Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам

Каждому мужчине или мальчику, занесенному в книгу корабля Его Величества, полагается следующее [: ]… фунт сухарей и галлон пива вдень, по вторникам и субботам 2 фунта говядины либо 1 фунт говядины и 1 фунт муки со сливами для пудинга… по четвергам и воскресеньям по 3-фунтовому куску свинины на двоих с пинтой гороха для супа на каждого; следующие три дня зовутся баньянными в напоминание об азиатах, кои постоянно воздерживаются от животной пищи и известны как баньяны[93]; в каждый из оных дней полагаются 2 унции масла и четверть фунта чеширского сыра; а по средам на завтрак пол пинты горта[94], или дробленого овса, сваренного в густую овсянку, и пинта гороха для супа на обед; в понедельник на обед вместо гороха густая овсянка. За границей, где нельзя достать пива, выдают то крепкое спиртное, кое оная страна производит… Ежели во время долгого плавания в ближних морях пиво заканчивается, выдают пол пинты бренди и полторы пинты грога с водой… В Средиземном море… дневной рацион составляет пинту белого вина, смешанного с пинтой воды, кое подается дважды, на завтрак и обед, либо на обед и в 4 часа пополудни.[95]

Провизия, получаемая от Военно-морского комитета и частных подрядчиков, по мере возможности дополнялась свежей водой, мясом, овощами и фруктами, последние из которых защищали от цинги. В середине века, однако, предохранение от цинги благодаря потреблению витамина С бывало скорее случайным, чем намеренным, поскольку причины заболевания еще оставались неизвестны. Во время Войны за австрийское наследство Британский флот потерял от этой хвори больше людей, чем от военных действий против французов и испанцев. А в кругосветном плавании лорда Энсона в 1740-44 годах от цинги погибло три четверти личного состава пяти кораблей. Только начиная с 1795 года морякам Королевского флота стали выдавать лимонный сок.[96]

Высадка на сушу для пополнения запасов предоставляла Эквиано еще и возможность знакомиться с местной культурой:

[Мы пришли] в Барселону, испанский порт, известный своим шелковым производством. Здесь кораблям надо было пополнить запасы воды, и хозяин мой, владевший несколькими языками и часто переводивший для адмирала, следил за ее доставкой. Для этой цели у него и у офицеров с других судов, занимавшихся тем же делом, были разбиты палатки на берегу залива. Испанские солдаты стояли вдоль берега, следя, сколько я понимаю, чтобы наши люди не учинили ничего худого.

Мне постоянно приходилось быть при хозяине, и порт этот совершенно меня очаровал. Все время, что мы там находились, шла бойкая торговля: местные жители продавали разнообразные фрукты, стоившие намного дешевле, чем в Англии. Они также приносили свиные и овечьи мехи с вином, которое приятно скрашивало мой досуг. (119)

Моряк зачислялся не вообще в Королевский флот, а в команду конкретного корабля, и служба продолжалась до тех пор, пока он не увольнялся с корабля или не получал расчет. Неквалифицированный или не сведущий в морском деле поступал в экипаж в качестве слуги, волонтера или необученного матроса (нечто вроде матроса-ученика) и использовался на самых тяжелых работах на судне, как, например, постановка и уборка парусов. Обычно после года службы необученного матроса по решению офицера могли произвести в младшие матросы, а после двух лет – в матросы. Младшему матросу надлежало по меньшей мере различать части корабля, знать такелаж и паруса, а также уметь грести, обращаться с крупно– и мелкокалиберным оружием, плести канаты и вязать узлы. Рядовой же матрос, в дополнение к навыкам необученных и младших матросов, умел обращаться со штурвалом, пользоваться лотом для измерения глубин, штопать паруса и чинить такелаж.

До трети личного состава в военное время составляли необученные матросы, поступившие на службу добровольно. В мирное время флот обычно не испытывал недостатка в волонтерах, но во время войны, как убедился Эквиано еще до того, как присоединился к Паскалю на борту Roebuck, приходилось прибегать к принудительному, сомнительному и непопулярному методу набора квалифицированных моряков, известному как прессинг (насильственная вербовка). Королевский флот давал пост-капитанам право насильно забирать на службу опытных моряков с любого торгового судна либо рассылать на суше вербовочные команды, которые могли схватить всякого моряка, какого пожелают. С 1754 года флотские вербовочные команды стали проявлять особенную активность. Большинство моряков забирали с торговых кораблей прямо в море на подходе к Англии, поскольку вербовщики разумно предполагали, что находящиеся на них люди вполне опытные моряки. Вербовщики, действовавшие на берегу под водительством капитана или лейтенанта, обычно базировались в так называемых домах для рандеву, зачастую представлявших собою постоялый двор неподалеку от Темзы, где начальники вербовочных команд размещали своих людей, принимали добровольцев и собирали информацию. Оттуда же совершались набеги на близлежащие таверны в поисках моряков.

Никому не хотелось ни с того ни с сего и без малейшего предуведомления очутиться на флоте, так что и сами моряки, и некоторые местные власти нередко противились вербовке. Незаконная и насильственная вербовка часто упоминается в литературе, и многие отмечали парадоксальность ситуации, когда защита прав одних англичан поручалась другим, чьи собственные права при этом (предположительно) нарушались. Некоторые наблюдатели доходили до сравнения этой практики с рабским трудом. Например, в анонимном памфлете «Защитник моряков» принудительная вербовка описывалась как безусловное зло: «Угнетение без сомнения унижает разум, а что может быть худшим гнетом, нежели захват людей и доставление их на военный корабль, будто каких-то злодеев, без необходимых вещей, без того, чтобы дать время привести в порядок дела или проститься с родными. Можно ли ожидать, что кто-то станет сражаться за свободу других, когда сам испытывает муки рабства?».[97] Очевидно, что антивербовочные настроения были весьма популярны: «Защитник моряков» выдержал до 1777 года семь изданий. Однако популярность еще не гарантирует достоверности. Уподобление вербовки на оплачиваемую срочную службу системе рабского труда преуменьшает жестокость последней. К тому же известно немало примеров, когда люди, попавшие на флот насильно, против своей воли, в конце концов проникались любовью к морю. Одним из таких и был Эквиано, хотя он и попал на корабль рабом.

Когда Эквиано, Бейкер и бывший старший помощник Паскаля плыли с Гернси, чтобы присоединиться к нему возле балки Нор, расположенной в устье Темзы, обычном месте формирования военных флотов,

к нам подошла шлюпка с военного корабля с вербовщиками. Завидев ее, все попрятались кто куда. Я тоже сильно перепугался, хоть и не понимал, что происходит, и спрятался под курятником. Вербовщики поднялись на судно с обнаженными шпагами и обыскали его вдоль и поперек, вытаскивая людей из укрытий и насильно сажая в шлюпку. В конце концов обнаружили и меня, подняли за ноги и принялись насмехаться, в то время как я отчаянно кричал и плакал. Наконец, помощник капитана, которому было поручено присматривать за мной, увидав это, пришел на выручку и сделал все возможное, чтобы унять меня, но с малым успехом; успокоился я, лишь убедившись, что шлюпка отчалила. Вскоре мы подошли к Нору, где стоял Roebuck, и, к нашей большой радости, явился хозяин и забрал нас на свой корабль. (101)

Принудительную вербовку, увиденную глазами ребенка, взрослый рассказчик представляет происшествием скорее комическим, чем опасным, готовясь сообщить читателю в конце той же главы, как спустя три года уже более опытный Эквиано и его хозяин сами «занялись вербовкой, поскольку нуждались в людях для пополнения команды» (114). По-видимому, капитан Паскаль, руководя вербовочной командой, к которой присоединился Эквиано, придерживался весьма агрессивных методов. В 1760 году ему грозил суд по обвинению в вербовке людей, ошибочно сочтенных им дезертировавшими с флота. В письме Комитету Адмиралтейства от 5 мая 1760 года Фрэнсис Холбёрн, королевский инспектор порта Плимут, выступил в его защиту. Комитет последовал рекомендации Холбёрна и назначил Паскалю королевского стряпчего на случай, если бы делу дали ход.[98]

Маленький мальчик не старше десяти лет, которого можно поднять в воздух за ноги, тем не менее не выглядит трусом, даже «отчаянно крича и плача», особенно есть знать о возможных последствиях подобного похищения. Принимая во внимание «столь юный возраст», нетрудно понять, почему, когда за несколько месяцев до этого Паскаль в шутку предложил оставить его в Фалмуте, чтобы обручить с маленькой девочкой, Эквиано «расплакался и сказал, что не расстанется с ним» (99). Касается ли дело воспитания ребенка или щенка, страх оказаться брошенным – мощное средство формирования верности и привязанности. Ричард Бейкер, Эквиано и не названный по имени старший помощник составляли свиту, чьим главным объектом лояльности был сопровождаемый ими человек, Паскаль. Мы склонны ошибочно полагать, что известная с конца восемнадцатого века, когда Эквиано писал свою автобиографию, относительно горизонтальная структура общества, в которой люди самоидентифицировались с подобными им по экономическому и социальному положению, была свойственна также и более раннему времени. Но флотский опыт Эквиано формировался в период, когда «вертикальные связи покровительства и заступничества были еще много сильнее и важнее зарождающихся классовых интересов»[99]. Матрос Эквиано прежде всего хранил верность своему покровителю и защитнику, морскому офицеру Паскалю; маленький мальчик прежде всего был верен единственной своей семье, включавшей, в его представлении, Дика Бейкера и авторитетную фигуру Паскаля, которого он так боялся потерять. И с поступлением на корабль профессиональная и личная верность Эквиано стали подкреплять друг друга.

Удивление перед открывшимся новым мужественным миром, выстроенным из корабельного дерева, пересилило страх неведомого: «Я был поражен количеством людей и пушек. Вообще же по мере того, как прирастали мои знания об окружающем мире, удивление слабело, а мрачные предчувствия и страхи, овладевшие мною, когда я внезапно очутился среди европейцев, и мучившие первое время, начинали оставлять меня… Печаль, столь недолго занимающая юные умы, мало-помалу развеивалась, и вскоре я совсем развеселился и стал чувствовать себя вполне терпимо для своего положения» (101). Roebuck, на котором для обеспечения команды свежими продуктами держали даже живой скот, должен был показаться мальчику плавучей деревней. Восхищение и изумление, преисполнившие Эквиано, больше свидетельствовали о его юности и незнакомстве с морской жизнью, нежели о положении раба. Белый мальчик выразил не меньшее удивление перед флотским миром, где обычаи, одежда и язык столь разительно отличались от принятых на суше: «Я даже не мог решить наверное, в какой мир попал – духов или чертей. Все казалось чудным; язык был столь отличен, а выражения столь странны, что мне постоянно казалось, будто я пребываю во сне или забытьи и никак не могу проснуться по-настоящему»[100].

