг нее, и северо-восточный – вдоль северного побережья России или сквозь льды через Северный полюс. По меньшей мере трое китобоев достигали широты 80°: Томас Робинсон на
Интерес к отысканию полярного прохода стал расти с 1765 года, когда швейцарский географ Сэмюэл Энгель опубликовал
В начале февраля 1773 года лорд Сэндвич представил королю Георгу III проект «экспедиции, имеющий целью выяснить, насколько далеко в направлении Северного полюса осуществимо мореплавание». Король горячо одобрил проект.[201] К счастью, мы располагаем тремя опубликованными отчетами об экспедиции и можем сопоставить с ними рассказ Эквиано. «Путешествие к Северному полюсу» Константина Джона Фиппса – это официальный иллюстрированный отчет о плавании, дополненный многочисленными приложениями с результатами научных экспериментов и измерений. Когда пятнадцать лет спустя Эквиано работал над автобиографией, он ознакомился с отчетом Фиппса, чтобы освежить события в памяти, и заимствовал оттуда некоторые пассажи. Кроме того, один из членов экипажа
Фиппс, впоследствии[205] лорд Малгрейв, вызвался командовать экспедицией, как только узнал о проекте. Лишь годом или около того старше Эквиано, Фиппс служил в королевском флоте с 1760 года. Во время Семилетней войны он сражался с французами в Вест-Индии, в 1763 году его произвели в коммандеры, а в 1765 – в пост-капитаны. В 1768 году он стал депутатом Парламента от округа Линкольн. Он также входил в Совет Королевского общества и с детства был знаком с сэром Джозефом Бэнксом, выдающимся натуралистом своего времени, другом и научным советником короля с 1772 года. Флотские, личные и политические связи Фиппса делали его идеальным командором флота, состоявшего из двух кораблей –
Первый лорд Адмиралтейства сделал все, что было в его силах, применив все известные в восемнадцатом веке технологии, чтобы превратить
Корабли, на которых остановили выбор, были самыми подходящими из всех, о каких можно было помыслить. Прежде всего, бомбардирские кечи выстроены очень прочно и при этом не слишком велики, вследствие чего наилучшим образом приспособлены для плавания в водах, изобилующих, как известно, отмелями и подводными скалами; а для увеличения естественной крепости этих кораблей их обшили трехдюймовыми досками из выдержанного дуба, дабы могли еще лучше сопротивляться ударам и давлению льда, с которым непременно придется столкнуться и чья мощь и толщина будут нарастать по мере продвижения на север. Также был взят двойной запас ледовых шестов, якорей, тросов, парусов и такелажа для противостояния свирепой и бурной погоде, которая часто случается в высоких широтах даже в разгар самого благоприятного времени года.[206]
Позаботился первый лорд и о том, чтобы обеспечить команду припасами, соответствующими условиям беспрецедентной экспедиции:
Первым делом он велел забить и наилучшим образом заготовить достаточное количество коров и свиней, чтобы мясо было хорошим и свежим; затем заказал сто бочек портера, сваренного из лучшего солода и хмеля, чтобы получить подходящий напиток для противостояния климату, в который они направлялись. С такой же заботой запасли горох, толокно, рис и мелассу, пиво же разместили в трюмах, а свободное место забили углем как для балласта, так и чтобы не испытывать недостатка в топливе и иметь возможность согреться в холод или обсушиться после работы или вахты. К этому надо прибавить двойной объем взятого на борт крепкого спиртного, большое количество вина, уксуса, горчицы ит.д. и т. п., а также и то, что, полагаем, никогда еще не использовалось для снаряжения королевских кораблей – огромное количество чая и сахара для больных… [а на случай], если бы чаем пропитаться не удалось, было запасено большое количество сухого супа[207]. В довершение всего набрали множество теплой одежды, включая для каждого: шесть курток касторового сукна, две валяные шапки, две пары касторовых штанов, четыре пары валяных носков и пару отличных ботинок, дюжину пар валяных рукавиц, две пары хлопковых рубах и два шейных платка.[208]
Фиппс получил назначение 19 апреля 1773 года, а к 21 мая корабли стояли снаряженные и укомплектованные экипажем в Норе, в самом устье Темзы. Еще в апреле Бэнкс направил Фиппсу письмо, в котором уточнил свои пожелания касательно наблюдений и сбора коллекций, хотя «от такой непродолжительной экспедиции вряд ли можно ждать большого количества естественноисторических образцов». В частности, он надеялся, что Фиппсу удастся привезти живого белого медвежонка. Что же до сведений о дикой жизни Арктики, в этом Бэнкс полагался на Ирвинга, «столь хорошо осведомленного в насущных нуждах зоологии». В ботанических наблюдениях Бэнкс рассчитывал на Израэля Лайонса, упомянутого в списке личного состава
Каждому судну изначально полагалась команда из девяноста человек, включая пятьдесят матросов, но по требованию Латвиджа экипаж
В команде оказались люди со всего мира. С 1764 года Адмиралтейство велело отмечать в списке личного состава возраст и «место и страну рождения» каждого члена экипажа наряду с прежде указывавшимися данными. В первые годы новое предписание выполнялось нерегулярно, к тому же, в списках личного состава не указывались раса, цвет кожи или социальный статус. Среди девяноста членов экипажа
Список личного состава Racehorse от 17 мая 1773 года.
