Гурджиев и Успенский

Далее, никто не сумеет бежать из тюрьмы без помощи тех, кто бежал раньше. Только они могут рассказать, каким образом можно устроить побег, только они могут передать инструменты – напильники или что-то другое, что может понадобиться. Но один заключеный не сможет найти этих людей, вступить с ними в соприкосновение. Необходима организация. Без организации нельзя ничего добиться”[461].

Таким образом, освобождение начинается с осознания истинного положения человека, и далее нужны точные карты, инструменты, а главное – контакт с теми, кто бежал раньше.

Человек в искаженном мире

Исходная позиция Гурджиева-традиционалиста: современный человек живет в искаженном мире. В своей работе “Вестник грядущего добра”, написанной им в 1932 году, Гурджиев предлагает краткое изложение основных положений своего учения и намечает программу работы в ситуации “обратной трансформации”, которой человек подвергается в “ненормальных” условиях современной цивилизации. Гурджиев пишет:

“Современный человек, благодаря определенным, почти незаметным условиям повседневной жизни, которые прочно укоренились в современной цивилизации и стали, так сказать, “неизбежными”, постепенно отклонился от естественного типа, как результат влияний места и окружения, в которых он был рожден и выращен и которые, при нормальных условиях, без каких-либо искусственных помех, самим своим характером указывали бы законный путь развития каждого индивидуума в тот конечный тип, которым он должен стать уже в подготовительном возрасте.

В наши дни цивилизация, с неограниченным размахом распространяющая свое влияние, вырвала человека из нормальных условий, в которых он должен жить.

Верно, конечно, что современная цивилизация открыла новые горизонты в технических, механических и многих других “науках”, увеличив тем самым мир его (т. е. человека) восприятия, но вместо сбалансированного подъема к высшей степени развития она развила только отдельные стороны его существа в ущерб другим, в то время как из-за отсутствия гармоничного воспитания некоторые присущие человеку способности были полностью уничтожены, лишив его, таким образом, нормальных привилегий его типа. Другими словами, не воспитывая растущее поколение гармонично, эта цивилизация, которая, согласно здравому смыслу, во всех отношениях должна уподобиться доброй матери, отказала ему в том, что обязана была дать; по-видимому, она лишила его и возможности прогрессивного и сбалансированного развития нового типа, каковое неизбежно имело бы место хотя бы с течением времени и согласно закону общечеловеческого прогресса.

Отсюда следует неоспоримый факт, что вместо законченного индивидуального типа, каким, как свидетельствуют исторические материалы, человек был несколько столетий тому назад, когда он находил норму в общении с Природой и породившим его окружением, возникло существо, с корнем вырванное из почвы, непригодное к жизни и чуждое всем нормальным условиям существования”.

Из приведенного текста мы видим, что, в созвучии с традиционалистской логикой и в полном соответствии с основными положениями классических религий, Гурджиев основывает свое учение на противопоставлении “нормального” и “отклонившегося от нормы” существования. Модель утраченной нормы, или “нормальных условий”, при которых возможно было гармоничное общение человека с природой и породившим его окружением, лежит в основе предлагаемой Гурджиевым стратегии помощи.

Современный человек, вырванный из нормальных условий существования, отклонился от своего естественного типа, в результате чего возникло неизвестное в традиционном мире существо, с корнем вырванное из почвы и непригодное для глубокой сознательной жизни. Внутренние параметры такого существа резко изменились. Оно оказалось лишенным своего перманентного “Я”. В результате восприятие и проявления современного человека, лишенного перманентного “Я”, “сознания” и способности “делать”, превратились в систему автоматических рефлексов того или иного его “центра”.

Итак, главный урон, нанесенный человеку современной цивилизацией, заключается в атрофировании в нем или в полной утрате им сущностного центра и замене его бесконтрольным функционированием автоматических рефлексов.

Идея трех центров

В современном человеке работают три совершенно независимых “центра”, или “существа”, которые никак не связаны друг с другом и разделены как в своих функциях, так и в своих проявлениях.

В “нормальном” человеке, сформированном в “нормальных” условиях, эти три центра, а именно интеллектуальный, эмоциональный и двигательный (позже Гурджиев добавил к ним еще два центра низшего этажа, а именно инстинктивный и сексуальный, и два высших центра: высший интеллектуальный и высший эмоциональный), сплавлены воедино. Всякое сознательное восприятие и проявление этого человека происходит в результате одновременной и скоординированной работы трех упомянутых центров, образующих его индивидуальность, причем каждый из них играет свою собственную роль, то есть доставляет свою долю ассоциаций и переживаний.