Самые крупные военные корабли делились на шесть классов, или рангов, в зависимости от количества пушек: корабли первого ранга несли 100 пушек, второго – 90, третьего – 64–80, четвертого – 50–60, пятого – 30–44 и шестого – 20–28. Обычно только корабли первых четырех рангов считались линейными, то есть боевыми кораблями, рассчитанными на кильватерный строй и стрельбу бортовыми залпами по противостоящему строю вражеских кораблей во время сражения, представлявшего собой в сущности дуэль между плавучими артиллерийскими батареями. Эквиано описывает Roebuck как «5th rate 40», иными словами это был двухпалубный военный корабль пятого ранга, несший 40 орудий (на самом деле, 44) и укомплектованный командой из 240–280 человек. Корабли пятого и шестого рангов в 1750-х годах представляли собой ранние версии фрегатов, часто применявшихся в качестве крейсеров[101] по отдельности или в сопровождении одного-двух других кораблей. Вне ранговой системы по размеру и огневой мощи находилось множество вспомогательных кораблей, включая бомбардирские кечи – существенно усиленные корабли, несшие на себе или перевозившие тяжелые мортиры, а также брандеры, начинявшиеся горючими веществами и сконструированные таким образом, чтобы поджечь вражеский корабль, сцепившись с ним или будучи пущенным в его направлении по ветру или по течению.

На кораблях высших рангов могло находиться до пятидесяти мальчиков в возрасте от шести до восемнадцати лет. Точные данные об их численности на том или ином судне появляются лишь с 1764 года, когда Адмиралтейство впервые потребовало указывать в списке экипажа возраст (и место рождения). Большинство мальчиков собирались стать уорент-офицерами или офицерами на комиссии, обучаясь без отрыва от службы. Многие начинали офицерскими слугами, хотя обязанности их редко ограничивались обслуживанием офицеров. Даже на кораблях низших рангов вроде Roebuck «находилось немало мальчиков» (102). Впервые в списке экипажа Паскаль появляется 18 июня 1755 года, а 28 июня к нему присоединяется и Ричард Бейкер, слуга. Лейтенант имел право иметь лишь одного слугу. Видимо, по этой причине, а также в связи с тем, что на флоте рабовладельцы ощущали необходимость скрывать социальный статус своих рабов, в списке личного состава за 6 августа, где впервые упоминается Эквиано, он назван «волонтером». Запись «Густ. Васа кап. сл.» следует понимать как относящуюся к одному из восьми слуг, полагавшихся капитану Roebuck Мэттью Уитвеллу. Отношения между офицером и слугой походили на отношения между хозяином и учеником. Подобно ученикам, офицерские слуги не получали жалованья, однако офицеры обеспечивали их содержание. Обычно на корабле они имели высокий социальный статус, поскольку в них видели будущих офицеров. Поэтому в море капитанский слуга Эквиано, невзирая на статус раба, занимал, вероятно, равное положение с теми, кто на суше стоял выше него на социальной лестнице.

Эквиано и другие мальчики «большую часть времени… проводили в играх». Наиболее живо ему вспоминается, как капитан и команда подначивали их драться друг с другом на шканцах; это «развлечение» приносило ему от пяти до девяти шиллингов за каждый бой и позволяло испытать новую форму равенства: «Впервые мне довелось драться с белым мальчиком». Тогда ему «впервые пришлось узнать, что такое кровь из носа» (102). А еще во время двух походов через Северное море в Голландию, а также в Шотландию, откуда они забрали в Англию солдат, он «узнал многие корабельные маневры и несколько раз [ему] довелось выстрелить из пушки». Крейсируя у берега Франции, Roebuck захватил семнадцать призов, вражеских кораблей, чье содержимое подлежало продаже, а вырученные средства – распределению среди офицеров и команды как призовые суммы, причем самая большая доля полагалась капитану. Захваченные корабли были скорее торговыми, а не военными. Как и большинству мальчиков, Эквиано очень хотелось одержать победу над более достойным противником, чем купеческое судно. Когда как-то вечером Roebuck повстречал у берега Франции вблизи Гавр-де-Граса[102] «большой фрегат французской постройки», команда «без промедления произвела все приготовления к бою, и я уже надеялся, наконец, увидать сражение, которого так долго и напрасно ждал». В темноте было очень трудно определить национальную принадлежность корабля, а командиры часто предпочитали держать свою принадлежность в тайне как можно дольше, потому что не знали, с кем столкнулись, либо чтобы сохранить элемент неожиданности. Однако, к немалому разочарованию» мальчика, как только Roebuck начал стрельбу, на другом корабле «взмыл английский флаг», и оказалось, что это «военный корабль Ambuscade» (103). Захваченный у французов во время прошлой войны, 21 апреля 1746 года, Embuscade действительно был «французской постройки»: его превратили в 40-пушечный корабль пятого ранга Ambuscade[103].

Доставшиеся Roebuck призы вошли в число более трех сотен французских купеческих судов, захваченных Британией в открытом море и английских портах до войны, объявленной Франции 18 мая 1756 года, на что она ответила таким же объявлением 9 июня. Хотя боестолкновения между странами становилась все масштабнее и ожесточеннее, ни одна из них не желала преждевременного объявления войны. Британия и Франция все еще рассматривали североамериканскую сцену как второстепенную по отношению к европейскому театру военных действий. Премьер-министр, нерешительный по натуре герцог Ньюкасл, надеялся избежать войны в Европе благодаря военному успеху в Америке и дипломатии. Общественное мнение и некоторые члены кабинета, и сильнее всех государственный секретарь по вопросам войны Генри Фокс, подталкивали Ньюкасла к более решительным действиям против Франции, особенно вдоль колониальных границ в Северной Америке. Сильную поддержку Фоксу оказывал Август, герцог Камберлендский, капитан-генерал Британской армии и любимый сын короля Георга II (хотя и не первоочередной наследник престола). Расположение короля и репутация безжалостного подавителя Якобитского восстания в шотландском Хайленде, где он заслужил себе кличку «Каллоденский мясник», делали Камберленда грозной политической силой. Ньюкасл, Фокс и Камберленд сформировали неустойчивую политическую коалицию. Как аристократ Ньюкасл заседал в палате лордов, члены которой были покладистыми сторонниками одобряемых монархом мер. Пока Фокс обрабатывал куда менее надежную палату общин[104], членам которой надлежало проголосовать за финансирование стратегических планов Ньюкасла-Фокса-Камберленда, британское правительство действовало так, будто уже начало подготовку к войне, ища на континенте союзников для поддержки своих относительно слабых сухопутных сил. Франция в ответ основательно укрепляла позиции в Канаде и наращивала численность флота.

В конце концов к исходу 1755 года полномасштабная война между Францией и Британией стала неизбежной.[105] В тот год Британия проиграла несколько сражений в Северной Америке, а крупнейшее поражение потерпела в 1756, и случилось оно на море. Весь предшествующий год Франция накапливала в портах Ла-Манша огромные силы вторжения численностью сто тысяч человек, предназначенные, как полагали британцы, для Канады или для самой Англии. В Тулоне Франция также собирала военный флот, явно угрожавший стратегической средиземноморской военно-морской базе Британии на Менорке. В марте Ньюкасл приказал небольшому флоту из недоукомплектованных и нуждавшихся в ремонте кораблей под командованием адмирала Джона Бинга, человека, не имевшего до сих пор случая доказать свою храбрость, направиться на британскую базу в Гибралтаре и, в зависимости от действий французского флота, либо следовать оттуда в Канаду, либо выступить на защиту крепости Сан-Фелипе на острове Менорка. Достигнув в начале мая Гибралтара, Бинг узнал, что французы уже высадились на острове и осадили крепость. Не задержавшись для ремонта и пополнения запасов, он поспешил к острову, без сомнения подгоняемый мыслью, что без внешней помощи осажденные всегда рано или поздно принуждены бывают сдаться. После поражений в Америке Ньюкасл и его министры понимали, что поражения в Европейских водах их правительство не переживет. Еще до получения известий об исходе дела в Средиземном море политики начали искать, на кого можно было бы свалить поражение. Бинг встретил французский флот у берегов Менорки 20 мая 1756 года, всего два дня спустя после объявления Британией войны. В столкновении с лучше обеспеченным личным составом и лучше вооруженным флотом под командованием маркиза Ла Галиссоньера половина кораблей Бинга получила серьезные повреждения, в то время как кораблям противника в ходе четырехчасового боя был нанесен лишь незначительный ущерб. На счастье англичан, Ла Галиссоньер вышел из боя, так что Бингу все-таки удалось защитить осажденные на острове части. Но вместо того, чтобы дожидаться подкрепления, Бинг через четыре дня решил возвращаться в Гибралтар, тем самым предрешив судьбу британского гарнизона, который в конце концов сдался с честью. Виновник был очевиден.

Пока весть о позоре Бинга и, соответственно, кабинета Ньюкасла распространялась по Британии, карьера Паскаля шла в гору. 13 июля 1756 года его произвели на Roebuck в первые лейтенанты. 6 декабря он покинул Roebuck, чтобы занять с 7 января 1757 года должность первого лейтенанта на корабле четвертого ранга Preston. 50-пушечным кораблем четвертого ранга Preston с экипажем от 300 до 350 человек командовал капитан Джон Эванс. Эквиано покинул Roebuck 14 декабря 1756 года «по личной просьбе». С 12 по 21 января 1757 года их с Бейкером отправили в Плимут на восьмиггушечный шлюп Savage с экипажем из восьмидесяти человек под началом коммандера Джозефа Пейтона. Эквиано был записан как «Густа Вустер» (Gusta Worcester). Матросов часто одалживали на короткое время на другие корабли. В Портсмут Эквиано прибыл «как раз, когда судили адмирала Бинга (которого я несколько раз видел во время процесса)» (103), судебное разбирательство продлилось с 27 декабря 1756 до 27 января 1757 года. Доставленный в Англию под стражей и обвиненный в трусости, самоуправстве и небрежении служебными обязанностями, Бинг был признан виновным только в последнем. Король Георг II отказал в помиловании, и 14 марта 1757 года расстрельная команда привела приговор в исполнение на шканцах 74-пушечного корабля третьего ранга Monarch (бывшего французского Monarque, захваченного в предыдущую войну). Негодование значительной части британского общества вызывали и Бинг, и правительство, которое, по общему убеждению, сделало его козлом отпущения за собственную неспособность к решительным военным действиям.

Как и ожидалось, дело Бинга еще до исполнения смертного приговора привело к отставке Ньюкасла с поста премьер-министра и, в конечном счете, к пересмотру британской внутренней политики, что сильно повлияло на ход войны и морскую судьбу Эквиано. В восемнадцатом веке монархия оставалась достаточно сильна, чтобы никакая политическая администрация не могла долго выживать без полноценной королевской поддержки. Хотя при неписанной британской конституции должность премьер-министра не являлась официальной, самыми сильными и успешными оказывались кабинеты, возглавляемые влиятельной фигурой, которая проводила одобряемую монархом стратегию и обладала достаточным политическим весом, чтобы принудить парламент, особенно палату общин, к необходимым для осуществления этой стратегии действиям. Самыми эффективными оказывались премьер-министры, состоявшие, в отличие от герцога Ньюкасла, в палате общин и обладавшие, в отличие от Генри Фокса, хорошими ораторскими навыками.