Эквиано указан в третьей строчке как «Густс. Уэстон», место рождения «Ю. Каролина».
Эквиано поступил на
Ни в одном рассказе об экспедиции, включая повествование Эквиано, нет упоминаний о дискриминации по цвету кожи или месту рождения. На самом деле, ни в одном из них вообще не упоминается ни этнический, ни национальный состав команды, если не считать записи Флойда о смерти «некоего Свина Кристиана, датчанина, одного из наших матросов».[218] По-видимому, в число невзгод, выпавших на долю Эквиано и его товарищей по экипажу, расовые предубеждения не входили. Не ущемляло Адмиралтейство Эквиано и в оплате. Платежная ведомость
Вероятно, во время плавания Эквиано также ассистировал Ирвингу в сборе зоологических образцов и в регистрации температуры и удельного веса воды. И, конечно, он занимался опреснением морской воды для команды: «20 июня мы начали использовать аппарат доктора Ирвинга для превращения соленой воды в пресную; нередко и я участвовал в этом процессе, очищая от двадцати шести до сорока галлонов в день. Опресненная таким способом вода получалась весьма чистой, хорошей на вкус и совершенно свободной от соли, на борту ее применяли для самых разных надобностей»[220] (250). Хотя устройство Ирвинга использовалось на королевском флоте с 1770 года, в 1773 оно все еще считалось экспериментальным. Участие Эквиано в этом процессе включало, несомненно, непрерывное обливание конденсационной трубы Ирвинга холодной водой, чтобы она оставалась достаточно холодной для превращения пара в воду. Не все эксперименты Ирвинга оказались удачны: «Этот джентльмен также работал над способом сохранения мяса свежим в течение долгого плавания, но пока что не добился успеха».[221]
15 июня
В полдень следовали северным курсом, не наблюдая никакой земли; вскоре сообщили, что виден лед: я поднялся на палубу и заметил что-то белое со стороны носа, а также услышал шум, похожий на прибой; спустил лиселя и сообщил на
Вскоре так похолодало, что «людям выдали дополнительную порцию портера и бренди; теперь каждый получает две кварты портера и пинту бренди в день», а «нескольких человек свалила простуда, вызвал ломоту в костях».[228] Несмотря на надвигавшиеся льды, кораблям удалось продвинуться еще немного на север, до 80°37′, пока не пришлось признать, что «сплошной монолит гладкого нетронутого льда»[229] полностью преградил путь. В поисках обхода вокруг льдов у них оставалось время для наблюдений и охоты на китов и других морских животных, особенно «морских лошадей», или полярных моржей.