У современного человека, отчасти из-за его ненормального воспитания в период подготовительного возраста, а отчасти из-за ненормальных условий современной жизни, работа этих центров на протяжении ответственного возраста почти полностью разобщена. Поэтому его интеллектуальная, эмоциональная и инстинктивно-двигательная функции не дополняют и не корректируют друг друга, но, напротив, идут разными, нередко противоречащими друг другу путями. Поэтому, утверждает Гурджиев, современные люди не обладают тем, что собственно и должно называться сознанием и относительно чего люди столь роковым образом заблуждаются, приписывая себе обладание этим свойством. В результате современный человек “содержит” в своей индивидуальности трех различных людей; первый из них мыслит в полной изоляции от двух других, второй – чувствует, а третий действует автоматически, в соответствии со случайными рефлексами его органических функций.

Работа трех этих центров из-за отсутствия привычки к взаимопониманию и скоординированной взаимопомощи приводит к тому, что в период ответственных проявлений они не только не помогают друг другу, но, напротив, автоматически срывают планы и намерения друг друга. Кроме того, каждый из них, господствуя над другими в моменты интенсивного действия, становится хозяином положения, ложно присваивая себе ответственность реального “Я”. При этом разрушается целостность, появляются бесчисленные самозванцы и “калифы на час”, возникают ситуации постоянных подмен и эрзацев, которые являются бичом как внутренней, так и внешней жизни современного человечества.

Это осознание разобщенной и конфликтующей деятельности центров, предназначенных для согласованного функционирования человека, приводит к пониманию, что человек является игрушкой обстоятельств и не может быть господином самого себя, ибо не только не способен контролировать свои центры, которые должны функционировать в полном подчинении его сознанию, но даже не знает, какой из центров управляет им в каждый данный момент. В результате современный человек никогда не действует по собственному усмотрению, но лишь осуществляет действия, стимулируемые внешними побуждениями: он не мыслит, но что-то мыслит за него, он не действует, но что-то действует через него, он не создает, но что-то создается через него, он не достигает, но что-то достигается через него. Гурджиев муссирует это чувство полной безответственности и безысходности, ощущение механического произвола и экзистенционального отчаяния, характеризующие палитру внутренней жизни современного человека, все процессы внутреннего мира которого автоматические.

Три вида впечатлений

Поскольку современный человек мыслит, чувствует и действует автоматически, в соответствии со случайными рефлексами его органических функций, реагирующих на впечатления различного качества, воспринятые ранее и получаемые им непрерывно, Гурджиев классифицирует эти впечатления согласно трем источникам их происхождения и закономерностям их влияний. Трем видам впечатлений соответствуют три состояния сознания человека. При этом он вводит понятия трансформированного и нетрансформированного сознания и устанавливает соответствие между видами впечатлений и видами сознания.

К первому виду впечатлений Гурджиев относит те, которые формируются данными, воспринятыми непроизвольно и непосредственно из внешнего мира, так же, как и возникающими во внутреннем мире человека в результате постоянных и автоматически повторяемых ассоциаций.

Второй вид впечатлений образуют сознательно формируемые данные, полученные из внешнего мира либо кристаллизующиеся во внутреннем мире человека посредством преднамеренного активного мышления и осознания реальности.

Третий же вид впечатлений берет начало исключительно в процессах “трансформированного сознания”, когда между отдельными центрами поддерживается непрерывный контакт.

Одно из трех состояний сознания, которое, в объективном смысле, считается наивысшим и наиболее желательным для человека, основывается исключительно на ассоциациях впечатлений третьей категории.

Второе состояние сознания составляется из ассоциаций впечатлений второго порядка, упомянутого выше, то есть из впечатлений, воспринятых сознательно.

К третьему состоянию человеческого сознания можно отнести тот род сознания, для которого современный человек применяет выражение “бодрствующее состояние сознания”. Это состояние сознания, которое современный человек квалифицирует как высшее, является на самом деле продуктом постоянно повторяемых, непроизвольно и случайно воспринимаемых, равно как и искусственно создаваемых впечатлений. Большинство людей привыкли отдавать приоритет этому сознанию, которое достигается непроизвольным восприятием повторяющихся впечатлений, получаемых из нашего окружения.

Кристаллизованные и автоматически воспринятые впечатления и упомянутые проявления являются не чем иным, как результатом повторяющихся и случайных ассоциаций. Иными словами, все процессы внутреннего мира современного человека являются автоматическими комбинациями часто повторяемых впечатлений, а проявления такого человека в обычной жизни – его импульсы, мысли, чувства, слова, убеждения, верования и поступки – составляются исключительно из материала таких впечатлений в различных комбинациях. Эти комбинации формируются под влиянием случайных толчков, приводящих в движение ту или иную группу ранее воспринятых впечатлений, которые в данном случае становятся центром ассоциаций.

Каждый новый толчок и толчки разной степени интенсивности вызывают еще одну ассоциацию и, следовательно, другой ряд мыслей, чувств и действий, но никакой центр у обладателя такого сознания не может добавить что-либо свое или что-либо новое к сформированным таким образом комбинациям, и никакой центр не может, даже в момент наибольшей интенсивности своего действия, извлечь материал, сформированный в других центрах.

Отсюда следует весьма неутешительный вывод: поскольку восприятие мира у обладателя такого сознания одностороннее, в нем осуществляются три разных процесса восприятия – по одному на каждый из трех центров, – между которыми очень мало общего и которые ассоциируются случайно и частично. В результате каждое из суждений современного человека, будучи продуктом лишь одной стороны его психики и части материала, находящегося в его распоряжении, неизменно является односторонним и, в результате, ошибочным. Это дает Гурджиеву основание для его скепсиса в отношении современного человека, которого он склонен называть человеком в кавычках.

Условие, необходимое для появления человека без кавычек, Гурджиев видит в восстановлении разрушенных связей и нормальных способностей человека, то есть в том, чтобы проявления трех его центров были бы объединены и работали совместно. В этом случае три главных колеса человеческой машины будут работать гладко, не мешая друг другу, и отдельные функции его сознания достигнут высшего из возможных уровней продуктивности, которого человек в обычных условиях не достигает. Все недостатки в функционировании человеческой машины, вызванные условиями повседневной жизни, со временем возрастают, и любые исправления в работе машины требуют постоянной и решительной борьбы со всеми возникающими побочными эффектами.

Принимая во внимание то, что у каждого индивидуума степень развития центров и характер их взаимодействия отличаются друг от друга, Гурджиев исходит из предпосылки о необходимости строго индивидуализированной работы с каждым человеком. Метафора человека-машины развивается Гурджиевым и в контексте обсуждения им методов работы над собой. Он сравнивает методику самокоррекции и саморазвития с ремонтом машин и предупреждает, что применять для помощи человеку даже самые безупречные методы без учета его индивидуальных особенностей не только бесполезно, но и опасно. Неумелые попытки при ремонте человеческой машины, хотя и производят некоторые изменения, могут вызвать другие, ненужные, а то и вредные и опасные изменения.

Тема механического равновесия человеческой машины – работает ли она правильно или неправильно – является основополагающей для Гурджиева. Это тема связана у него с понятиями инерции, сна и устойчивости достигнутого баланса. Очень важно предвидеть силу инерционного процесса и умело противостоять ему, утверждал Гурджиев, поскольку любое изменение в одном направлении неизбежно вызывает изменение в другом направлении, и потому не может идти речи о применении годных для всех механических методов.

Ссылаясь на “экспериментальный материал”, полученный как в далеком прошлом, так и в настоящем, Гурджиев делал вывод о том, что человек самостоятельно не в состоянии вести борьбу против своих автоматизмов. С другой стороны, он не видел серьезных оснований и за методами самокоррекции и саморазвития, которые рекомендовали определенного рода физические упражнения, медитации и сосредоточения, дыхательные упражнения, разные системы диеты и т. п., на которые многие делали ставку в работе над собой.

Избежать нежелательных результатов и неожиданных последствий в работе над собой можно только при условии подчинение себя дисциплине специальных и строго индивидуальных методов, нацеленных на развитие новых способностей и использования особых “сил инерции”, с помощью которых под руководством опытного наставника способности человека могут быть отрегулированы и изменены. Кроме того, необходимо развивать у человека новые способности, недоступные ему в обычной жизни, которые он не может развивать сам при помощи обычных методов без квалифицированной помощи.

В век инженерной эйфории и механического энтузиазма, для которого мир был “не храмом, а мастерской”, а писатели – инженерами человеческих душ, описание функционирования человеческой психики как работы машины было вполне в духе эпохи. Гурджиев, с его чутким различением тенденций своего времени, безошибочно выбирал понятия, которые ожидали от него его современники, и, поймав их на ожиданном стереотипе, смело поворачивал их и вел в противоположную от стереотипа сторону.

Учение о Луне

В Петербурге и Москве 1915 года и в Нью-Йорке 1924 года Гурджиев раскрывал перед своими слушателями головокружительные измерения новой космологии внутри и вне человека. Говоря о важности проведения принципа активности в жизни и о преимуществе активного типа человека перед пассивным, он выделил два типа человека – лунного, отражающего механические влияния и управляемого Луной, и творческого, солнечного.

“Луна – большой враг человека, – говорил он в Нью-Йорке. – Все мы служим Луне. Мы подобны овцам Луны; она чистит нас, кормит и стрижет, сохраняя для своих целей; а когда проголодается, она убивает нас в огромном количестве. Вся органическая жизнь работает на Луну. Пассивный человек служит инволюции, активный – эволюции. Вы должны выбирать. Но тут есть принцип: на одной стороне, на одной службе вы можете надеяться на карьеру, а на другой получаете много, но без карьеры. В обоих случаях мы становимся рабами, потому что в обоих случаях у нас появляется хозяин. Внутри себя мы также имеем Луну, Солнце и т. д. Мы являем собой целую систему. Если вы знаете, что такое ваша Луна, что она делает, вы можете понять и космос[462]”.

В этом отрывке, трактующем роль “Луны” как главного хозяина органической жизни на Земле, “Луна” или то, что подразумевается под Луной, предстает как огромное космическое существо, питающееся органической жизнью на Земле. Кроме того, по отношению к органической жизни на Земле Луна выступает как гигантский электромагнит, без действия которого органическая жизнь на Земле мгновенно рассыпалась бы в прах. Наконец, в плане психологическом Луна – это аспект человека, кореллирующий его космические функции.

Луна у Гурджиева является главным двигателем энергообмена. С Луной связаны процессы жизни и смерти: все живое в момент своей смерти высвобождает свою жизненную энергию, и эта энергия в виде “душ” всех живых существ притягивается к Луне и доставляет ей питание и жизнь, от которых зависит ее рост.

Человек в обычных условиях целиком зависит от Луны. Все его действия совершаются под контролем Луны. Все его дурные дела, преступления, равно как и все героические подвиги самопожертвования, так же как и механическая часть его внешней жизни – все это находится под властью Луны. Развивая этот принцип лунного владычества над жизнью, Успенский пишет: “Луна подобна гире на часах. Органическая жизнь – это часовой механизм, приводимый в движение гирей… Что бы мы ни делали, хорошее или плохое, умное или глупое, все движения колес и стрелок нашего организма зависят от этого груза, который постоянно оказывает на нас это давление”[463].

Влияние Луны здесь ассоциируется с пассивностью, безволием, со сном и с крайне опасным в концепции Гурджиева состоянием полного погружения в происходящее, или отождествления с событиями жизни. Освобождение человека от сна и отождествления – это освобождение от власти Луны. Противоположный Луне солнечный принцип несет в себе начала разотождествления, пробуждения, сознания, воли. Если человек разовьет в себе сознание и волю, он может выйти из-под власти Луны.

Особую тему в гурджиевской космологии составляет вопрос о связи Луны с “лучом творения”. Будучи концом “луча творения”, Луна тем самым является и основным инструментом воздействия на этот луч, и именно через нее может происходить рост этого луча. О характере этой “теории эманации” Гурджиева мы будем говорить позже.

Здесь у Гурджиева мы впервые сталкиваемся с новым языком, не привязанным к известным каббалистическим, ведобрахманическим или буддийским матрицам, что так сильно окрасило опыт теософов и антропософов. Этот язык оказался независимым и от механического естественно-научного жаргона начала века, и от сферы современных Гурджиеву религиозно-философских спекуляций. Он уходил корнями в область астрологических и герметических понятий и символов, приближающих нас к традиционным доктринам, в которых Луна и лунный принцип были основополагающими принципами в человеке и космосе. В качестве примеров тому можно назвать и древнее разделение Зодиака на 28 больших домов Луны, и установление соотношения между микро– и макрокосмом от зависимости от мест пересечения Луны с определенными знаками Зодиака, а также утверждение древней астрологии о прямой связи между Луной и астральным телом человека. Однако основное ядро космологических взглядов Гурджиева составляет его учение о семи космосах.

“Как наверху, так и внизу” – учение о семи космосах

Однажды после довольно долгого разговора, вспоминает Успенский, Гурджиев сказал: “Строго говоря, вы пока не вправе говорить о знании, так как не знаете, с чего оно начинается. Знание начинается с учения о космосах”.

Развивая свои космологические идеи, Гурджиев отталкивался от привычного обозначения Вселенной как “большого космоса”, а человека – как “малого космоса”, или микрокосмоса, аналогичного макрокосмосу, – обозначения, которым якобы устанавливается идея единства и подобия мира и человека. Учение о двух космосах, говорил Гурджиев, пришло из каббалы и других, более древних систем, и это учение неполно, из него ничего нельзя почерпнуть, на нем ничего нельзя построить, потому что оно представляет собой только фрагмент, отколотый от гораздо более полного древнего эзотерического учения о космосах, или мирах, включенных друг в друга и созданных по образу и подобию величайшего из них, который вмещает в себя все прочие. “Как наверху, так и внизу” – это выражение относится ко всем космосам.

Гурджиев говорил не о двух, а о семи космосах, заключенных друг в друге, и утверждал, что только семь космосов, взятых во взаимоотношениях друг к другу, могут представить полную картину Вселенной. Среди них:

Протокосмос, или первый космос – это Абсолют в “луче творения”, или “мир 1”.

Айокосмос, второй космос, или “мегалокосмос”, то есть “великий космос”, или “святой космос”. (Не путать с теософским мегакосмом – миром астрального света, который находится между макрокосмом Вселенной и человеком.) Айокосмос представляет собой “все миры”, или “мир 3”.

Макрокосмос, “большой космос”, или третий космос. Это наш звездный мир, или Млечный Путь, или “мир 6”.

Дейтерокосмос, “второй космос” – четвертый космос. Это Солнце, Солнечная система, или “мир 12”;

Мезокосмос, “средний космос” – пятый космос. Это “все планеты”, или “мир 24”, или Земля как представитель мира планет.

Тритокосмос, “третий космос” – шестой космос, человек,

Микрокосмос, “малый космос” – седьмой космос, “атом”.

То, что называется “атомом”, представляет собой наименьшее количество вещества, сохраняющего все свои свойства – физические, химические, психические и космические. С этой точки зрения можно, например, говорить об “атоме воды”. В общем порядке семи космосов микрокосм и макрокосм стоят далеко друг от друга, и установить между ними непосредственную аналогию невозможно. Каждый космос – это живое существо, которое живет, дышит, мыслит, чувствует, рождается и умирает.

Все космосы являются результатом действия одних и тех же сил, одних и тех же законов. Законы всюду одинаковы, но проявляются они на разных планах Вселенной, то есть на разных уровнях, по-разному. Вследствие этого космосы не совсем аналогичны друг другу, и выражение “как наверху, так и внизу” не означает прямой аналогии.

Условия действия законов на каждом плане, то есть в каждом космосе, определены двумя примыкающими к нему космосами, один из них находится выше, а другой – ниже. Три космоса, стоящие друг за другом, дают полную картину проявления законов Вселенной. Один космос не может дать такой картины. Следовательно, чтобы знать один космос, необходимо знать два космоса, прилегающие к нему: тот, что выше, и тот, что ниже, то есть один больший и один меньший. Взятые вместе, эти два космоса определяют тот, который находится между ними. Так, мезокосмос и микрокосмос, взятые вместе, определяют тритокосмос, а дейтерокосмос и тритокосмос определяют мезокосмос и т. д.

И далее Гурджиев сообщал, что для того, чтобы понять значение деления на космосы и отношения космосов друг к другу, необходимо понять, что значит отношение нуля к бесконечности. Если мы поймем, что это такое, нам сразу же станут ясны принципы деления Вселенной на космосы, необходимость такого деления и невозможность нарисовать без него более или менее ясную картину Вселенной.

Идея космосов помогает нам осознать наше место в мире: она разрешает многие проблемы, например, связанные с пространством, и т. д. Но прежде всего эта идея служит точному установлению принципа относительности. Последнее особенно важно, потому что невозможно иметь точное понятие мира, не установив принципа относительности.

С учением о космосах непосредственно связана идея возможности расширения человеческого сознания, его познавательных способностей. В обычном состоянии человек осознает себя в одном космосе и рассматривает все космосы с точки зрения одного космоса. Расширение его сознания и повышение интенсивности психических функций приводят его одновременно в сферу жизни и деятельности еще двух космосов, одного высшего и одного низшего. Расширение сознания происходит не в одном направлении, скажем, в направлении большего космоса, вверх, но одновременно и вверх, и вниз. В то же время это учение ограничивает претензии человека на связь с Абсолютом и на воздействие Абсолюта на него. Абсолют, Протокосмос, или первый космос, может воздействовать только на Айокосмос, или второй космос, но не далее. Далее импульс идет через Айокосмос, который может взаимодействовать только с двумя соседними космосами.

Проявление законов одного космоса в другом и составляет то, что мы называем чудом. Другого рода чудес не бывает. Чудо – это не нарушение законов и не явление, стоящее по ту сторону законов. Это явление, которое происходит в соответствии с законами другого космоса. Для нас эти законы непостижимы и неизвестны; поэтому они и воспринимаются как чудесные. Стремление к такому чуду и воодушевляло Успенского, назвавшего свою книгу об учении Гурджиева “В поисках чудесного”.

“Луч творения” и механика Вселенной

С концепцией семи космосов тесно связано и представление Вселенной в виде “луча творения” – от Абсолюта и до Луны. На первый взгляд эта схема кажется элементарной, однако по мере ее изучения становится ясным, что с ее помощью можно привести в согласие множество философских, религиозных и научных понятий. Гурджиев утверждал, что идея “луча творения” принадлежит древнему и в настоящее время утерянному человечеством знанию и что многие наивные системы Вселенной представляют собой искажения этой идеи вследствие ее буквального понимания.

Схема “луча творения” достаточно проста:

Согласно современным научным представлениям, связанным с “остыванием” Вселенной, Солнце, остывая, со временем должно превратиться в холодную планету, подобную Земле, а Земля – в совершенно остывшую планету, подобную Луне. Согласно идее, предложенной Гурджиевым, Луна – это еще не рожденная планета, находящаяся в процессе рождения. Она постепенно “теплеет” и со временем разогреется и станет похожей на Землю. Земля тоже разогревается и со временем станет похожей на Солнце.

Цифры, которыми обозначаются миры, указывают число сил или законов, управляющих ими. В Абсолютном существует только одна сила и один закон – единая и независимая воля Абсолюта. В следующем мире – три силы или три порядка законов, и т. д. На Земле действуют сорок восемь порядков законов, которыми управляется вся наша жизнь, а на Луне действуют девяносто шесть порядков законов и, следовательно, жизнь там еще более механистична и спастись от этой механистичности еще труднее, чем на Земле.

Воля Абсолюта проявляется только в ближайшем к нему мире, созданном им внутри себя, то есть в мире 3. На Земле мы очень далеки от воли Абсолюта, отделены от нее сорока восемью порядками механических законов. Освободившись от половины этих порядков законов, мы обнаружили бы, что находимся на одну ступень ближе к Абсолютному. У человека есть возможность постепенно освобождаться от механических законов.

Материальность Вселенной

Важная идея, которую постоянно акцентировал Гурджиев, – это материальность Вселенной в форме “луча творения”. Все в этой Вселенной материально, Абсолютное – тоже материально, как Земля, Луна и человек. Однако материальность Абсолютного – это материальность иного порядка, нежели материальность “всех миров”, а материальность “всех миров” – иного порядка, нежели материальность “всех солнц” и т. д. Разные степени, или порядки материальности зависят от свойств и качеств энергии, проявляющейся в данном пункте. Таким образом, вместо одной материи имеется семь родов материи (как и вместо одного типа человека существует семь типов людей). Все роды материи не отделены друг от друга подобно слоям, но перемешаны и взаимопроникают в друг друга. Гурджиев не сводит высшие духовные планы к плоскому материальному уровню, а напротив, играя на предрассудках времени, расширяет понятие материи вплоть до включения в него самого Творца всего материального.

Здесь еще раз Гурджиев, чуткий к идейным тенденциям своей эпохи, совершает терминологическую регрессию, предлагая понятия, которые ожидали от него его современники, и поймав их на ожиданном стереотипе, смело ведет их в противоположную от стереотипа сторону.

Следующее понятие, о котором пойдет речь, также взято Гурджиевым из непосредственного обихода века “ужасающей механизации”.

Человек-машина

Вот отрывок из разговоров Гурджиева с Успенским, имевшего место в 1915 году:

“Однажды в Москве я беседовал с Гурджиевым. Я рассказывал о Лондоне, где мне случалось остановиться на короткое время, об ужасающей механизации, которая в крупных городах все возрастает.

– Люди превращаются в машины, – говорил я. – Несомненно, иногда они становятся совершенными машинами.

– Люди – это машины, а от машин нельзя ожидать ничего, кроме механического действия, – был ответ Гурджиева.

– Это означает, по-вашему, что человек не ответственен за свои действия? – спросил я.

– Человек (он подчеркнул это слово) ответственен. А машина — нет”.

Гурджиев постепенно вводил своих собеседников в новый идейный контекст и новую терминологию. Для его петербургских последователей его слова помимо обычного значения несли в себе иной новый смысл, движение к которому нужно было начинать с разъяснения значения обычных слов.

В частности, в приведенном разговоре, оттолкнувшись от шаблонного замечания Успенского об уродующем влиянии механизации современной жизни на человека, Гурджиев с помощью испытанного приема терминологической регрессии сделал шаг в сторону своей коронной идеи: человек – это утраченная ступень, на которую нужно возвратиться для того, чтобы было возможно его дальнейшее движение. Человек ответственен за свои действия, но это не относится к современному человеку, в котором нет единства, сознания и автономной воли и который представляет собой набор автоматизмов.

Главное заблуждение современного человека, утверждал Гурджиев, это его уверенность в том, что он может что-то делать. Люди думают, что они могут что-то делать, и первый вопрос, который они задают – это вопрос о том, что же им делать. Но в действительности никто ничего не делает и никто ничего не может делать. Человек не действует, не думает, не любит, не желает, не ненавидит. Гурджиев любил повторять: все, что происходит с человеком, все, что сделано им, все, что исходит от него, – все это случается с ним. И случается точно так же, как идет дождь после изменений в верхних слоях атмосферы или в стелющихся над землей облаках, как тает снег, когда на него падают лучи солнца, как ветром поднимается пыль. В истории все случается, все происходит по закону случая: народные движения, войны и революции, смены правительств – все это случается, и случается точно так же, как случается в жизни индивидов, когда человек рождается, живет, умирает, строит дома, пишет книги – не так, как он хочет, а так, как случается.

Гурджиев не уставал повторять: современный человек – это машина. Все его дела, поступки, слова, мысли, чувства, убеждения, мнения и привычки – результат внешних влияний, внешних впечатлений. Современный человек не в состоянии произвести ни одной мысли, ни одного действия. Такой человек не может что-то открыть, что-то придумать. Современный человек припечатал, заклеймил это позорное состояние своего духа в созданной им теории релятивизма. Ни у человека, ни у мира нет никакой самоценности – все существует относительно чего-то другого. Но это самая неприятная вещь, какую только можно сказать людям. Она неприятна и оскорбительна потому, что это истина, а истину никто – особенно современный человек – не желает знать.

Говоря эти суровые истины о человеке – слепом участнике мировых войн и революций, Гурджиев помогал ему избавиться от иллюзии о себе как якобы сознательно и творчески организующем личную и общественную жизнь. Главный фокус метафоры “человек-машина” заключается в том, что человеком распоряжаются внешние обстоятельства, закон случая. Чтобы быть хозяином самого себя, чтобы владеть собой, нужна “серьезная работа”, нужны серьезные знания и новые навыки. “Я люблю тех, кто любит работу”, – любил повторять Гурджиев.

Фрагментарность учения Гурджиева

Перед нами восемь фрагментов учения Гурджиева, как они были представлены им в 1910–1920-х и 1930-х годах – каждый в его собственной формулировке или же в максимальном приближении к его терминологии, к его манере изложения. Фрагменты эти касаются разных сторон учения, тем не менее они – части единого целого с одной внутренне связанной и глубоко согласованной системой интерпретации реальности, которую можно освоить, овладев предварительно новым необходимым для этого языком.

Подзаголовок книги Успенского “В поисках чудесного” “Фрагменты неизвестного учения” подчеркивает фрагментарность полученных им от Гурджиева знаний. Это можно объяснить – и часто объясняют – либо фрагментарностью открывшегося перед Гурджиевым знания, либо недоверием учителя к своему ученику, к его способности адекватно воспринять какие-то аспекты учения. Надо сказать, что ни Гурджиев, ни кто-либо из его последователей и позднейших исследователей не пытались представить его учение как сбалансированную и законченную систему. Может создаться впечатление, что в намерение Гурджиева не входило создавать универсальное учение “обо всем”. Хотя уже в названии первой из своих книг “Все и вся”, в которой многое спрятано за иронией, Гурджиев тем не менее сделал заявку на обладание такого рода всеобъемлющим знанием. Безусловно главный акцент был сделан им на том, что учение должно вести к “пробуждению” или, по крайней мере, способствовать пониманию “работы человеческой машины и отдельных ее частей” и “работы космоса”, а не удовлетворять требованиям и критериям системной теории, а тем более – чье-либо скучающее интеллектуальное любопытство. В качестве основополагающих элементов своего учения Гурджиев выделил закон трех, закон октав, знание “интервалов” и умение создавать необходимые добавочные “толчки”. Все эти новые понятия его ученикам еще предстояло освоить.

Говоря о фрагментарности дошедшего до нас учения Гурджиева, надо отметить, что фрагментарный характер вообще типичен для “трансформационных” учений, к которым в первую очередь принадлежат учение Иисуса и учение Будды. Некоторые из этих учений, попав позже в фокус теоретических усилий поколений последователей, со временем обретают универсальный и относительно завершенный характер, другие же – такие как, например, учение Пифагора или Аполлония Тианского, так и остаются фрагментарными. Не исключено, что учение Гурджиева находится сегодня в самом начале процесса систематизации, и труды Успенского, Мориса Николла, Родни Колина, и Джона Беннетта, – это только первые попытки взглянуть на это учение как на целое, однако до завершения этого процесса еще очень далеко.

Гурджиев сам также не представил свое учение ни в одной из своих работ как единое целое, горячо протестуя против всевозможных попыток сведения его учения к отдельным его частям. В своей последней книге “Жизнь реальна только когда ‘я есть’” он жалуется на односторонность восприятия его идей в разных странах (“кусок здесь, кусок там”), перечисляет эти “куски” информации, которые раскрывают “только один частный вопрос из бесчисленного количества вопросов”[464]. Так, в России, по мнению Гурджиева, у одной части его последователей кристаллизовалась идея, “что общее бытие человека состоит из трех независимо сформированных и воспитанных частей, и на одном этом они основали предполагаемую истину моих идей”, в то время как другая часть его последователей восприняла идею, “что человек, никогда не работавший намеренно над своим совершенствованием, лишен не только души, но также и духа”. “Люди из Германии… больше всего полюбили идею придания составу своей крови способности удовлетворять все потребности физического тела и одновременно с этим содействовать кристаллизации и совершенствованию астрального тела”. Англичане из всей совокупности теоретической информации, полученной ими от Гурджиева, “помешались”, используя его выражение, на требовании: “помни себя”. “Люди, живущие в современной северной Греции, предпочли и сделали центром тяжести своего интереса… так называемый “закон семи” и “три аспекта” каждого явления”. Что касается американцев, то, по утверждению Гурджиева, их idee fix также основана на отдельных фрагментах, касающихся вопроса “самонаблюдения”, которые они выбрали в качестве “единственной главной части из двадцати четырех уже упоминавшихся мной частей, составляющих всю совокупность информации, теоретически объясняющей все мои идеи”[465].

Отсылка Гурджиева к двадцати четырем “уже упоминавшимся” частям учения, без уточнения, где и когда была сделана им эта предварительная систематизация и где и в какой связи они упоминались, дает тем не менее некоторую подсказку будущему систематику – в частности, свидетельство об ограниченном количестве главных кусков, или частей, составляющих ядро “всей совокупности” гурджиевского учения.