Человеком, лучше прочих отвечавшим этим требованиям, в 1756 году оказался Уильям Питт, «Великий общинник»[106], решительный человек с огромными амбициями и выдающейся самоуверенностью. Его сын Уильям, известный как Питт Младший, был премьер-министром в то время, когда Эквиано работал над автобиографией. Два препятствия стояли на пути Великого общинника: он отказывался служить вместе с Ньюкаслом, и его не выносил король. На протяжении многих лет Питт оставался великим аутсайдером, возглавляя оппозицию, критикующую членов кабинета Ньюкасла и их действия. Король невзлюбил Питта за то, что его поддерживала фракция Лестер-хауса, группа членов парламента, отстаивавших интересы внука и престолонаследника Георга, тогда еще подростка и будущего короля Георга III, жившего с матерью в Лестер-Хаусе[107]. К концу года позиции Ньюкасла пошатнулись, и 11 ноября 1756 года он оставил должность. Не имея особого выбора, король вынужден был просить Питта сформировать кабинет, в котором сам он получил должность государственного секретаря Южного департамента[108]. Питт обещал усерднее заниматься развитием армии и флота и превратить Северную Америку в главный театр военных действий. Хотя Питт осуждал политику Ньюкасла по финансированию иностранных армий, он обещал продолжить финансирование союзнических сил, защищавших британские интересы в Европе, особенно любимую родину короля, курфюршество Брауншвейг-Люнебург.[109]Для обороны же Британии он предложил организовать милицию в составе тридцати двух тысяч человек, набранных и базировавшхся в графствах. Едва Питт приступил к выполнению своего плана, как допустил ошибку, давшую Георгу II долгожданный повод, чтобы избавиться от него: Питт попросил проявить милосердие к Бингу. В апреле 1757 года король распустил кабинет Питта.

В течение трех месяцев неразберихи, пока политики маневрировали в борьбе за власть, а война продолжалась своим чередом, Георг II так и не смог найти альтернативу кабинету Питта. Неохотно признав, что причиной политического кризиса были скорее персоны, нежели их действия, в конце июня король, Ньюкасл и Питт договорились о формировании кабинета Питта-Ньюкасла, в котором на Питта в качестве государственного секретаря Южного департамента возлагалось политическое руководство, а на Ньюкасла – ответственность за финансы на его прежней должности первого лорда казначейства. Результатом соглашения стал наиболее успешный кабинет министров военного времени в истории Британии и один из счастливейших периодов в жизни Эквиано.

Средиземноморье в восемнадцатом веке

Но в конце 1757 года война все еще складывалась для Британии крайне неудачно. С 7 января по 10 ноября 1757 года Паскаль в сопровождении своего слуги Бейкера и капитанского слуги «Густава Вавасы» нес службу на Preston в должности первого лейтенанта.[110] Затем он перешел под начало капитана Уильяма Пастона на Jason, недоукомплектованный 44-пушечный корабль пятого ранга, имевший около восьмидесяти человек личного состава вместо полагавшихся по штатному расписанию двухсот. Там он прослужил до 27 декабря 1757 года.[111] Самой значительной миссией Preston стала доставка обесчещенного герцога Камберлендского из Голландии обратно в Англию. В июле этого года Георг II послал своего сына командовать защищавшей электорат ганноверской армией. Вскоре его атаковали превосходящие силы французов, заперев между реками Аллер и Эльба близ Хастенбека и не оставив никакой возможности выскользнуть и пробиться к морю, чтобы получить поддержку от британского флота. 8 сентября Камберленд сдался французскому командующему Луи Франсуа Арману дю Плесси, захватившему годом ранее Менорку. Согласно Цевенской конвенции, германские части были удалены от Ганновера и заменены на французскую оккупационную армию. По возвращении в Лондон король публично осудил его действия, и униженный Камберленд вынужден был 15 октября подать в отставку из армии.

Подобно Камберленду, потерпевшему сокрушительное поражение при Хастенбеке и не сумевшему пробиться к побережью, новый кабинет Питта-Ньюкасла с надеждой смотрел в сторону моря, ожидая в этой стихии возвращения британской военной удачи. Гордостью растущего флота Питта был Royal George, стопушечный корабль первого ранга, десять лет строившийся на верфи в Вулвиче и 18 февраля 1756 года наконец спущенный на воду. 27 декабря 1757 года Паскаль появился на Royal George в должности шестого лейтенанта. В качестве его слуги 12 января 1758 году в список личного состава был включен «Густав Вассер». Для Паскаля превращения из первого лейтенанта в шестого не стало понижением – в действительности его повысили от самого старшего лейтенанта гораздо меньшего корабля до лейтенанта низшего ранга, но на самом большом корабле королевского флота.[112] Каждому кораблю первого и второго рангов полагалось по шесть лейтенантов. Разница в размерах между старым и новым кораблями ошеломила Эквиано: «Royal George оказался самым большим кораблем, какой мне приходилось видеть, и я был поражен количеством самых разных людей на нем – мужчин, женщин и детей, а также размером пушек, многие из которых были бронзовые, прежде мне не встречавшиеся[113]. На корабле также имелись склады и магазины разнообразных товаров, и продавцы выкрикивали названия своего добра, будто расположились на торговой улице. Корабль показался мне маленьким миром». При штатном расписании в 880 человек на Royal George во время стоянки в своем порту нередко собиралось более тысячи человек, включая торговцев и поставщиков товаров. Помимо этого, на кораблях часто держали скот, обеспечивавший команду свежей пищей в порту и в море. Когда в августе 1782 году Royal George затонул во время ремонта в Спитхеде, погибло более 800 из находившихся на нем 1100 человек, включая красного адмирала[114] Ричарда Кемпенфельта. Около половины жертв составили женщины и дети, посетившие корабль, чтобы повидаться со своими мужьями и отцами перед долгим плаванием. В восемнадцатом веке большинство людей, включая Эквиано и подавляющую часть других моряков, не умели плавать.

Эквиано едва не упустил возможность присоединиться к Паскалю на Royal George. Паскаль решил было оставить его с Бейкером на Preston, где ему предстояло также выучиться играть на валторне, но «корабль собирался плыть в Турцию, а я не мог и думать о том, чтобы расстаться с хозяином, к которому сильно привязался, и сказал, что если он покинет меня, то разобьет мне сердце». Новое расставание омрачило удовольствие от участия в жизни «маленького мира» на Royal George: «Я снова оказался без друга, ведь со мной не было больше милого товарища Дика» (106).

Но мысли о Дике Бейкере быстро вытеснились новой надеждой, «что вскоре… представится случай побывать в морском сражении» (107). Это сражение окажется первой крупной победой Британии в войне и ее поворотным пунктом. 27 января 1758 года Паскаль и его слуга «Густав Вассер» вместе с остальной командой Royal George перешли на Namur, 90-пушечный корабль второго ранга с командой в 750–780 человек, снаряжавшийся в Спитхеде в качестве флагмана вице-адмирала Эдварда Боскауэна.[115] Прозванный Старым храбрецом[116], Боскауэн стал одним из самых именитых флотских командиров благодаря действиям в Вест-Индии при взятии Порто-Белло (1739) и осаде Картахены (1741) в ходе последней войны. Namur возглавлял флот, состоявший из двадцати трех военных кораблей и шестнадцати судов меньшего размера, несших команду, моряков и солдат общим числом четырнадцать тысяч человек, а также около двух тысяч пушек. Люди и снаряжение были собраны для осады города-крепости Луисбурга, закрывавшего вход в устье реки Святого Лаврентия, то есть водный путь в города французской колонии Канада – Квебек и Монреаль. Морские силы Боскауэна дополнялись приблизительно тринадцатью тысячами британских и колониальных солдат под командованием майора-генерала Джеффри Эмхерста и бригадного генерала Джеймса Вольфа. Луисбург имел не только стратегическое, но и психологическое значение: годом ранее Британии не удалось взять эту крепость. В 1758 году проход в Канаду прикрывали почти шесть тысяч солдат и одиннадцать французских военных кораблей, включая пять линейных, расположившихся в защищенной гавани. Военное преимущество Британии оказалось даже больше, чем следует из цифр. Из-за недавнего неурожая защитники были обеспечены хуже, чем при предыдущей осаде, после которой французское правительство решило сконцентрировать силы в Европе. Ни на какую помощь извне осажденным рассчитывать не приходилось.

Отплыв из Англии в конце февраля в сопровождении направлявшегося в Индию флота под командованием адмирала сэра Сэмюэла Корниша на Lenox[117], армада Боскауэна прибыла в Галифакс в Новой Шотландии только во вторую неделю мая. Противные ветра отогнали ее к Тенерифе, крупнейшему из Канарских островов, где Эквиано был поражен «знаменитым пиком необычайной высоты, формой напоминающим сахарную голову» (107). После ремонта, пополнения запасов и соединения в Галифаксе с колониальными отрядами флот Боскауэна достиг 2 июня Луисбурга, чтобы одновременно приступить к наземной операции и атаке с моря.

Как и следовало бы ожидать от мальчишки на пороге отрочества, Эквиано больше волновало само зрелище сражения, нежели его значение – как своей необычайностью, так и примечательными деталями. В связи с тем, что «хозяин следил за высадкой, так что мне мало что удалось увидеть из сражения. При нашем появлении французы выступили на берег и довольно долго препятствовали нам, но наконец их выбили из траншей, и высадка была успешно завершена. Наши отряды преследовали их до самого Луисбурга. В сражении погибло много людей с обеих сторон». Эквиано поразил случай с лейтенантом, которому прострелило щеку в тот момент, когда он отдавал приказ. Такими же «примечательными» он нашел гибель и надругательство над телом союзника французов из племени микмак: «В тот же день я держал в руке скальп индейского вождя, убитого в схватке. Скальп снял солдат шотландского Хайлендского полка. Я видел также украшения вождя, весьма затейливые и сделанные из перьев».[118]Рассказывая об этом в 1789 году, Эквиано, видимо, полагал, что читатели не нуждаются в особом разъяснении этой варварской процедуры, так невозмутимо отмеченной мальчиком в 1758 году. (108)

Хотя французы отважно противостояли десанту и осаде в течение шести недель, они должны были с самого начала понимать, что обречены на поражение. Формально осада началась 8 июня, как только британцы приступили к высадке. Они вырыли траншею параллельно крепостной стене и еще одну в направлении крепости, называемую сапой, затем новую траншею и еще одну сапу и следующую траншею, продвигая людей и артиллерию по траншеям и сапам до тех пор, пока не добрались до стен города. Британские бомбы и каркасы (мортирные и зажигательные снаряды) вскоре начали взрываться в пределах городских стен. В то же время артиллерия и мортиры, вытащенные на берег, обстреливали французские корабли, оказавшиеся в гавани под перекрестным огнем, поскольку к обстрелу присоединились британские корабли на рейде. В ночь на 25 июля, под покровом густого тумана, «около пятидесяти шлюпок с английских кораблей под командой Джорджа Бальфура, капитана брандера АХпа, и мистера Лафорея, другого младшего капитана, атаковали и захватили два последних французских корабля, остававшихся в гавани. Они сожгли 70-пушечный корабль и увели 64-пушечный под названием Bienfaisant» (110). (Бальфур и Лафорей были коммандерами, но не пост-капитанами; Эквиано следует здесь традиции называть «капитаном» командира корабля любого размера). Bienfaisant был флагманом французской эскадры. 26 июля губернатор Луисбурга Огюстэн, шевалье де Дрюкур, сдался:

Наконец Луисбург пал, и английские военные корабли вошли в городскую гавань, чему я был очень рад, потому что мог теперь свободнее распоряжаться собою и часто сходил на берег. Когда корабли собрались в гавани, прошел самый великолепный морской парад, какой я когда-либо наблюдал. Все адмиралы и капитаны военных кораблей, одетые в парадные мундиры, выстроились на своих баркасах, богато украшенных вымпелами, рядом с Namur. Баркас вице-адмирала направился к берегу, а за ним последовали офицеры в порядке старшинства, чтобы, как полагаю, принять сдачу города и форта. Через некоторое время французский губернатор с женой, а также другие высокопоставленные лица, прибыли на борт нашего корабля, где был дан обед. По этому случаю корабли украсились разнообразными флагами от верхушки стеньги брамселя до палубы, а пушечная пальба довершила этот поистине великолепный спектакль. (110)

Рассказ Эквиано о славной победе, увиденной глазами нижнего чина, полностью соответствует историческим данным, но читается, как исторический роман, в котором знаменитости участвуют в жизни обыкновенных людей. Например, во время перехода через Атлантику «на нашем корабле находился доблестный генерал Вольф, [который] часто оказывал мне, как и другим мальчикам, знаки внимания и даже спас однажды от порки за драку с молодым джентльменом». Эквиано подтверждает общее мнение о Вольфе как о человеке, «чья приветливость снискала ему всеобщие любовь и уважение» (108). Эквиано смягчает черты человека, знакомого читателям в 1789 году как героическая личность, чью смерть 13 сентября 1759 года в битве на полях Авраама в ходе успешного штурма Квебека запечатлел на холсте в 1770 году Бенджамин Уэст. При этом косвенным образом Эквиано возвышает и себя. В восемнадцатом веке нарушение социальных границ почиталось неподобающим поведением. Джентльмен не стал бы вызывать на дуэль рабочего, поскольку навлек бы этим презрение окружающих. Точно так же и наказание должно было соответствовать социальному статусу провинившегося. Выпороть могли обычного нарушителя порядка, но не джентльмена. Спасение Эквиано от порки свидетельствует не только о доброте Вольфа, но и о подразумеваемом статусе Эквиано. Сходным образом, описание встречи с Джорджем Бальфуром, в 1789 году уже отставным адмиралом и одним из морских героев луисбургской виктории, больше выявляет собственную значимость Эквиано, чем Бальфура, «который приметил меня и так полюбил, что не раз просил хозяина отдать ему, но тот не захотел со мной расстаться, а меня никакие соображения не заставили бы покинуть его» (110).

В следующий раз Эквиано доведется увидеть крупное сражение только в августе 1759 года. Обратное плавание через Атлантику зимой 1758-59 проходило без каких-либо событий до тех пор, пока однажды ночью, уже вблизи английского берега, они не заметили «семь парусов больших военных кораблей», сначала ошибочно принятых за британские. В ночной неразберихе команда Namur все же сумела изготовиться к бою, хотя большинство пушечных портов «было задраено, так что ни единое орудие на борту не было готово к выстрелу ни по одному из французских кораблей» (111). К счастью, французам не удалось воспользоваться преимуществом, и единственным пострадавшим оказался «английский ост-индский корабль», купеческое судно, торговавшее в Азии, ранее захваченное французами и теперь отобранное обратно. Только позднее Эквиано узнал, что это мог быть французский флот под командованием адмирала Юбера Конфлана, которому 20–22 ноября в заливе Киберон в устье Луары на северо-западе Франции нанесет решающее поражение адмирал Эдвард Хоук.

Весной 1759 года Эквиано снова вышел в море на Namur, отправленном в Гибралтар, чтобы патрулировать Средиземное море и удерживать базировавшийся в Тулоне французский флот от прорыва через пролив к крупному соединению кораблей, который готовили на атлантическом побережье в Бресте для вторжения в Англию. Одной августовской ночью французскому средиземному флоту чуть было не удалось проскочить не замеченным, войдя в Гибралтарский пролив, пока английские корабли занимались

пополнением воды и прочими необходимыми работами. И вот при таком-то состоянии флота, в один из дней, когда адмирал с большинством старших офицеров и многие люди из экипажей находились на берегу, около семи часов вечера поступил сигнал тревоги с фрегатов, специально отряженных следить за противником. Поднялся крик, что французский флот выскользнул и как раз проходит через пролив. Адмирал немедленно вернулся на борт с несколькими офицерами, и невозможно описать шум, хаос и сумятицу, охватившие весь флот, когда спешно поднимали паруса и травили канаты, а множество людей и шлюпок остались из-за неразберихи на берегу. У нас на борту оказались два капитана с других кораблей, в спешке вышедших в море с нами, предоставив своим кораблям идти следом. Мы осветили корабль сигнальными огнями от планширей до стеньги фок-мачты и разослали всех своих лейтенантов по кораблям, чтобы те не ждали капитанов, но крепили паруса, вытравливали якорные канаты[119] и следовали за нами. В этой суматошной подготовке к сражению мы вышли в темноте в море и устремились в погоню за французским флотом… Французские корабли настолько опередили нас, что их не удавалось нагнать в течение всей ночи, но при дневном свете мы различили семь парусов, шедших в боевом порядке в нескольких милях впереди. Мы начали преследование и нагнали их к пяти часам вечера, и, хотя весь наш средиземноморский флот насчитывал пятнадцать больших кораблей, наш отважный адмирал вступил в бой, имея при себе лишь семь, так что сражение вышло равным. Мы прошли вдоль всей вражеской линии, чтобы добраться до командора монсеньора Ла Клю, находившегося на Ocean, 84-пушечном корабле. На проходе они начали стрелять, по три разом, и так продолжалось некоторое время. Несмотря на это, к моему удивлению, наш адмирал не сделал ни единого выстрела, но велел всем лечь на палубу и лежать, пока мы не подобрались поближе к шедшему первым Ocean, и только тогда прозвучал приказ произвести залп всеми тремя палубами одновременно.

Сражение разгорелось со страшной яростью с обеих сторон, Ocean немедленно ответил на наш огонь, и перестрелка продолжилась. За это время я чуть не оглох от грохота больших пушек, чье страшное содержимое отправило многих из моих товарищей в мрачную вечность. Наконец французская линия была полностью разорвана, и мы одержали победу, ознаменованную шумным ликованием и громогласным «хуза!»[120]. Мы захватили три приза: 64-пушечный La Modeste и 74-пушечные Temeraire и Centaur. Остальные французские корабли унеслись на всех парусах, какие только успели поставить. Наш корабль очень пострадал и совершенно утратил способность преследовать врага, так что адмирал без промедления покинул его на единственной оставшейся шлюпке, да и то поврежденной, и перешел на Newark, на котором в сопровождении нескольких кораблей устремился за французами. Ocean и еще один крупный французский корабль под названием Redoubtable, которым удалось ускользнуть, выбросились на берег на мысе Логас на португальском берегу, и французский адмирал с частью команды сошел на берег. Обнаружив, что корабли невозможно стащить с суши, мы подожгли их. Около полуночи Ocean на моих глазах с чудовищным грохотом взлетел на воздух. Никогда я не видел столь ужасающей картины. На целую минуту ночная тьма на значительном пространстве обратилась в день вследствие яркого пламени, сопровождаемого шумом сильнее и страшнее грома, который, казалось, поколебал каждую частичку воздуха вокруг нас. (121)

Победа Боскауэна над адмиралом де ла Клю-Сабраном 17–19 августа 1759 года в заливе Лагуш похоронила надежды французов на объединение двух флотов – средиземноморского из Тулона и атлантического из Бреста – для подготовки вторжения в Шотландию, которое планировал Мориц Саксонский, главный маршал Франции. Триумф в заливе Лагуш наряду с победой адмирала Хоука в заливе Киберон несколькими месяцами позднее лишили Франции каких бы то ни было возможностей для вторжения на Британию или для защиты Канады. Заливы Лагуш и Киберон знаменовали величайшие морские успехи Британии в этот судьбоносный 1759 год, когда победа следовала за победой. По-видимому, Эквиано потому так подробно описывает преследование от Гибралтара и сражение в заливе Лагуш (указывая его в ошибочном написании)[121], что они напоминают о величайшем триумфе Британии, и потому что это было первым сражением, в котором он принимал непосредственное участие:

Пост мой во время сражения находился на средней палубе, где мы с другим мальчиком подносили порох к кормовой пушке и где я стал свидетелем ужасной судьбы многих своих товарищей, которых в мгновение ока разрывало на куски и отправляло в вечность. Мне посчастливилось выйти из сражения невредимым, хотя ядра и щепа густо летали кругом во все время боя. В конце его хозяин мой был ранен, и я видел, как его несли вниз к врачу, но, хотя очень беспокоился и хотел помочь, не посмел покинуть пост. Здесь мы с напарником (по подноске пороха) в течение более получаса подвергались огромному риску, поскольку корабль мог взорваться. Дело в том, что зарядные картузы, которые мы доставали из ящиков, часто оказывались прорваны, так что порох рассыпался по всей палубе и даже рядом с фитильными бадьями, воды из которых едва ли хватило бы залить вспыхнувший порох.

Вследствие нашего занятия мы также подвергались большой опасности от вражеских выстрелов, поскольку приходилось перебегать за порохом из одного конца корабля в другой, и я ожидал, что любая минута окажется для меня последней, особенно видя, как густо лежат кругом наши убитые. Сперва я подумал, что безопаснее дождаться, пока французы не разрядят свой борт, и сбегать за порохом в то время, как они перезаряжают орудия, но быстро понял, что такая осторожность не имеет никакого смысла. (124)

В орудийной прислуге, обычно состоявшей из шести человек, мальчики исправляли должность «пороховых обезьянок», разнося по трем орудийным палубам крупного военного корабля порох, который хранился глубоко в трюме для уменьшения риска воспламенения от вражеского огня. По той же причине переносить за раз позволялось лишь такое количество пороха, какое можно было использовать быстро. В парусную эпоху деревянным судам постоянно угрожал огонь. Несчастные случаи представляли не меньшую опасность, чем действия врага и, по-видимому, уничтожили немало кораблей. Превосходство британского флота прежде всего определялось большей скорострельностью корабельных пушек. В ходе боя орудийной команде нужно было быстро заряжать, прицеливаться и стрелять. Одновременно приходилось беречься от встречного огня и смертоносных шрапнелеподобных щепок, образующихся при попадании ядер в орудийную палубу. Также надо было предвидеть последствия собственных действий. Для выстрела надлежало поджечь фитиль тлеющим трутом, который держали рядом в бадье с водой. В горячке боя всегда существовала угроза взрыва пороха, просыпанного рядом с постоянным источником огня.

После основательного ремонта и пополнения припасов победоносный Namur вернулся в Англию, ведя за собой взятые призы. А еще 21 августа Боскауэн произвел оправившегося от ран Паскаля в коммандеры и «назначил капитаном брандера Altna, на который мы перешли с Namur прямо в море». Брандеры, как сообщает современник Эквиано, предназначены для того, чтобы поджигать корабль или корабли вражеской линии и прочие суда, и несут 8 пушек и 45 человек команды; с обоих бортов устроены порты, открывающиеся не кверху, как обычно, а книзу, а нижние реи снабжены зацепами или крючьями; их заполняют горючими материалами разного вида, к которым прокладывают горючую дорожку из пороха, и, когда флот находится с наветренной стороны от противника, командующий подает сигнал пускать брандер, а линейным кораблям – прикрывать его, т. е. держаться между ним и целью; и в то же время брандер покидает весь экипаж, кроме капитана и шлюпочной команды, и еще человека у штурвала, для которого отбирается отменный пловец: едва брандер приблизится к цели на нужное расстояние, прикрывающий корабль резко набирает ход, а затем ставит топсель грота против ветра[122] и ложится в дрейф, в то время как рулевой дает брандеру нужный курс и прыгает за борт, откуда его забирают на шлюпку; капитан же, покидая корабль, запаливает фитилем пороховую дорожку, брандер загорается и, наталкиваясь на неприятеля и сцепляясь с его такелажем, поджигает его; а когда прогорают веревки, удерживающие крышки портов, огонь вырывается из них потоком; а прикрывающий корабль поднимает шлюпку на борт и возвращается на свое место в строю. Если же неприятель застигнет члена брандерной команды за прокладкой пороховой дорожки, то он обычно бывает повешен на рее.[123]

Ætna, переделанная в брандер из бывшего купеческого судна Charlotte, была крупнее обычного специально построенного брандера, описанного Уильямом Спейвенсом. Когда Паскаль принял под свое начало тот самый восьмипушечный брандер, которым во время осады Луисбурга годом ранее командовал Бальфур, численность команды составляла 55 человек. При Бальфуре между мартом 1757 и январем 1758 годов она насчитывала от 80 до 120 человек. Одним из двух слуг Паскаля на Ætna значился «Густав Васан», другим – Джеймс Уильямс.[124] На деле, однако, Эквиано стал «стюардом при капитане и был совершенно доволен своим положением: на борту все ко мне относились очень хорошо» (128). Поскольку таким небольшим кораблям, как Ætna, не полагались казначеи, Паскалю самому приходилось выполнять его функции. По-видимому, Эквиано как неофициальный стюард Паскаля мог в дополнение к обычным обязанностям по обслуживанию хозяина делать еще и то, чем на большом корабле занимался стюард казначея: помогать в распределении провизии и вести подобие казначейской книги, ежемесячного реестра продуктов, потребляемых членами команды, питавшейся поартельно – группами из четыре или шесть человек. «Стюард, – пишет Спейвенс, – ежемесячно наново распределяет людей по артелям, так что они могут менять своих соартелыциков так часто, как того пожелают; и, отпуская говядину или свинину, может выдавать мясо на день вперед или за прошлый день, чтобы всякому выпадала равная возможность его получить».[125] Не удивительно поэтому, что naÆtna к стюарду Эквиано «все относились очень хорошо».

Осень и зиму 1760-61 годов Эквиано снова провел в Англии. Пополнив запасы в Портсмуте, Ætna перешла на стоянку в Спитхед на фоне слухов о том, что ее могут включить в большой флот, «который собирали для похода на Гавану», столицу испанской колонии Куба, хотя война между Британией и Испанией начнется только в следующем году (129). Как и прочие корабли королевского флота, Ætna проводила в море меньше половины времени. В таких гаванях, как Портсмут, корабль оставался относительно недолго, пока его ремонтировали, чистили и заново снаряжали. Большую же часть времени нахождения «в порту» корабль на самом деле стоял на рейде или в защищенном месте неподалеку от основной гавани, где имелась удобная якорная стоянка вроде Спитхеда у Портсмута или Нора в устье Темзы. Какова бы ни была истинная миссия собиравшегося флота, она была прервана 25 октября 1760 года кончиной короля Георга II и вступлением на трон его совершенно неопытного внука, двадцатидвухлетнего Георга III. Его отец Фредерик Луис, принц Уэльский, скончался еще в 1751 году. Под влиянием графа Бьюта, своего бывшего наставника, новый король испытывал серьезные сомнения в целесообразности продолжения войны, разделяемые и Ньюкаслом. Пока британцы гадали, как изменения в верхах повлияют на состав кабинета министров и ход войны, Ætna стояла в Каусе на острове Уайт в ожидании назначения.

Оно последовало в марте, когда брандер присоединился к флоту, направлявшемуся для захвата хорошо укрепленного острова Бель-Иль-ан-Мер у входа в Киберонскую бухту. Питт преодолел сопротивление короля, Бьюта и Ньюкасла своей стратегии, и намеревался захватить остров для того, чтобы британцы могли контролировать французский берег, тем самым заставив французов отвлечь часть армии от действий против союзников Британии на континенте. Бель-Иль-ан-Мер рассматривался еще и как важный предмет торга на неминуемых мирных переговорах, к которым Франция стремилась с самого начала войны. Военно-морскими силами командовал капитан Огастес Кеппель, принявший временный титул командора, дававшийся пост-капитану на период выполнения обязанностей контр-адмирала, то есть командующего частью эскадры. Британскими наземными силами командовал генерал Стадхольм Ходжсон. Осада цитадели Бель-Иля, которую оборонял генерал шевалье де Сен-Круа, продолжалась с 7 апреля по 8 июня. Паскаль участвовал в организации первой высадки 8 апреля, окончившейся неудачей ввиду очень сильного сопротивления, при этом погиб его лейтенант, Айзек Льюис[126]. Две недели спустя британцам удалось вытеснить французов с береговых батарей и загнать в цитадель. Как и под Луисбургом, «хозяину поручили следить за выгрузкой материалов, необходимых для осуществления осады, и на этой службе я часто сопровождал его» (136).

После начала осады, когда британские батареи подавили орудия цитадели, морякам оставалось лишь дожидаться неизбежного исхода. Теперь у Эквиано появилась возможность вернуться к роли наблюдателя, по-видимому, выпадавшей ему во время Семилетней войны много чаще, нежели роль действующего лица, правда на этот раз любопытство едва не стоило ему жизни. Желая

взглянуть, как заряжают мортиры и выпускают из них снаряды, и я подобрался к английской батарее, установленной буквально в нескольких ярдах от стен крепости. И верно, удалось подробно рассмотреть все операции, причем не без значительного риска как от английских снарядов, вылетавших, когда я был там, так и от французских. Один из самых крупных упал в девяти или десяти ярдах от меня; рядом находился одинокий камень размером с огромную бочку, и я мгновенно бросился под его защиту, чтобы укрыться от ярости снаряда… Осознав, в какой опасной ситуации нахожусь, я попытался вернуться самым коротким путем и оказался, таким образом, между английскими и французскими постами… Тут я заметил неподалеку французского жеребца, принадлежавшего кому-то из местных жителей, и решил воспользоваться им, чтобы поскорее выбраться. Из имевшейся с собой веревки я сладил подобие уздечки и набросил ему на шею. Покорное животное спокойно позволило взнуздать себя и сесть верхом. Оказавшись на коне, я принялся шлепать и бить его каблуками, применяя все средства, чтобы заставить двигаться быстрее, но без особого успеха: мне никак не удавалось заставить его перейти на бег. Пока я тащился таким образом, все еще на расстоянии выстрела от противника, мне повстречался слуга, хорошо сидевший на английской лошади. Я остановился и, чуть не плача, объяснил свое положение, умоляя помочь, что он и исполнил весьма действенно: большим хлыстом он принялся так настегивать моего коня, что тот сорвался с места и устремился на полном скаку по направлению к морю, в то время как я оказался совершенно не в состоянии сдерживать или направлять его. Так я скакал, пока не добрался до крутого скалистого склона. Мне никак не удавалось остановиться, и мной овладели дурные предчувствия незавидности своей судьбы в случае, если бы конь ринулся вниз по склону, что он, по-видимому, и намеревался сделать. Поэтому я почел за лучшее сброситься с коня, что и исполнил незамедлительно с большим проворством и, к счастью, остался невредим. Оказавшись в безопасности, я поспешил кратчайшим путем на корабль, пообещав себе, что никогда более не стану так безрассудно торопиться. (136)

Еще до капитуляции защитников Бель-Иля борьба за контроль над Атлантикой и, следовательно, над североамериканскими колониями была окончена. Британская блокада французских морских портов серьезно ограничила свободу действий французов в море. С июля 1761 по февраль 1762 тодаАХпа участвовала в патрулировании Баскского рейда между островами Ре и (Элерон у входа на французскую морскую базу Рошфор, следя, чтобы французский флот не вырвался. Последним военным действием, свидетелем которого довелось стать Эквиано, оказалась неудачная атака французских бомбических кораблей и брандеров на британцев.

Пользуясь отсутствием Питта с октября 1761 года, сторонники заключения мира в кабинете, возглавляемом теперь Бьютом, вели с Францией активные переговоры. Хотя Парижский мир, признавший большую часть территориальных приобретений Британии за счет Франции, был подписан только 10 февраля 1763 года, к концу осени 1762 года скорый конец Семилетней войны стал уже очевиден. Все начинали думать о будущем:

Подойдя к Портсмуту, мы вошли в гавань, где оставались до конца ноября, когда пошли разговоры о мире, и, к огромной нашей радости, в начале декабря нам велено было следовать в Лондон для расчета. Мы встретили новость громким «хуза!» и всевозможными проявлениями восторга, весь корабль охватило веселье. Я тоже не остался в стороне от всеобщего ликования по такому случаю. Я не думал ни о чем, кроме того, что обрету свободу, стану работать сам на себя… и сердце трепетало от мечтаний о том долгожданном времени, когда обрету свободу. Потому что хотя хозяин никогда мне ее не обещал, но все говорили, что он не вправе меня удерживать, и он всегда обращался со мной чрезвычайно благосклонно, питая безграничное доверие, даже пекся о моей нравственности, не позволяя лгать и обманывать, объяснив однажды последствия этого, а именно: если я так поступлю, Господь не станет любить меня. Так что, зная его доброе отношение, никогда я в мечтах о свободе не допускал, что он вздумает удерживать меня долее, чем я бы того пожелал. (140)

У Паскаля, однако, были иные планы.

Глава четвертая

В свободе отказано

Большие надежды, которые питал Эквиано на исходе Семилетней войны, были небезосновательны. К концу 1762 года он почти половину жизни провел на кораблях королевского флота, где его статус раба успешно скрывался, так что нетрудно понять, почему он мог воспринимать его как чисто номинальный. Свобода его передвижения ограничивалась не более, чем для прочих офицерских слуг, являвшихся юридически нижестоящими, но не рабами. В отличие от большинства рабов, Эквиано подолгу пребывал вне поля зрения хозяина: месяцами – на Гернси, неделями – при откомандировании на другие кораблях, сутками и часами – во время военных действий. Паскаль даже намеревался отослать его более чем на год на корабле Preston в Средиземное море вместе с Ричардом Бейкером. Эквиано постоянно сохранял с Паскалем связь, имевшую квазисемейную природу, основанную на верности и чувстве близости к Паскалю, Бейкеру и товарищам по экипажу. Будучи рабом, Эквиано на службе у Паскаля не получал жалованья, но он не получал бы его и слугой флотского офицера. Денежное довольствие на содержание слуг выдавалось офицерам, но не самим слугам. В судовых платежных ведомостях не отражено никаких различий между Эквиано и Бейкером, хотя на борту корабля, где Эквиано числился слугой капитана, а Бейкер – лейтенанта, первый имел, вероятно, более высокий социальный статус. К концу 1762 года он достиг звания рядового матроса, тогда как Бейкер, умерший несколькими годами ранее примерно в этом возрасте, к тому времени еще оставался в услужении капитана (лейтенанта).

Связь Эквиано с Бейкером явилась прообразом отношений, которые будут складываться у него на военных кораблях. Жизнь его протекала в «маленьком мире» (106) военно-морского флота, где, перефразируя Мартина Лютера Кинга мл., личные качества значили больше, чем цвет кожи.[127] Ни разу в подробном повествовании о флотском опыте он не выставляет себя жертвой того, что мы назвали бы сегодня расовыми предрассудками. Замкнутый деревянный мирок британского королевского флота и торговых кораблей представляется почти утопическим микрокосмом, альтернативным зараженному рабством большому миру. Его воспоминания о событиях и обстоятельствах тридцатилетней давности потому так замечательно точны и подробны, что в своем морском опыте он видел эталон отношений между европейцами и африканцами. Условия морской жизни позволили преодолеть ограничения того, что мы зовем расой.

В эти проведенные с Паскалем годы Эквиано не часто приходилось вспоминать о своей внешности и о прошлом, и всякий раз всё с меньшим ощущением неловкости и чужеродности. Уже в начале 1755 года он стремительно перенимает английские нормы поведения и внешнего вида:

Теперь, оказавшись среди людей, не украшавших лиц шрамами, как принято у некоторых африканских народов, среди которых мне довелось пожить, я был очень доволен тем, что в бытность там не позволил разукрасить себя сходным образом.

По прибытии на Гернси хозяин поместил меня у одного из своих помощников, жившего там с женой и всем семейством, где я получил стол и приют. Несколько месяцев спустя он уехал в Англию, оставив нас с Диком на попечение этого помощника. У него была маленькая дочка пяти или шести лет, с которой я часто играл. Нередко я замечал, что когда мать умывала ей лицо, оно розовело, когда же мыла мое, такого не происходило. Много раз пробовал я мыть его сам в надежде, что оно станет такого же цвета, как у моей маленькой подруги по играм (Мэри), но всё без толку, и теперь разница в нашей внешности начинала меня угнетать. Женщина эта относилась ко мне с большой теплотой и заботой и обучала тому же, что и собственного ребенка, и во всем прочем обращалась со мной точно так же. (100)

Взрослые воспитатели и их дети очень скоро начали заменять для Эквиано семью, от которой он, по его словам, был оторван в Африке. С течением времени «такая жизнь нравилась мне все больше. Хозяин обращался со мной наилучшим образом, и мои привязанность и благодарность не ослабевали. Много повидав на море, я стал чужд всякой боязни и в этом, по крайней мере, стал почти англичанином» (115). Обретя новую семью, он не слишком опечалился, обманувшись в 1759 году в надежде воссоединиться с сестрой:

Томас Роулендсон. Грог на борту (1785).

Mary Evans Picture Library

Обратите внимание на черного и белого мальчиков слева, разглядывающих «Путешествие Байрона»[128]. В море матросы уживались вполне мирно невзирая на расу.

Не раз во время прогулок по берегу я рассказывал кое-кому историю нашего с сестрой похищения и разлуки, о которых писал выше, и часто поминал о беспокойстве за ее судьбу и о тоске из-за невозможности свидеться. Как-то раз один человек, услыхав рассказ, сказал, что знает, где моя сестра, и может отвести, если я соглашусь последовать за ним. Как ни невероятно это прозвучало, но сердце у меня подпрыгнуло от радости, и я сразу поверил и согласился пойти с ним. И верно, он привел меня к чернокожей женщине, до того походившей на мою сестру, что в первый момент я и правда подумал, что это она. Но заблуждение быстро рассеялось, и, побеседовав с ней, я узнал, что она принадлежит совсем другому народу. (118)

Уже в следующем абзаце Эквиано повествует о куда менее сдержанной реакции на утрату «милого товарища Дика»:

Пока мы стояли здесь, из Леванта пришел Preston, и хозяин сказал, что я смогу повидать старого приятеля Дика, оставшегося на корабле, когда тот ушел в Турцию. Новость меня ужасно обрадовала, и я не мог дождаться минуты, когда обниму Дика, так что едва капитан Preston появился у нас, я бросился спросить о своем друге. Но с невыразимой печалью узнал я от команды шлюпки, что милый юноша умер! и что они доставили сундук его и прочие вещи моему хозяину. Вещи он потом отдал мне, и я хранил их в память о товарище, которого любил и о котором горевал, как о брате. (118)

Через два года на острове Уайт с Эквиано произошел «незначительный случай», по-видимому поразивший напоминанием о цвете его кожи и происхождении:

Там со мной произошел один пустяковый случай, который, однако, меня немало порадовал. Как-то я шел через луг, принадлежавший джентльмену, у которого имелся черный мальчик примерно моего возраста. Заметив меня из хозяйского дома, мальчик был так поражен видом своего соплеменника, что стремглав кинулся навстречу. Не зная, что у него на уме, я посторонился, но он подбежал и ухватился за меня, будто я был ему братом, хотя мы никогда прежде не встречались. Мы немного побеседовали, и он отвел меня в хозяйский дом, где я был очень тепло принят. С этим милым мальчиком мы часто виделись и хорошо проводили время примерно до марта 1761 года, пока наш корабль не получил приказ снаряжаться для новой экспедиции. (129)

Детская память Эквиано сохранила лишь единичные случаи, когда проявлялась разница в цвете кожи между ним и окружающими европейцами, и все они имели место лишь на берегу. В море искусственно установленные расовые барьеры оказались бы губительны и для белых, и для черных. Опыт Эквиано являет множество примеров того, какими возможностями располагал человек африканского происхождения в королевском флоте, где цвет кожи вообще нигде не регистрировался. Например, список личного состава, где указывались должность или звание и занятие каждого члена экипажа, никак не отражал того, что мы называем расовой или этнической принадлежностью, умалчивал он и о том, был ли человек свободным или рабом. Отметки подобного рода отсутствовали и в платежных ведомостях, возможно потому, что, как заметил один историк, «на флоте в целом и в Адмиралтействе в частности были склонны полагать военный корабль частичкой британской территории, на которой рабство было неприемлемо»[129]. Позиция Адмиралтейства в отношении рабства в Англии, распространявшаяся и на флот, на десятилетия опередила решение, вынесенное в 1772 году графом Мэнсфилдом, главным судьей Королевской скамьи, постановившим, что привезенных в Англию рабов нельзя на законном основании принудительно возвращать в колонии. Флотская практика шла впереди законов восемнадцатого века. Случай Эквиано был типичен, и, не знай мы из других источников о его африканском происхождении, нам не удалось бы заключить этого из записей о прохождении им службы в королевском флоте с 1755 по 1762 годы, вполне обычной для многих белых и черных моряков, впервые попавших в море мальчиками или необученными матросами. Необученный матрос мог накопить достаточный опыт для производства в рядовые матросы. Мальчик мог поставить себе целью сделаться офицером на комиссии или уорент-офицером, влившись в более чем восьмидесятипятитысячный коллектив «крупнейшей корпорации Западного мира того времени»[130]. Черные и белые моряки одного звания питались одной и той же пищей, носили одинаковую одежду, жили в одних помещениях, получали то же жалованье, льготы и заботу о здоровье, выполняли те же обязанности и имели равные возможности для продвижения.

Проведенное с Паскалем время не было идиллическим. Эквиано наблюдал и переживал и хорошие, и дурные проявления флотской жизни. В 1759 году «В Гибралтаре я видел солдата, повешенного на молу за ноги. Я нашел это странным, так как в Лондоне видал повешенного за шею. А в другой раз наблюдал, как шлюпки с военных кораблей притащили к берегу на решетчатой крышке штурмана с фрегата, после чего его уволили с флота. Как я понял, это был знак бесчестия за трусость. На том же корабле одного матроса повесили на ноке рея». Каждый из подобных случаев демонстрировал, как угрозой публичного бесчестья достигалась дисциплина в армии и на флоте. В примечании Эквиано добавляет, что повешенный за ноги солдат «утонул, пытаясь дезертировать» (119).

В начале 1757 года Эквиано слег с профессиональным недомоганием – болезненным опуханием ног и рук вследствие воспаления кожи под воздействием сырого холодного воздуха, что нередко случалось на кораблях в зимнее время. Он беспокоился, что болезнь надолго отсрочит возможность побывать в «Лондоне, месте, которое я давно мечтал увидеть» (103). Его желание было понятно. Большой Лондон в те времена являлся крупнейшим и значительнейшим городом западного полушария. Это была культурная, экономическая и политическая столица трансатлантической Британской империи. Хотя до официальных переписей, которые в Соединенных Штатах начали проводить раз в десятилетие с 1790 года, а в Британии – с 1801, численность англо-американского населения можно подсчитать лишь приблизительно, первенство Лондона по числу жителей не подлежит сомнению.

Лондон в восемнадцатом веке

Составляя в середине восемнадцатого века около 675 тысяч, это число к первой переписи выросло до 900 тысяч. Ближайший по размеру европейский город, Париж, насчитывал в 1750 году около 500 тысяч, а население любого из следующих по величине английских городов – Манчестера, Ливерпуля и Бирмингема – составляло меньше 10 процентов от лондонского. На протяжении многих поколений Лондон уподобляли непомерно разросшейся голове на теле Англии. Между 1750 и 1801 годами он давал кров населению, превышавшему десятую долю от числа жителей Англии и Уэльса вместе взятых, выросшего за этот период с шести до почти девяти миллионов. В одном авторитетном источнике было подсчитано, что по крайней мере часть своей жизни провел в Лондоне более чем каждый шестой житель Англии восемнадцатого века.[131] Подавляющая их часть проживала в Большом, или внешнем, Лондоне. Население лондонского Сити, «города в пределах стен», в конце восемнадцатого века составляло около семидесяти тысяч относительно преуспевающих жителей, обитавших на площади в одну квадратную милю. Название «Сити» до сих пор носит небольшой район, ограниченный Темзой на юге, Тауэром на востоке, зданиями судебных инн[132] на западе и Лондонской стеной (примерно соответствующей современному Барбикану) на севере. Основная часть Большого Лондона входила в окружавшее лондонский Сити графство Мидлсекс. Располагая собственным лордом-мэром и местным правительством, Сити представлял собой финансовый и коммерческий центр Большого Лондона; Вестминстер же являлся административным центром Великобритании. Сэмюэл Джонсон был не единственным англичанином, полагавшим, что «если человек устал от Лондона, он устал от жизни; ведь в Лондоне есть все, что может предоставить жизнь»[133].

Впервые попав в Лондон, Эквиано не продвинулся дальше перекрестка Гайд-Парк-Корнер, располагавшегося в деревне Найтсбридж на западной окраине Вестминстера. Большую часть времени между январем и ноябрем 1757 года он провел в больнице: «У меня так распухли ноги от переохлаждения, что я не мог стоять в течение нескольких месяцев и меня пришлось поместить в больницу Святого Георгия. Там состояние мое настолько ухудшилось, что доктора несколько раз собирались отнять левую ногу, опасаясь гангрены, но я всякий раз говорил, что скорее умру, чем пойду на это; к счастью (благодарение Господу) я выздоровел без операции. Пробыв там несколько недель и не успев еще оправиться, я подхватил оспу, так что снова оказался взаперти и теперь ощущал себя особенно несчастным. Однако вскоре я окончательно излечился» (104).

Одной из возможностей, которые флот предоставлял Эквиано и любому другому на этой службе, было образование – как формальное, так и практическое. Почти в любом опыте, каким бы опасным или обескураживающим он ни был, Эквиано искал шанс чему-либо научиться. Повествуя о своей жизни, он отмечает переход из мира магии в мир науки. С тех пор, как он, по его словам, был похищен и продан в рабство, европейский мир, в который он окунулся, оставлял его «в изумлении», «безмерно удивленным», «часто сильно удивленным»[134], «[уверившимся], в том, что попал в мир злых духов, которые намерены убить меня», «приведенным в изумление», убежденным, «что это было не иначе, как какое-то колдовство» и «еще больше удивленным». Даже посреди рассказа об ужасах Срединного перехода он совершенно неожиданно отвлекается от описания отхожих мест, чтобы поведать об изумлении, вызванном явлениями природы или инструментом для определения широты путем измерения высоты солнца или звезд над горизонтом:

Не раз мы бывали близки к тому, чтобы погибнуть от удушья, много дней кряду не имея доступа к свежему воздуху. Духота наряду со смрадом из отхожих мест унесла немало жизней.

Во время плавания я впервые встретил удивительных летучих рыб: они часто перелетали через судно, и многие падали на палубу. Я также впервые увидел, как пользуются квадрантом; не раз я с любопытством смотрел, как моряки совершают наблюдения через него, и не мог понять, что это все означает. Они, наконец, заметили мое недоумение, и один из них, желая увеличить его, а заодно удовлетворить мое любопытство, дал однажды посмотреть через прибор. Облака в окуляре я принял за землю, а когда они рассеялись, земля исчезла[135]. Мне это показалось чудом, и я еще более уверился, что попал в другой мир и что все вокруг меня было волшебством. (88)

«По мере того, как прирастали [его] знания об окружающем мире, удивление слабело» (101), и вскоре он, «по мере того, как… совершенствовался в языке и мог все внятнее излагать [вопросы]», стал искать способы дополнить опыт учением. Первым его наставником стал Бейкер, «ведь с ним я чувствовал себя свободно и объяснения он давал с неизменным удовольствием». Желание Эквиано выучиться читать привело к комичной попытке имитации: «Нередко я заставал хозяина и Дика за чтением, и мне ужасно хотелось тоже поговорить с книгами, чем, по моему мнению, они и занимались. Таким манером я хотел узнать о происхождении всех вещей, и для того, оставшись один, часто брал книгу и говорил с ней, а затем прикладывал к уху в надежде услышать ответ, но, к моей крайней печали, книга неизменно безмолвствовала» (99).[136]

Впоследствии Эквиано пользовался каждой возможностью, чтобы научиться общепринятому способу чтения. К концу 1757 года он

уже неплохо объяснялся по-английски и отлично понимал сказанное. Теперь я не только чувствовал себя вполне свободно с новыми соотечественниками, но и полюбил их обычаи и общество. Я видел в них уже не духов, но превосходящих нас людей, и поэтому горячо желал походить на них, перенять характер и подражать поведению, так что пользовался каждой возможностью, чтобы усовершенствоваться, и бережно сохранял в памяти все новое. Я давно хотел выучиться читать и писать и не упускал случая поупражняться, но до сих пор достиг очень малого успеха. Однако, когда я оказался с хозяином в Лондоне, мне выпала возможность улучшить свои навыки, которой я с готовностью воспользовался. (115)

Возможность представилась благодаря проживавшему в Вестминстере, в то время весьма отдаленном пригороде Лондонского Сити, семейству Герин, к которому принадлежал Паскаль, а значит и сам Эквиано. Элизабет Марта, Мэри и Мэйнард Герин состояли с Паскалем в двоюродном родстве и, вероятно, были теми самыми «друзьями в Англии», которым Паскаль первоначально намеревался доставить Эквиано в качестве «подарка». По традиции, только Элизабет Марта как старшая из дочерей могла называться «мисс Герин». Мэйнард был агентом, уполномоченным получать в Лондоне жалованье матросов и моряков во время их службы за границей. Вероятно, он являлся финансовым агентом Паскаля и получал также и его жалованье, пока тот служил на Roebuck. Сестры Герин устроили мальчика в школу, руководствуясь, без сомнения, желанием приобщить Эквиано к христианству. Вскоре он узнал от слуг Герин, что «не попаду на Небеса, если не приму крещение», что «приводило меня в смятение, поскольку я имел тогда весьма смутное представление о загробной жизни». Когда мисс Герин спросила позволения у Паскаля крестить Эквиано, тот сперва отказал, возможно, из опасения, что крещение повлияет на его право распоряжаться Эквиано как рабом, поскольку широко бытовало мнение, будто христианин не может на законных основаниях порабощать христианина. Но так как она продолжала настаивать, то он, «будучи обязанным чем-то» Мэйнарду Герину (116), вероятно, финансово, в конце концов согласился. 9 февраля 1759 года в церкви Святой Маргариты в Вестминстере (приходской церкви палаты общин) был крещен «Густав Васа, черный, родившийся в Каролине, 12 лет от роду». Крестными родителями стали мисс Герин с братом. Двумя месяцами ранее в церкви Святой Маргариты вступил в брак Игнатий Санчо, самый известный афробританский писатель до Эквиано. Санчо и Эквиано должны были знать друг друга по крайней мере в лицо. Санчо жил всего в нескольких кварталах от дома семейства Герин в Вестминстере, так что они вряд ли могли не приметить друг друга среди по большей части светлокожих прихожан Святой Маргариты.

От крестившего его священника Эквиано получил свою первую книгу, «Эссе о наставлении индейцев» Томаса Уилсона (1740), епископа Содора и Мэна. Подарив книгу, священнослужитель открыл Эквиано доступ к грамоте, которым он воспользовался сполна. Он учился не только у «школьного учителя, которого сильно полюбил», но и у «добрых покровительниц мисс Герин», кои «часто занимались со мною чтением и не жалели сил, наставляя в вопросах веры и помогая познавать Бога» (117).

Обучение продолжалось и в море, где он переходил от одного наставника к другому. После расставания с сестрами Герин формальное образование продолжилось на борту Namur, где, как на любом крупном корабле, имелся учитель, чьей главной задачей была подготовка мальчиков к офицерской службе. Квалификация и обязанности учителя указывались в официальных «Правилах и инструкциях о морской службе Его Величества»:

Всякий притязающий на учительскую должность на корабле Его Величества должен прежде того держать экзамен перед Мастером, Смотрителями и Помощниками в Тринити-хаусе в Детфорд Стронде[137] и получить свидетельство из рук их в том, что изрядно сведущ в теории и практике навигации и подготовлен для преподания ее юношам, а также заручиться и еще одним свидетельством пользующихся доверием лиц, удостоверяющим воздержанность его и здравомыслие… На борту ему надлежит посвящать свое время наставлению желающих выучиться письму, арифметике, а также и навигации и всему, что может быть полезно, дабы стать искусным в этой науке… Ему также надлежит обучать других юношей на корабле сообразно с поручениями капитана и беря в расчет их способности к чтению, письму или чему-либо иному.[138]

Образование, требовавшееся офицеру, чтобы производить точные математические вычисления и вести подробные записи, было далеко не элементарным. Наставники Эквиано на суше и на море подготовили его к самостоятельному продолжению учения: «В бытность свою на корабле мне удалось немало продвинуться [как в письме, так и в чтении]» (141). Еще и поэтому ему так понравится должность стюарда на Ætna, ведь она предоставит ему «досуг для упражнений в чтении и письме» (128).

Он смог продолжить формальное образование даже на таком небольшом корабле как ЛГ/тш, которому сертифицированный учитель не полагался. Секретарь Паскаля, Патрик Хилл, обучал Эквиано письму и объяснил тройное правило, то есть правило простой пропорции, по которому, зная три его члена, можно найти четвертый. Что еще важнее, его соартелыцик Дэниэл Куин (у Эквиано – Queen; согласно платежной ведомости – Quin), «возрастом около сорока лет, очень образованный человек… [который] одевал и обслуживал капитана… вскоре привязался ко мне и обучил множеству вещей. Он научил меня брить и немного показал, как чесать волосы, а также читал со мной Библию, объясняя непонятные места». Куин сыграл решающую роль в последующем воссоздании африканского прошлого Эквиано: «Меня до крайности изумляло, что описанные [в Библии] законы и правила были в точности, как в моей стране, и это обстоятельство, полагаю, помогло мне лучше сохранить в памяти наши нравы и обычаи. Я нередко говорил ему об этом сходстве, и часто мы просиживали за чтением целую ночь». Вскоре Куин стал еще одной отеческой фигурой для Эквиано, привязавшегося к нему даже сильнее, чем к Паскалю:

В конце концов, он стал мне как отец, и меня даже стали называть его именем, а еще меня звали черным христианином. Я полюбил его почти сыновней любовью и во многом отказывал себе, только чтобы сделать ему подарок. И когда удавалось выиграть в шарики или другую игру несколько полупенсовиков или заработать что-то бритьем, я непременно покупал ему немного сахару или табаку, насколько позволяли средства. Он говаривал, что мы с ним никогда не расстанемся, и что когда нас рассчитают и я стану свободен, как он или любой другой на корабле, он обучит меня своему ремеслу, которым я смогу достойно зарабатывать на жизнь. (141)

В декабре 1762 Ætna подошла к Детфорду, расположенному на Темзе неподалеку от Лондона. По-видимому, у Эквиано имелись все основания с оптимизмом смотреть в будущее. Флотская жизнь подарила ему новое ощущение семьи, сделала грамотным, позволила стать частью европейского общества и подготовила к жизни домашнего слуги, парикмахера или профессионального моряка. 29 сентября 1762 года Паскаль произвел его в рядовые матросы, и если хозяин и впредь намеревался присваивать его жалованье, мотивация его сочетала личные интересы с признанием флотских навыков своего раба.[139] Хотя Эквиано нигде в автобиографии не упоминает об этом производстве, но будучи стюардом Ætna вряд ли мог не знать о нем. Как и всякому, прожившему «долгую морскую жизнь» (144), Эквиано наверняка было известно, что рядовой матрос не мог быть рабом, поскольку ему полагалось жалованье. Зная же о повышении, он мог разумно предполагать, что обретет свободу, как только Ætna прибудет в Англию и команда получит расчет. Возможно, сперва Паскаль этим повышением хотел показать Эквиано, что свобода почти у него в руках и что он получит ее единственно по воле хозяина.