Беспорядочное уничтожение дикой жизни было одним из немногих развлечений команды. «За это время мы подстрелили много разных животных, и среди них девять медведей», вспоминает Эквиано (251). Самым же знаменитым медведем, встреченным в экспедиции, стал тот, что удрал от Горацио Нельсона. Появившийся в девятнадцатом веке рассказ Латвиджа об этом происшествии и его изображения очень скоро стали частью легенды о Нельсоне. Однажды поздней ночью он уговорил приятеля сбежать с
Нельсон был не единственным членом экипажа, чье желание убивать едва не стоило ему жизни. Эквиано пишет, как после их с Ирвингом возвращения из поездки для исследования флоры и фауны одного острова «однажды несколько человек стали стрелять из шлюпки по моржу и ранили его, после чего тот сразу же нырнул на глубину, но через малый промежуток времени поднялся наверх в сопровождении множества сородичей. Все они объединились в атаке на шлюпку, пытаясь разломать или перевернуть, чего удалось избежать лишь с большим трудом; однако пришедшую на подмогу шлюпку с
Порой Эквиано выпадало время полюбоваться красотами Арктики: «29 и 30 июля мы уже видели только единую непрерывную поверхность гладкого нетронутого льда, ограниченного лишь горизонтом; мы пристали к льдине толщиной 8 ярдов и 11 дюймов. Солнце сияло теперь непрерывно, и дневной свет стал нескончаем, придавая живость и новизну поразительной, величественной и необыкновенной сцене[232], и, словно чтобы еще усилить впечатление, солнце, отражавшееся во льду, придавало облакам совершенное великолепие». В начале августа красота Арктики показала свою оборотную сторону, когда, как вспоминает Эквиано,
оба корабля оказались полностью заперты льдами, который нагнало из открытого моря. Положение стало угрожающим и тревожным, а 7-го числа мы стали всерьез опасаться, что льды могут раздавить корабли. Офицеры собрали совет, чтобы решить, что следует предпринять для спасения наших жизней, и было постановлено, что необходимо попытаться протащить лодки по льду до свободной воды, которая, однако, оказалась намного дальше, чем кто-либо из нас мог помыслить. Решение привело нас в глубочайшее уныние и погрузило в отчаяние, ибо надежды на осуществление задуманного были невелики. Однако же мы опилили лед вокруг кораблей, чтобы он не причинил им вреда, так что они оказались в своего рода пруду. Затем мы начали перетаскивать лодки в сторону моря, но по прошествии двух или трех дней трудов достигли весьма малого успеха, так что иные совсем пали духом. Я тоже начинал уже всерьез прощаться с жизнью. (252)
Фиппс допустил оплошность, пристав для исследования острова к примыкавшему к суше ледяному полю, и свободный лед нагнало с моря так быстро, что водный проход оказался заблокирован прежде, чем они успели стронуться с места. Сначала Фиппс попытался прорезать проход для кораблей, но оказалось, что толщина льда достигала двенадцати футов, и люди быстро выбились из сил. А кроме того, как убедился Эквиано, это была опасная работа: «Я как-то раз свалился в озерцо, которое мы устроили во льду, и едва не утонул; к счастью, рядом оказались люди, оказавшие немедленную помощь, благодаря которой я избежал гибели» (253). Оставаться на кораблях было нельзя, потому что даже если бы их не раздавило льдами, люди не были готовы к зимовке в Арктике. Экипажам было позволено взять собой лишь то, что они могли надеть на себя, и Флойд сделал все возможное, чтобы подготовиться к тому, что их ожидало: «… я спустился вниз и надел две рубахи, два камзола, две пары штанов, четыре пары носков, самые большие башмаки, хорошую шляпу, а пистолет засунул в брезентовый пояс, в который также поместил листы дневника, который вел во время путешествия. Пояс служил для крепления веревки, за которую мы тащили баркасы. По карманам разложил гребешок, бритву, блокнот с письмами и пули для пистолета, а также прихватил красную шерстяную шапку, надев ее под шляпу».[233] Нельсон же видел в затруднительном положении новые возможности отличиться: «Когда шлюпки подготовили к спуску с запертых льдами кораблей, я добился командования четырехвесельным яликом… доверенным мне вместе с двенадцатью людьми, и преисполнился важности, воображая, что он будет управляться лучше всех прочих»[234]. Командор Фиппс возглавил часть команды, пытавшейся протащить баркасы через мили льда к открытой воде, оставив капитана Латвиджа при кораблях с некоторым числом людей на случай, если во льдах появится просвет. С точки зрения «журналиста», члены команды соревновались за честь тащить баркасы, Фиппс отметил, что они достигли хорошего прогресса в продвижении по льду, для Эквиано же это был просто «тяжкая работа» (253).
Racehorse и Carcass, 7 августа 1773.
Но именно когда положение представлялось уже почти безнадежным, льды неожиданно разошлись, позволив вывести корабли в открытое море:
Не оставалось ни малейшей надежды, что жизнь моя продлится еще хоть какое-то время; ибо мы ясно понимали, что существование наше во льдах недолго протянется после того, как мы покинули корабли, уже пропавшие из виду в нескольких милях от лодок. Вид наш теперь представлял печальное зрелище, лица бледные и изможденные, многие же из слывших прежде богохульниками, оказавшись в таком бедственном положении, начинали взывать к Богу в небесах и молить о помощи; и в минуту крайней нужды он услышал и, против всех человеческих вероятий, вызволил нас! На одиннадцатый день после того, как корабли сковало льдами, и на четвертый день вышеописанной буксировки ветер переменился на восточно-северо-восточный. Погода немедленно улучшилась, а лед принялся ломаться в сторону открытой воды, то есть в юго-западном направлении. Многие при таких обстоятельствах поспешили вернуться на корабли, и, прилагая все усилия, мы начали проталкивать их в каждый освобождающийся ото льда просвет, поставив все паруса, какие сумели, и теперь, когда появилась надежда на успех, стали посылать сигналы остальным людям у лодок. Мы словно воскресли из мертвых, и счастлив был тот из нас, кто первым мог подняться на борт любого из кораблей или первой лодки у него на пути. Так мы и продвигались до тех пор, пока по истечении примерно тридцати часов не достигли наконец открытой воды – к своей бесконечной радости и душевному облегчению. (25З)[235]
Реальность, скрывавшаяся за «совершенным великолепием» Арктики, почти стерла из памяти Эквиано «поразительную, величественную и необыкновенную сцену»: «19 августа [мы] отплыли из этого необитаемого края света, где негостеприимный климат не дает ни пищи, ни крова, где ни деревце, ни кустарник не выживает среди бесплодных скал, где нет ничего, кроме пустынных нагромождений льда, который даже не гаснущие на протяжении шести месяцев солнечные лучи не способны пронизать или растопить»[236] (254).
Спасение из ледяной ловушки не означало конец изматывающей работы. «4 сентября, – пишет Фиппс, – [промеряя дно] при совершенно гладкой воде и мертвом штиле, мы нашли его на глубине шестисот восьмидесяти трех фатомов», «дно было покрыто мелкой мягкой голубой глиной».[237] Фиппс указывает только результат исследования, «журналист» упоминает еще и работу, которая потребовалась для его осуществления: «5 сентября, при ясной и тихой погоде Командор приказал мерить глубину, и дно было обнаружено на семистах фатомах глубины, покрытое очень мягкой грязью. Люди восемь часов тащили свинцовое грузило с помощью кабестана».[238] Эквиано тоже должен был участвовать в тяжелой работе, помогая вытягивать трос, наматываемый на кабестан, или шпиль, – барабан на вертикальной оси, который вращают вымбовками (выемными рычагами), вставляемыми в шпильгаты (гнезда в барабане).
Арктическая экспедиция Фиппса.
Тонкой ломаной линией показана траектория движения кораблей. Надпись в верхнем правом углу наискосок от Группы Семи островов относится к горе на острове Фиппса: «С этой горы в северном направлении не было видно никакой земли или воды, лед выглядел ровным и не поврежденным»
Вызволение изо льдов не означало также избавления и от иных опасностей. Фиппс сообщает: «С 7 сентября, когда прошли Шетландские острова, и до 24-го, когда дошли до Орфорднесса, с небольшими перерывами налетали очень мощные шквалы… В один из шквалов, сильнее которого мне, пожалуй, не доводилось встречать, и при весьма бурном море, мы потеряли три шлюпки, а две пушки пришлось выбросить за борт, после чего некоторое время шли по ветру несмотря на близость подветренного берега, чтобы выкачать воду».[239] Рядовому члену экипажа Эквиано работа запомнилась так же хорошо, как и шторм:
10 сентября на широте 58–59° мы попали в свирепый шторм, вздымавший высокие волны, и за десять часов набрали изрядное количество воды. Из-за этого на протяжении целого дня пришлось усердно поработать у помп; а одна волна, ударив с силой, подобной которой мне еще не приходилось испытывать, на некоторое время целиком накрыла нас водой, так что мы уже думали, что пойдем ко дну. За борт смыло две шлюпки, сорванные со шлюпбалок, и баркас, вырванный из кильблока[240]; смыло и все прочие незакрепленные предметы, а среди них было немало удивительных вещей различного рода, которые мы везли из [Новой] Гренландии, теперь же для облегчения судна нам пришлось даже выкинуть за борт несколько пушек. (254)
Шторм разделил