Флотский опыт Эквиано и многих других моряков вносит существенные коррективы в распространенное идеализированное представление о морской жизни в восемнадцатом столетии. 10 апреля 1778 года Сэмюэл Джонсон в выражениях, больше подходящих для описания перевозки порабощенных африканцев по Срединному переходу в Америку, замечает своему будущему биографу Джеймсу Босуэллу: «Что касается моряков, то со шканцев открывается зрелище крайней степени человеческого ничтожества; такая скученность, такая грязь, такое зловоние!». На возражение Босуэлла: «И все же моряки довольны», Джонсон отвечает: «Да, как звери бывают довольны куском свежего мяса – с самой грубой чувственностью». 18 марта 1776 года Босуэлл записал самое, наверное, известное, высказывание Джонсона о морской карьере: «[Джонсон] воспользовался случаем подробно объяснить, как он нередко делал, все отчаяние морской жизни: “Корабль хуже тюрьмы. В тюрьме воздух чище, компания лучше, больше удобств самого разного рода; и у корабля есть еще один недостаток – он смертельно опасен. Если уж человеку нравится морская жизнь, значит он просто не годится для сухопутной”». Босуэлл говорит: «Но в таком случае… со стороны отцов было бы жестоко растить сыновей для моря». Джонсон отвечает: «Это было бы проявлением жестокости для отца, рассуждающего, как я. Но люди уходят в море до того, как узнают, до чего горька такая жизнь; а когда узнают, пути назад уже нет, ибо для выбора другого занятия слишком поздно; собственно, так обычно и случается, какую бы стезю люди ни избрали».[140] Джонсон хорошо понимал, о чем говорил, зная о морском опыте Фрэнсиса Барбера, своего черного слуги и будущего наследника.

Ричард Батерст, отец доктора Ричарда Батерста, близкого друга Джонсона, привез Фрэнсиса Барбера в Англию с Ямайки в 1750 году. Барбер поступил на службу к Джонсону в семилетием возрасте в 1752 году, вскоре после смерти его жены. С октября 1756 года Барбер перешел к аптекарю по имени Фаррен в Чипсайде, но через два года вернулся к Джонсону. К его огорчению, юный Барбер вырос очень беспокойным и осенью 1758 года сбежал. В конце концов, явно влекомый той же жаждой приключений, что так воодушевляла его современника Эквиано, он попал на один из 220 кораблей Его Величества, носивший название Stag, новый 32-пушечный корабль пятого ранга. В списке экипажа Stag поступление Барбера зафиксировано 17 декабря 1758 года с указанием звания – необученный матрос, из чего следует, что на корабле он оказался скорее добровольцем, чем принудительно завербованным. По-видимому, Джонсон знал, что насильно завербовать могли только подготовленного моряка. Когда в ноябре 1759 года он повторно обратился за помощью к члену парламента Джорджу Хэю, чтобы вызволить Барбера с морской службы, он отметил, что «если лорды Адмиралтейства соблаговолят уволить его, то это нанесет лишь незначительный ущерб королевской службе по причине того, что он не является рядовым матросом». 8 октября 1760 года Барбера официально уволили со Stag, однако в списках команды в период с 1 ноября по 31 декабря 1760 года его имя еще встречается, из чего следует, что он мог пожелать остаться на корабле еще на несколько месяцев.[141] Хотя Барбер действительно «не являлся рядовым матросом» по званию, его потеря все же должна была нанести не столь уж «незначительный ущерб королевской службе», так как пользу на борту приносил даже самый неподготовленный моряк. За два года службы Барбер должен был немало потрудиться для флота, и много лет спустя он рассказывал Босуэллу, что уволился «без малейшего желания со своей стороны».[142]

Однако Эквиано, в отличие от Барбера, в декабре 1762 года был вполне готов оставить флот и попробовать себя в каком-нибудь новом деле уже в статусе свободного человека. Он готовился забрать свои книги, сундучок с одеждой и почти девять гиней, скопленных с чаевых и мелкой торговли, чтобы начать новую жизнь с помощью Дэниела Куина. Эквиано и помыслить не мог, что возражения найдутся у того, кто был ему отцом почти половину жизни.

Прежде чем Эквиано сумел хотя бы изъяснить Паскалю свои «мечты о свободе», тот прервал его стремления: «Через полчаса [после того, как корабль бросил якорь] хозяин потребовал людей для баркаса и, хотя до сих пор ни разу не давал понять, что подозревает меня в чем-либо, насильно усадил в баркас, заявив, что я собирался сбежать от него, но он мне этого не позволит. Я был так потрясен неожиданностью происходящего, что некоторое время не мог ничего ответить, только спросил разрешения сходить за книгами и рундуком с одеждой, но он поклялся, что не спустит с меня глаз, а если попытаюсь скрыться, то перережет мне горло, и при этом взялся за абордажную саблю» (142). На время Эквиано лишился дара речи. Обсуждая с Куином надежды и планы, он позабыл, как трудно таить секреты на борту судна. Как позже заметил один адмирал, «нигде люди так не скучены, как на военном корабле. Можно сказать, что жизнь любого члена экипажа буквально выставлена на всеобщее обозрение. Скрыть нельзя ничто, услышат даже шепот… В таком сообществе ничего нельзя сделать в частном порядке, даже порыв страсти не удается утаить».[143]

Несколько оправившись от потрясения и «собрав все свое мужество», Эквиано заявил Паскалю, что «я свободный человек и по закону он не вправе так со мной обращаться». Оба они сознавали, что де факто рабство не считалось законным ни в Англии, ни на королевском флоте. Однако статус рабства в Англии не был прояснен де юре, поскольку на этот счет не существовало никакого «положительного», или писанного, закона, принятого парламентом. Поэтому для обоснования своих позиций противникам и защитникам рабства приходилось апеллировать к обычаям судебной практики и концепции натурального права. Определение статуса рабства было оставлено скорее на усмотрение судебной, нежели законодательной, власти. Многие полагали, будто законность рабства была установлена в 1729 году, когда генеральный атторней сэр Филип Йорк и генеральный солиситор Чарльз Толбот представили частное мнение о законности рабства на территории Англии, состоявшее в том, что статус раба не меняется после крещения и что «хозяин вправе принудительно вернуть его на плантацию».[144] Но авторитетность мнения Йорка-Толбота как юридического прецедента подвергалась сомнению на основании других судебных актов. Так, в 1569 году в решении по делу Картрайта о рабе, ввезенном из России, рабство на английской земле объявлялось вне закона[145], а в 1763 году лорд-канцлер Роберт Хенли отметил, что раб становится свободным, как только нога его ступит на английскую землю[146]. Но то были единичные и не опубликованные решения, чьи юридические последствия не стали общепризнанны, хотя в 1753 году Джейн Коллиер уверенно утверждала, что в Британии «покупка рабов не разрешена»,[147] а знаменитый юрист сэр Уильям Блэкстоун, позднее все же смягчивший свое утверждение, в первом издании «Комментариев к законам Англии» (Лондон, 1765) заявлял, что «раб или негр становится свободным в то мгновение, когда ступает на землю Англии».[148]

Сочувствующие Эквиано члены команды по мере сил противились приказанию капитана и предлагали товарищу слова поддержки: «[Паскаль] твердо вознамерился отправить меня на первом же [судне], которое согласится меня принять. Команда баркаса едва гребла против своей воли и несколько раз хотела пристать к берегу, но он им этого не позволил. Кое-кто пытался утешить меня, уверяя, что он не может меня продать и что они заступятся за меня, я приободрился, и во мне стала просыпаться надежда, поскольку он уже спросил на нескольких кораблях, не возьмут ли там меня, но ему везде отказывали». Спустившись ниже по реке, Паскаль, наконец, сумел сговориться с Джеймсом Дорэном, капитаном купеческого судна Charming Sally, согласившимся купить Эквиано и забрать на остров Монтсеррат, как только судно присоединится к собиравшемуся в Портсмуте конвою, чтобы отплыть под вооруженной охраной в Вест-Индию.

Дорэн быстро утвердил свою власть над новым рабом:

Капитан Дорэн спросил, знаю ли я, кто он, и я ответил, что нет. «Ну так вот, – проговорил он, – с этого момента ты мой раб». Я возразил, что мой хозяин не вправе продавать меня ни ему, ни кому-либо еще. «Отчего ж, – спросил он, – разве твой хозяин не купил тебя?» Я признал, что так оно и было. «Но я служил ему много лет, – сказал я, – и он забирал все мое жалованье и призовые, и за всю войну я получил лишь один шестипенсовик, а кроме того, я был крещен, и по закону страны никто не вправе меня продавать». И еще я прибавил, что много раз слышал, как это говорили хозяину и стряпчий, и иные люди. На это они заметили, что говорившие такое не были мне друзьями, на что я ответил, что было бы странно, если бы другие не знали закон так же хорошо, как они. (143)

Дорэн сказал Эквиано, что тот «слишком много болтает по-английски», признавая тем самым, что Эквиано ориентируется в касающихся его юридических прецедентах лучше, чем могли ожидать он или Паскаль. У Дорэна не нашлось иных аргументов, кроме угрозы физической расправы: «…если я не буду вести себя хорошо и спокойно, то у него найдется способ меня проучить» (144). Сила явно была на стороне Паскаля и Дорэна, и они были не прочь применить ее против Эквиано. Но на его стороне мог оказаться закон, и то, что им пришлось прибегнуть к хитрости и угрозам, подтверждает, что они, вероятно, это понимали.

Почти за четыре года до этого Комитет Адмиралтейства установил прецедент, очевидным образом применимый к случаю Эквиано. Запутанное дело началось в середине декабря 1758 года, когда Уильям Кастилло направил премьер-министру Уильяму Питту свою «Покорно петисию»[149], в которой утверждал, что родился на Барбадосе и был «в год 1752-й привезен в Англию Джеймсом Джонсом, штурманом корабля Его Величества Northumberland»[150]. В Плимуте его крестили, «что я всепокорнейше воспринял как жалующее меня привилегиями свободного лица». Но затем Джонс велел его «доставить на борт Hunter Tender у Тауэра, откуда выслать в железах в почтовом дилижансе в Портсмут». И теперь он находился «на борту корабля Его Величества Neptune в Спитхеде, в ошейнике днем и закованный в железо ночью в ожидании отправки на первом же судне, направляющемся на Барбадос, для продажи». Ссылаясь на «привилегии свободного человека, которые я покорнейше полагаю себя обретшим согласно законам этой земли» и «желая служить на борту корабля Его Величества, на коем обретаюсь ныне», Кастилло искал защиты от возвращения в рабство. Питт переправил петицию в Комитет Адмиралтейства, который предписал капитану портсмутского порта адмиралу Фрэнсису Холбёрну расследовать дело.