Ни Фиппс, ни Флойд, ни «журналист» не упоминают в своих записях об еще одном «страшном происшествии», фатальных последствий которого едва избежал
Официальное флотское «Руководство и правила о морской службе Его величества» содержало немало установлений, касающихся опасности от огня.[243] Долго прослужив под началом Паскаля, Эквиано должен был лучше прочих моряков знать, что одной из обязанностей флотского лейтенанта было следить затем, чтобы между палубами не курили и не зажигали никакого огня или свечи. Эквиано, кроме того, должен был знать об опасности из недавних личных наблюдений и опыта. При возвращении в Англию в 1770 году на
На
К несчастью, как-то вечером, когда я заполнял дневник и по какой-то надобности вынул свечу из фонаря, искра попала на волоконце пакли, пламя перекинулось дальше, и через мгновение кругом полыхал огонь. Я уже видел смерть прямо перед собой и готовился первым сгинуть в пламени. В тот же миг поднялась тревога и множество оказавшихся поблизости людей кинулись гасить огонь. Все это время я оставался посреди пламени, рубашка и шейный платок горели, и я почти задохнулся от дыма. Однако же, по милости Божьей, когда я почти уже оставил надежды, кто-то притащил одеяла и матрацы и набросил на огонь, благодаря чему через короткое время он был погашен. (249)
После того, как «офицеры, узнав о происшествии, сурово отчитали меня и строго-настрого запретили входить в это помещение с огнем», Эквиано прекратил вести дневник, однако «лишь на краткое время… Впоследствии, так и не найдя возможности делать дневниковые записи в каком-либо ином месте, я поддался соблазну устраиваться со светом у себя, хотя и не без сильной боязни и душевного трепета» (250). Мы не знаем, как часто он поддавался искушению, но дневник Эквиано так и не был найден. Буквальное заимствование для автобиографии трех пассажей из опубликованного отчета Фиппса заставляют предположить, что собственный дневник он так и не закончил.
Оценивая в 1789 году результаты экспедиции 1773 года, Эквиано заключает, что морской проход к Северному полюсу «Творец никогда не предназначал быть открытым людьми» (248). Анонимный «журналист» разделял пессимизм Эквиано относительно возможности нахождения северо-восточного прохода в Индию: «Так завершилось плавание, по-видимому закрывшее столь волнующий вопрос о мореплавании к Северному полюсу и доказавшее… что в этом направлении никогда не удастся отыскать пригодный проход… Эти моря доступны для плавания только до восемьдесят первого или восемьдесят второго градуса широты; хотя в будущем, возможно, удастся продвинуться еще на градус или два дальше, но теперь со всей определенностью можно заключить, что путь через полюс никогда не станет пригодным для целей торговли».[244] Фиппс, однако, оставил вопрос о возможности отыскания прохода открытым: «Существует также высокая вероятность, что, если мореплавание к полюсу когда-нибудь окажется практически осуществимым, то в северном направлении за полярным кругом может обнаружиться свободное море; солнце в тех краях в полную силу испускает свои лучи, а продолжительное лето позволяет использовать море к северу и западу от Шпицбергена».[245] Первым надводным судном, достигшим Северного полюса сквозь арктические льды, стал 16 августа 1977 года советский атомный ледокол «Арктика».
Глава восьмая
Рожденный заново
В октябре 1773 года Эквиано получил в королевском флоте расчет и вернулся в Лондон к «хозяину, доктору Ирвингу, очистителю воды». С ним он оставался всю зиму, а затем нашел постоянную работу парикмахером на Хеймаркет в Ковентри, Вестминстер. Однако в Лондон возвратился совсем не тот, кто покидал Англию минувшим маем. Жажда славы и «новых приключений» привела его к духовному кризису. В Арктике перед лицом почти неминуемой гибели ему пришлось осознать, что он мог оказаться обреченным на вечное проклятие: «Опасаясь погибнуть в любую минуту, я содрогался при мысли о том, что могу предстать перед мрачным повелителем тьмы в том
В поисках спасения Эквиано занялся религиозным шопингом. Он и прежде наблюдал разнообразные формы христианских верований, но больше как созерцатель витрин, а не определившийся покупатель. Так, например, В Филадельфии в 1766 году он присутствовал на встрече квакеров, всегда отличавшихся честностью в делах, которые он с ними вел:
Одним воскресным утром, по пути в тамошнюю церковь, случилось мне пройти мимо дома встреч[246]. Двери были отворены, а дом полон народа, так что я из любопытства решил заглянуть внутрь, где с удивлением увидел людей, окруживших очень высокую женщину, вещавшую нечто отчетливым голосом, однако смысл слов до меня не доходил. Никогда не видевший ничего подобного, я стоял и осматривался, дивясь на диковинную картину. Когда все закончилось, я захотел узнать, что это за место и за люди, и мне объяснили, что это квакеры. Меня особенно интересовало, о чем говорила женщина в центре собрания, но никто не мог дать удовлетворительного ответа. (195)
Джеймс Босуэлл сделал запись о схожем опыте в 1763 году: «На следующий день, в воскресенье, 31 июля я рассказал [Сэмюэлу Джонсону], что побывал в то утро на встрече людей, называющих себя квакерами, и слышал проповедь, которую читала женщина. Джонсон заметил на это: “Сэр, проповедующая женщина подобна собаке, ходящей на задних лапах. Удивительно не то, что проповедует она скверно, а что вообще за это берется”».[247]
В отличие от традиционных Церкви Англии и Римско-католической церкви с их тщательно выстроенной иерархической структурой и детально проработанной литургией и ритуалами, в Обществе друзей верили, что библейское учение дополняется личным божественным вдохновением, внутренним светом, который равно доступен и мужчинам, и женщинам и которым можно делиться на собраниях единомышленников. Эти личные послания Господа не всегда оказывались внятны другим. На протяжении восемнадцатого века протестантов, отвергавших святое причастие Церкви Англии, называли диссентерами, или нонконформистами. Большинство из них принадлежали не к квакерам, а к баптистам, конгрегационалистам или пресвитерианцам. Диссентерские секты отвергали посредничество священников англиканской и римской церквей между верующими и Богом. Диссентеры отрицали доктринальный статус, признававшийся обеим церквами за учениями средневековых теологов (отцов церкви), а также провозглашаемый Римско-католической церковью авторитет папы. Многие диссентерские секты разделяли веру квакеров в личные откровения и часто оказывались большими евангелистами, чем квакеры или англикане. Евангелисты посвящали себя пылкому проповедничеству и распространению христианской благой вести, особенно первых четырех Евангелистов, апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна, превознося авторитет Писания и неся весть о том, что спасение возможно только через веру. Любой диссентер, проповедовавший веру в личную связь с Богом, подлежал обвинению в принадлежности к «энтузиастам», которых Сэмюэл Джонсон характеризовал как «напрасно ожидающих личного откровения и питающих тщеславную уверенность в личной связи с Богом». Консервативные теологи и политики видели в них угрозу статусу Церкви Англии и монарха, юридически являвшегося ее главой. По их мнению, подчеркивание авторитета Библии и личных отношений с Богом могло легко поставить под сомнение авторитет церкви и поддерживающего ее государства.
Разумеется, Эквиано номинально являлся христианином со времени крещения в феврале 1759 года. По прошествии пятнадцати лет он захотел стать христианином не только по званию, но и по существу. Не зная, что, с точки зрения церкви, действия (благие дела) – всего лишь иная форма чисто номинальной веры, он на протяжении несколько недель посещал службы в местной англиканской церкви Св. Якова на Пикадилли и в других церквях, приходя иногда по два-три раза в день. Не удивительно, что он «всякий раз уходил неудовлетворенным, мне чего-то недоставало. Намного больше утешения, чем в церкви, находил я в домашнем чтении Библии». Он пытался искать и вне Церкви Англии: «Сперва я отправился к людям, называемым квакерами, чьи собрания иногда проходили в молчании, но остался в такой же темноте, что и прежде. Тогда я обратился к римско-католической церкви, но и там меня ничему не научили. Наконец, пробовал искать спасения у евреев, но и у них ничего не почерпнул, а страх перед вечной жизнью продолжал мучить денно и нощно, и я не знал, где искать убежища от грядущего гнева» (256). Квакеры-эгалитаристы не признавали стоящих между верующими и Богом авторитетов, у них не было духовенства (пасторов, проповедников, священников) выделяющегося из остальных членов общины. Если никто из собрания не изъявлял желания говорить, публичное богослужение проходило в молчании, и такое не было редкостью. На другом полюсе находился римский католицизм – протестанты насмешливо называли его папизмом, считая Римскую церковь искажением христианства, поощряющим поклонение скорее священнику, чем Богу. Иудаизм же ничего не смог дать Эквиано, так как не предлагал ни спасения через веру в Искупителя, ни более разработанной концепции загробной жизни, чем в христианских верованиях.
Поделиться книгой: