История Киева. Киев литовско-польский

Можно считать, что Курбский, как противник Грозного, возводит напраслину. Но вот свидетельство летописца: в тринадцать лет Иван вынес свой первый смертный приговор, приказав казнить главу боярской «партии» князя Андрея Шуйского, а спустя два года – вырезать язык одному из придворных «за невежливое слово».

Историки утверждают, что к совершеннолетию у Ивана смягчился нрав. Приписывают это благотворному влиянию митрополита Макария, а позднее руководителям «Избранной Рады» священнику Сильвестру и окольничему Алексею Адашеву. Иван якобы произнес проникновенную речь о том, что хочет принять царский титул, а затем и жениться. 16 января 1547 года в Успенском соборе Иван был торжественно «венчан на царство», а спустя месяц женился. Правда, готовясь к свадьбе, решил напоследок немного повеселиться: во время летнего похода к Коломне (1546) он устроил какие-то древние, еще языческие забавы, вроде «игры в покойника». Псевдомертвец лежит в избе, его отпевают самой отборной руганью, по окончании которой девок заставляют поцелуями прощаться с «покойником», которого изображал сам великий князь. Во время этого «похода» как-то невзначай были казнены три боярина.

Между тем уже началась подготовка к свадьбе. Последнее мероприятие проводилось согласно уже существующей практике «выбора невест». В «города» были отправлены служилые люди и дьяки, которым предстояло, согласно царскому указу, «смотрети у вас дочерей девок, нам невест». Однако дороги были дальними, и Иван, не дожидаясь всех итогов смотра, сыграл свадьбу с Анастасией Захарьиной-Юрьевой, дочерью покойного окольничего Романа Юрьевича, представителя московской боярской семьи.

О царице Анастасии с легкой руки Н. М. Карамзина господствовало мнение как о добром гении царя. Лишь она якобы могла обуздать бурную натуру царя и действовала на него благотворно. Но стоило царице умереть (1560), как Иван «преложи кротость на лютость» и из «доброго» покорителя Казани и Астрахани превратился в «злого» творца опричнины. Карамзин писал об Иване и Анастасии, опираясь на свидетельство англичанина Джерома Горсея, впервые побывавшего в Москве в 1573 году. Он общался с Грозным, но об Анастасии знал только понаслышке. Горсей пишет: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и внимательной, что ее почитали и любили и боялись все подчиненные. Он был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом, в результате он с помощью своих храбрых князей, священнослужителей и совета сбросил ярмо дани, тяготившей его предшественников под властью Скифского Царя Крыма, завоевал царство и царей Казани и Астрахани…» У Горсея хватает ошибок, это свойственно всем приезжим.

Более прав в оценке этого брака академик С. Б. Веселовский: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». В первом браке Ивана на долю Анастасии выпала роль трепетной лани. А Иван был конем, да еще каким: при жизни Анастасии он был плохо обузданным конем, а после ее смерти и вовсе разнуздался». Природные добродетели Анастасии вовсе не способствовали смягчению буйного нрава ее супруга. И доказательства этому мы находим в источниках. Не говоря уже о массовых пытках, которым подверг Иван псковичей-челобитчиков в июне 1547 года, есть достаточно других свидетельств проявления его необузданного характера. Правда, они косвенные, но вполне убедительные. Царь решил избавиться от жены и свалить вину на Сильвестра и Адашева, с которыми вступил в конфликт вскоре после начала Ливонской войны. Однако более правдоподобной представляется версия о том, что царица стала жертвой каких-то дворцовых, чисто «бабских» интриг. Именно так погибла и первая жена Ивана III – княгиня Мария Борисовна.

Согласно официальной летописи, царь на похоронах супруги горько плакал и переживал, так что его пришлось водить под руки. Однако поговаривали, что скорбь была недолгой: «Умершей убо царице Анастасии царь начат яр быти и прелюбодействен зело». Следующая свадьба царя состоялась через год. На Кавказе московские посланники сосватали Грозному дочь кабардинского князя-валия Темрюка Гошаней, которую и привезли в Москву. Царь «смотрел ее и полюбил». Кабардинку окрестили под именем Марии, а венчание состоялось 21 августа 1561 года, но она прожила недолго. Лишенная тепла и солнца родного Кавказа, она умерла через 8 лет. Вопреки некоторым сообщениям, утверждавшим, что царь отравил Марию, царица, как показывают исследования ученых, умерла своей смертью.

Этот брак пришелся на самую страшную эпоху правления Грозного – время опричнины (1565–1572). Широко известны жестокие нравы опричного монастыря в Александровой слободе, где многочасовые церковные службы перемежались столь же длительными пытками и разгульными пирами. Зная о гомосексуальных наклонностях царя, можно предполагать, что они проявлялись в этом сугубо мужском окружении. И действительно, в первом послании к Грозному Курбский обвинял ближайших советников государя в том, что они поощряют кровавую вакханалию террора, да еще к тому же царя «подвижут на Афродитския дела и детьми своими паче Кроновых жрецов действуют».

Касательно «афродитских дел» все понятно – речь шла о разврате. Упоминание о Кроносе (Хроносе) метило в одного из руководителей опричнины и ближайшего советника царя Алексея Даниловича Басманова. Известно, что его сын Федор был любовником Ивана Грозного. Курбский обвинял Басманова, что тот, подобно жрецам Кроноса, сжиравшего своих детей, пожертвовал сыном для удовлетворения царской похоти. Справедливость этого предположения подтверждают свидетельства иностранцев, бывавших в Московии в то время. Померанский шляхтич Альбрехт Шлихтинг, находившийся в московском плену, писал, что князь Дмитрий Овчинин «попрекнул его (Федора Басманова. – В. К.) нечестным деянием, которое тот обычно творил с тираном». Басманов нажаловался царю, и тот приказал казнить Овчинина. Об этом же свидетельствует и Штаден. Упоминая о казни Басмановых он пишет: «Алексей Басманов и его сын Федор, с которым великий князь обычно предавался разврату, были убиты».

Это, впрочем, не мешало царю предаваться и блуду традиционной ориентации. Свидетельств этому достаточно много. Курбский свидетельствует: «И девиц, глаголют, чистых четы собирающее, за соболю их подводами волочащее и нещадно чистоту их растлевающее, не удовлетворился своими пятьма или шестьма женами». Немецкий дворянин Альберт Шлихтинг писал: «У этого тирана есть много тайных доносчиков, которые доносят, если женщина худо говорит о великом князе тиране. Он тотчас велит всех хватать и приводить к себе даже из спальни мужей; приведенных, если понравятся, удерживает у себя, пока хочет; если же не понравится, то велит своим стрельцам насиловать ее у себя на глазах… Когда он опустошал владения воеводы Ивана Петровича, то в лагере у него были отборнейшие женщины выдающейся красоты, в количестве 50, которые передвигались на носилках… Этими женщинами он злоупотреблял для своей похоти. Которая ему нравилась, ту он удерживал, а которая переставала нравиться, ту приказывал бросить в реку».

О разврате в Александровой слободе повествует Пискаревский летописец в рассказе о свадьбе княжича Василия Владимировича Старицкого, племянника Грозного: «а свадьба была в Слободе с великим срамом и с поруганием. А выслал ее (невесту. – В.К.) за заставу в одной сорочке, и она ходила по деревням; нихто не смеет пустити и тако скончалася». Дьяк Иван Тимофеев в рассказе о погроме дворца князя Владимира Старицкого писал: «А всех рабов его дома, кроме доносчиков, предал различным мукам, всячески бесстыдно надругавшись над женским полом. Так как это благочестивым царям творить несвойственно, то и здесь говорить нельзя о том, что неподобает; поэтому и я не смею дерзкими словами раскрыть весь стыд его венца и рассказал кратко прикрытыми словами».

При этом, как известно, с 1570 года царь официально женился еще четыре раза и имел длительную связь с Василисой Мелентьевой, вдовой дьяка, с которой не был обвенчан. На этом Грозный не собирался останавливаться и, состоя в браке с Марией Нагой, матерью царевича Дмитрия Угличского, сватался к родственнице английской королевы Елизаветы I Марии Гастингс. Эти переговоры прервались кончиной царя.

Итак, перед нами вырисовывается ужасный облик «грозного» царя-сластолюбца, бывшего к тому же еще и патологическим изувером. Всё это, конечно, важно для понимания личности и эпохи Грозного. Но не столько само по себе, а для сравнения нравственного облика царя с той ролью, которую он исполнял. В своих литературных сочинениях, являющихся продуктом эпохи, Грозный представлял себя высшим судьей и наставником всех христиан, морализировал и неоднократно утверждал, что получает Божественное покровительство и помощь. Как сочетались в Грозном столь низкий моральный облик и столь высокая самооценка – загадка для историков и психологов.

Сам царь на упреки Курбского отвечал: «Вси есмы человецы». В ответ на пассаж о Кроносовых жрецах Грозный выдвигал и вовсе абсурдный аргумент: «Толко бы вы у меня не отняли юницы моея, ино и Кроновы жертвы не было». Иначе говоря, если бы злые бояре не «счаровали» Анастасию, царь не стал бы искать развлечений с Басмановым и ему подобными. Вероятно, Грозный считал, что ему, ввиду его особого положения – единственного истинно христианского государя – можно творить что угодно. Как это похоже на оправдания многих бывших правителей, отстраненных от власти…

Распутство подорвало здоровье Грозного. Джером Горсей свидетельствует: «У царя стали страшно распухать половые органы – признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет; он сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни». В последние годы жизни царь страдал венерическими заболеваниями, о чем свидетельствует и наличие солей ртути (впрочем, недостаточное для смертельной дозы), обнаруженных в его костях при антропологическом исследовании. Как известно, ртуть входила в состав лекарств, употреблявшихся в Средневековье для лечения сифилиса и гонореи. Изнемогая от болезней, царь остался верен своему похотливому нраву. Незадолго до смерти он пытался изнасиловать невестку – царевну Ирину, жену своего сына Федора. Ее спасло то, что на громкие крики Ирины сбежались слуги. В отместку царь приказал убить всех, кто помешал ему, а от Федора требовал бросить жену. Но царевич остался тверд, да и его отец недолго прожил после этого. 18 марта 1584 года он умер, причем историки не исключают, что смерть царя ускорил заговор, одним из участников которого называют Бориса Годунова, брата Ирины.

Киев и его обитатели

Ходыки и другие «недобрые молодцы»

Первым, кто серьезно стал заниматься литовским периодом Киева, был В. Б. Антонович. Он подверг критике большой отрывок из «Хроники Быховца», где подробно описывается сражение Гедимина под Киевом. А его серьезное историческое исследование «Киевские войты Ходыки» я постараюсь вкратце пересказать, так как этот «эпизод из истории городского самоуправления в Киеве в XVI – XVII ст.» рассказывает о жизни города после получения Магдебургского права. Торговля оживилась, капиталы умножились, многие мещанские семьи разбогатели, стали переходить в другие сословия – земянское, а после 1569 года и в шляхетское. Нередко для того чтобы стать членом зарождающейся городской аристократии, приходилось отказываться от норм христианской морали, проявлять алчность, лживость и продажность. Антонович рассказывает о знатной мещанской семье Ходыки, составившей в Киеве колоссальное для того времени состояние и выдвинувшей из своей среды трех киевских войтов.

В начале XVI века среди бояр, приписанных к мозырскому замку, жила семья Кобызевичей. Их предок Кобыз был среди татарских пленников, поселенных Витовтом в окрестностях Мозыря. Его потомки несли военную службу и одаривались за это землей. Когда семья разбогатела, то один из ее представителей – Иван – отправился в Киев, оставив землю старшему брату Федору. Спустя 30 лет он собрал приличное состояние и оставил его, вместе с усадьбой на Боричевом Току, сыну Устину, принявшему новую фамилию Фиц. Он был райцем и от города в аренде имел «местские корчмы», то есть городские шинки. Но в 1578 году Устин Фиц-Кобызевич умирает одиноким. А у его брата Федора было 8 сыновей, которые после его смерти и раздела имущества получили по 1 копе и 6,5 гроша денег, 1 серебряной ложке, 1 медному котлу, по 1 коню, 1 сабле, 1 седлу… Получив скудное наследство, молодые люди должны были дальше сами заботиться о своей судьбе. Трое из них – Василий, Федор и Иов – надумали попытать счастья в Киеве с помощью двоюродного брата Устина. Это была идея Василия, неразборчивого в средствах и мечтавшего добиться богатства и высокого положения. Он даже ограбил родного брата, оставшегося на родине. В Киеве трое братьев были радушно приняты бездетным Устином Фицем, который помог им устроиться. Василий стал изыскивать возможность быстрого обогащения. И случай подвернулся. С 1569 года на Руси несколько лет свирепствовал голод, вызванный войной с Московией. Началось «моровое поветрие» – чума. Зараза коснулась и Киева. Одним из пострадавших стало богатое семейство Митковичей, имевшее несколько «крамных комор» – лавок и складов сукна. На фамильной печати красовалась эмблема их торговли – два лежавших крестообразно «локтя» и буквы «Ф. М.» – как воспоминание о предке-основателе торговой фирмы Федоре Митковиче. В 1572-м от чумы за несколько дней умерли отец семейства Митка (Дмитрий) Богданович, мать, четыре дочери и сын, почти все слуги и челядники. Из многочисленных обитателей дома осталась девица Пося (Ефросинья) и ее младший брат Федор. Наш Василий, будучи приказчиком в фирме, не побоялся посещать дом, организовывая похороны. А когда магистрат пришел в себя от постигшего Киев мора и надумал взять опеку над детьми и имуществом Митковичей, Василий обвенчался с Посей. Новобрачный попросил магистрат разрешить ему опеку над малолетним Федором и его имуществом. Так ему удалось стать представителем одной из самых крупных торговых фирм Киева. Из распоряжения магистрата мы узнаем, что кличка пришедших братьев была Ходыка, поэтому опека вручается Василию Кобызевичу-Ходыке. В течение 11 лет Василий Ходыка безраздельно и успешно управлял имуществом покойного тестя, пока Федор не стал совершеннолетним и не потребовал отчета и возврата своего имущества. Но в магистрате и в суде у Василия было немало союзников, поэтому настоящий наследник удовлетворился половиной и написал расписку, что не будет требовать отчета и предъявлять претензии. Перечень доли Митковича дошел до наших дней: «Два дома: один на рынке и один на Болоню (Оболони), две крамных каморы на рынке, готовых денег 544 коп серебра, кубков позлотистых…»

А Василий Ходыка заседал в магистрате как «райца» и приобретал поземельную собственность, дававшую ему возможность стать шляхтичем. Большая часть городской коллегии с ним была связана родственными или коммерческими узами. Брат его Федор был женат на внучке войта Василия Черевчея. Среди райцев – Мартин Жолнер, женатый на сестре Ходыки, Федор, Гаврило Рай и Федор Левонович – родственники, но степень их родства не указана. Остальные члены магистрата или были в кумовстве или ходили в должниках, как бургомистр Стефан Крывкович. Поэтому время, последовавшее после унии, Василий использовал в своих целях и интересах, захватывая земли, часто с нарушением законов. Больше всего Василий мечтал о дворянстве. Он неведомыми путями заимел свидетельство литовского гетмана Григория Ходкевича о том, что «земянин господарский повету овручского, Василий Ходыка-Кобызевич, отбыл службу военную в два коня», а киевский магистрат засвидетельствовал достоверность этого документа. Через три года появился еще более важный документ – Василий предоставляет королевскую привилегию, гласившую по представлению гетмана Яна Замойского о том, что сейм признал «киевских жителей» Василия, Федора, Иова Ходык-Кобызевичей потомственными дворянами за услуги, оказанные ими при покойном короле Стефане Батории во время Московской войны, в которой они принимали будто бы участие за свой счет. Хотя братья в продолжение московской кампании 1579–1581 годов не отлучались из Киева, занимаясь торговлей, и документ, заявленный Ходыкой, был также весьма сомнительным, магистрат без всяких сомнений и его заверил.

Вскоре было куплено село Криничи «в четырех милях от замку киевского», и Василий стал прозываться Ходыка-Криницкий, а его дети стали дворянами Криницкими. Каким образом Василий приобретал Криничи по документам не проходит, а вот следующее приобретение – село Юревичи – весьма показательно и для нынешних времен. Село Юревичи принадлежало киевскому мещанину Ваську Крывковичу, но Ходыке уж очень хотелось завладеть им. Он затеял ссору, с толпой вооруженных слуг напал на дом Крывковича в Юревичах, занял его, а хозяина посадил в тюрьму, находившуюся при квартире киевского подвоеводия Яна Аксака. Все протесты Крывковича оставались тщетными, так как Аксак, подкупленный Василием, им не внимал. Крывкович обратился в трибунал, но Ходыка и там «позолотил» ручку, и трибунал принял сторону Ходыки – апелляция затянулась на десятки лет, пока утомленный и разоренный Крывкович не согласился на мировую. Юревичи по приговору Киевского земского суда признали потомственной собственностью Ходыки. Пока шла тяжба, он купил с. Шульжинцы в двух милях от Подола над Днепром и оттяпал часть земель, принадлежавших Кирилловскому монастырю: они были сопредельны с его приобретением.

Содеянное разожгло аппетит неугомонного райца Василия, и он решил провернуть более крупное дело. Такая возможность вскоре представилась. У разбогатевшего киевского мещанина из крещеных татар Андрея Кошколдовича, зятя войта Василия Черевчея, появились в собственности 2 местечка – Басань и Быков, да еще с 9 селами. А тут между тестем и зятем после покупки возник спор, и войт потребовал от родича возврата каких-то векселей, выданных за 11 лет до этого на имя киевского войта Семена Мелешкевича. По заявлению Черевчея, киевский магистрат снарядил для разбора комиссию райцев: Гаврила Рая, Леона Федоровича и… Василия Ходыки. Они прибыли к Кошколдовичу и потребовали документы, на основании которых он владеет местечками. Просмотрев документы, райцы спрятали их за пазуху и потребовали от него расчета с Черевчеем, а после отказа, избив хозяина, поволокли его в тюрьму, где он провел несколько месяцев. Кошколдович, выйдя из заточения, обратился к воеводе Острожскому, и по его ходатайству от короля прибыла специальная комиссия. Рассмотрев незаконные действия магистрата, присудили райцев к уплате 4 тыс. золотых штрафа за обиды Кошколдовичу. Воевода хотел приступить к взысканию, но… пострадавший отказался от получения причитающейся суммы. И тут выяснилось, что наш «герой» Василий припрятал в магистрате отнятые документы, приобрел у Черевчея права на векселя и к тому же стал родственником… Кошколдовича, так как женил своего брата Федора на его дочке Богдане. После обретения такого родства, опасаясь неуемной энергии Ходыки, обиженный передает ему все права на Басань, Быков и 9 сел. Вскоре Кошколдович умирает, и Василий предъявляет свои права на приобретенные имения. Вдова Пелагея Черевчеевна и дочь ее Богдана Ходыкова признали подлинность предъявленной им уступочной записи. Таким образом, Ходыка-Криницкий стал самым богатым шляхтичем-землевладельцем Киевского воеводства. После этого он переуступил место в магистрате своему брату Федору, сам же, проживая большей частью в Басани и Переяславе, занялся устройством и укрупнением своего имущества. Он переманивал крестьян из разных полесских имений, ведя нескончаемые тяжбы с их бывшими владельцами. Но новому, зарвавшемуся нуворишу всё было мало. Заметив, что Остерское староство врезается клином в его имение, он с вооруженным отрядом захватил местечко Девицу, избил, ограбил и выгнал старостинских слуг и урядников и присоединил местечко к своим владениям. В самом Киеве, кроме имеющихся трех зданий, Василий выстроил большой дом на улице, соединяющей рынок с Днепром, еще один в ограде замка. Сверх того он приобрел в разных частях города 10 дворов, на которых настроил «халуп для куничников», то есть наемных помещений, 6 сеножатий на «киевской Болоньи», несколько садов на Кудрявце и т. п. Заметили, что некоторые из наших современников, не уступают в алчности Ходыкам и ведут себя также?

Сомнительные обстоятельства приобретений басанских имений разожгли у соседей Василия зависть. Поэтому у него появилось несколько предприимчивых соперников. Одним из них оказался некий Юрий Половцев-Рожыновский, назвавшийся князем. За его спиной стоял давний друг Василия, подвоеводий Ян Аксак, такой же алчный тип, происходивший из захудалого земянского рода. В конце жизни он владел 4 местечками с замками и 15 селами в Киевском и Волынском воеводствах. В поисках большой выгоды юрист Аксак высматривал и отбирал сомнительные дела, проворачивая их по своему усмотрению. Зная приемы и юридические навыки своего бывшего клиента, Аксак ввязался в дело о незаконности приобретения им имений. Он нашел человека с именем, схожим с бывшим владельцем Басани. По совету Аксака, тот взломал двери каморы остерского старосты и украл документы, относящиеся к роду князей Половцев-Рожыновских. Теперь Аксак имел все основания выдавать своего протеже за настоящего сына Семена Яцковича Половца-Рожыновского. Затем они подали иск против остерского старосты и Василия Ходыки, требуя возвращения клиенту наследства упомянутого князя, и выиграли дело. По совету Аксака, вместо доказательств на спорные имения князь Острожский ударил по самому слабому месту проходимца – обвинил его в незаконности присвоения шляхетского звания. Ходыка предъявил документы, доказывающие дворянство от гетмана Ходкевича (1568) и короля Стефана Батория (1589), но, ввиду столь сильных противников, как Аксак и Острожский, он не показал сомнительные подлинники, а лишь копии, заверенные магистратом. Оригиналы де сгорели во время пожара.

Так прошло два года. Наконец стороны пошли на мировую: Василий продал Янушу свои права, получил 3 тыс. золотых, а имение пообещал освободить после окончательного расчета. Но тут в 1608-м умирает отец Януша Константин Острожский, и сыну не до переяславских поместий. Ходыка поступил как и следовало ожидать: задаток не вернул и до конца дней пользовался имениями. Умирая, в 1616 году он отказал свои земли сыну Федору, который подписывался лишь Криницким. Яблоко от яблони недалеко падает, поэтому Федор проявил еще более беспокойный нрав, и его имя фигурирует в тяжбах еще четверть века. А дальше? Началась война, и эти имения, как и сотни других, вошли в состав сотенных и полковых земель.

Теперь перескажу взятую у В. Антоновича историю другого брата Ходыки. На вполне резонный вопрос – зачем? – отвечу, что эта история иллюстрирует нравы и интересы киевлян.

Так что внимайте, а кому неинтересно, пропускайте эти странички, повествующие о нашей истории…

Когда Василий Ходыка завладел переяславскими имениями, он передал городскую торговлю брату Федору, уступавшему брату в способностях, но в подлости тот походил на него. Занимая должность райца, он мечтал об избрании его киевским войтом. С 1592 года этот пост занимал Яцко Балыка. Но с 1597-го, после принятия в Бресте унии, жизнь в Киеве, городе, наполненном православными святынями и храмами, стала неспокойной от яростной борьбы не столько за церкви, а сколько за умы людей. Католическая королевская власть старалась ущемить православных, а теперь после унии притеснения усилились. С 1597 года встречаем распоряжение об отъеме Киево-Печерской обители у ревностного поборника православия Никифора Тура, об отдаче монастырских земель в расположение униата-митрополита Михаила Рогозы и его преемника Ипатия Поция, о передаче всех киевских церквей униатам. Но местное духовенство не признало унии, и их решение дружно поддерживали обыватели. Пришлось антиправославным кругам искать хоть какую-то поддержку в городе. И они нашли ее среди городской аристократии, готовой служить каждому ради удовлетворения честолюбия и корыстолюбия. Главным избрали райца Федора Ходыку. Чтобы добиться власти, он сразу заявил о себе как о верном поборнике унии, стал подстрекать воеводу-католика захватить церкви и изгнать оттуда православных прихожан. Таким беспринципным людям, как Ходыки, смутное для страны время служило благодатным периодом для получения наживы.

Когда в Киевском воеводстве начались постоянные волнения как среди крестьян, так и среди казаков, то правительство перепугалось и направило туда воеводой энергичного полководца и опытного организатора Станислава Жолкевского. Федор сумел снискать его милость, выставляя своих конкурентов – войта Балыку и его окружение – людьми злонамеренными, ищущими популярности у городской черни. Было два вопроса, которые не решались магистратом и навлекали неудовольствие властей: это задержка с передачей церквей униатам и уклонение от расходов на возобновление укреплений киевского замка. Ввиду смутного положения в крае после восстания К. Коссинского, на сейме 1607 года постановили вновь отстроить и укрепить в Киеве замок, а воеводе поручили возложить расходы на жителей, главным образом на богатую городскую общину. Киевлянам это не понравилось, что возмутило Жолкевского. Поэтому воевода проникся симпатией к Ходыке и его сообщникам.

Надеялся на поддержку администратора и уполномоченный официал униатского митрополита Поция некто Антоний Грекович. Незадолго до этого он был замешан в каком-то позорном деле. От наказания спас и защитил Поций, а теперь поручил ему же отнять у православных церкви и монастыри. Столкнувшись с упорным сопротивлением духовенства и населения, Грекович успел, правда со сложностями, завладеть Выдубицким монастырем, и на этом его пагубная деятельность завершилась. И вот с назначением решительного Жолкевского униат решился на активные действия. В воскресенье, на первой неделе великого поста, в 1610 году, когда все приходские священники города собрались для совершения собором церковной службы в храме Св. Софии, туда явился с конвоем Грекович. Он предъявил грамоту Поция, назначавшую его митрополичьим наместником и, когда духовенство не согласилось с этим, просто выгнал их из храма, принял его и опечатал.

Среди выгнанных были войт Яцко Балыка, бурмистры Матвей Мачоха и Денис Мартынович, а также другие члены магистрата. Они с возмущением и угрозами удалились из церкви и заявили, что город не признает Грековича. Вечером толпа возмущенных горожан собралась у Выдубицкого монастыря. Один из казаков выстрелил из мушкета в наместника, но промахнулся. Еле-еле униат спасся в зарослях у Днепра. Духовенство, магистрат, православные миряне и казаки, проживающие в Киевском воеводстве, подали на Грековича жалобу в суд о насилии и буйстве в церкви. Со своей стороны Поций жаловался на духовенство и членов магистрата за самоуправство, подстрекательство к бунту и предъявлял письмо от казацкого атамана Григория Тискиневича, который угрожал Грековичу: «Онного расстригу, як пса убити». И начался долгий процесс, до конца которого не дожил Яцко Балыка. В 1613 году должность войта стала вакантной, и за нее в борьбу вступили две партии: большинство мещан выбрало сына предыдущего войта Дениса Балыку, но воевода не утвердил его, а назначил кандидата меньшинства – Ходыку. Пойдя наперекор большинству магистрата, Ходыка принял решение о постройке замка за городской счет, но представители цехов и городских корпораций отказались от участия в этом деле. Магистрат поддержал горожан, тем самым показав, что с новым войтом им не по пути.

После занятия униатами Св. Софии православные были лишены соборной церкви; желая восполнить эту потерю, магистрат решил возродить древнюю церковь Успения Пресвятой Богородицы, каменные развалины которой находились на рынке – в 1482-м ее сожгли татары. Магистрат, цехи, купцы, «посполитые» приняли участие в ее восстановлении: собрали деньги и усердно принялись за дело под руководством архитектора, итальянца Себастьяна Брачи, давно жившего в Киеве. Его дочь была замужем за Богданом – сыном Яцка Балыки, а ее брат был «дозорцем, упрошенный со всего места». Православным так хотелось иметь свой собор, что, начавшиеся 13 мая, строительство было закончено 1 октября 1613 года. Войт Ходыка совершенно устранился от общегородского дела и не переставал хлопотать о постройке замка. Лишь после трех лет усилий, благодаря беспрестанным настояниям воеводы сумел, наконец, начать. В 1616-м под его руководством принялись планировать гору Уздыхальницу, возвышающуюся над замком. Теперь ее остатки мы видим справа, когда спускаемся по Андреевскому спуску.

Вскоре Ходыка отказался от должности войта. В 1618 году Жолкевский стал канцлером, а вместо него воеводой более мягкий и снисходительный Фома Замойский. В том же году Киев взял под свое покровительство православный гетман – Петр Сагайдачный. Прошли новые выборы, и войтом стал Семен Мелешкевич. Вот тут место для Федора не нашлось, так как городом правил народ, представителем которого и был войт.

После смерти гетмана на православный народ началось давление со стороны правительства и клерикальных кругов. Тут и появляется Ходыка в прежней роли войта – пособника и рачителя правительственных забот о распространении унии. Имеется жалоба на киевских мещан войта Ходыки о том, что они уклоняются «прикладатися до муниции замка», то есть старая песня о главном – восстановление замка за счет киевлян. Отбирать церкви стало труднее. Благодаря Сагайдачному была восстановлена церковная иерархия и православие приобрело многочисленных и усердных защитников в лице усилившегося казачества. Опасность резких мер испытал на себе Грекович. В 1618 году он предъявил старую королевскую грамоту о подчинении Михайловского Золотоверхого монастыря униатскому митрополиту и собирался овладеть им насильно. Но 15 февраля был задержан на Зверинце казаками и «против Выдубицкого монастыря под лед посажен воды пити».

Опасаясь повторить судьбу Грековича, Ходыка медлил с исполнением возврата церквей униатам. Наконец представился, как ему показалось, удобный случай. В 1624-м в Киеве католики негодовали по случаю убийства в Витебске разозленными мещанами гонителя православия Иософата Кунцевича. В ответ правительство приняло репрессии против православия. Воспользовавшись этим, Федор Ходыка наконец-то решился передать церкви униатам. В сопровождении своих сторонников и священника Трехсвятительской церкви Ивана Юзефовича, ставшего униатом, отправился опечатывать церкви. Но напрасно, у киевлян страх перед правительственным наказанием, последовавшим после витебского события, оказался слабее их негодования. Свободолюбивые украинцы, преданные своей церкви, вступили в пререкания, а потом, войдя в раж, схватились за оружие. Священнику Юзефовичу отрубили голову, а Федор разделил участь Грековича – его тоже бросили в Днепр «воды пити».

После смерти Федора Ходыки осталось три сына: Иосиф, Иван и Андрей, продолжавшие в Киеве такую же антинародную политику, которую вел их отец. Они настолько прониклись польским, причем не столько внешне, в одежде, но и внутренне, что все документы, оставшиеся от них, написаны по-польски. Как некоторые аристократы и богатые купцы, которым было что терять, братья стали униатами и верными слугами польской администрации. Они вели тяжбу со своим двоюродным братом Федором Васильевичем Криницким, который их обокрал. В 1637 году Иосиф Ходыка занимал должность киевского войта, а брат Андрей был райцем. Через несколько лет Иосиф умирает, и войтом избирают Самуила Мехидовича, но ненадолго. После его смерти король Владислав IV утверждает 18.05.1644 войтом Андрея Ходыку.

Не мешает привести фрагмент указа: «Потверждаем Андрея Ходыку, сына славного Федора Ходыки, войта киевского добре нам и месту заслуженного мужа, который против бунтов казацких крепко стоял при достоинстве нашем господарском». Красноречиво окончание этого указа, где король поручает новому войту: «Бунтовщикам и шкодливым замишком в месте нашем Киеве вчасно забегати, и выкротных и непослушных в войтовскому присуду карати». Эту королевскую инструкцию Андрей усердно выполнял, преследуя сочувствующих казакам и мещан «зуфалых», то есть непокорных. Но их становилось все больше и больше, поэтому в начале 1649 года Андрей отказался от должности и письменно признал незаконными все свои действия в течение 4-летнего правления городом. Место войта занял Богдан Сомкович. После взятия города Яном Радзивиллом в 1651 году Ходыка появляется и пытается отомстить выступавшим против него, но не успевает достичь цели… Все Ходыки исчезли из города вместе с иноземным правительством, в угоду которому они попирали интересы своих сограждан. Имущество, нажитое нечестным путем всеми представителями семейства, рассеялось, как и имения, захваченные Криницкими.

Этот пространный рассказ пусть послужит «недобрым» молодцам, одержимым алчностью и угодничеством, уроком. Выступление против воли народа, вопреки его стремлениям и желаниям, всегда чревато – можно и «воды попити».

Речь Посполитая

Как Киев оказался под Польшей

Во всех путеводителях, изданных в России, постоянно повторяются замшелые тенденциозные выражения советского и имперского периода: «Киев захватили польские паны». Такова была логика советской историографии: если выполнено по приказу Москвы или Петербурга, то – освобождение, а если сделали литовцы, поляки, немцы – то захват, оккупация. Мне, историку, часто задают вопрос: почему литовские, а потом польские феодалы владели Киевом? Как это сказалось на его развитии? И как считать: в средние века феодализм был прогрессивной общественной формацией?

Не думаю, что для Украины Московия со своим азиатским правлением «грозных» или «кровавых» царей была бы лучше. Российская империя до 1861 года имела крепостных, причем этих рабов не привозили из Африки.

А Польша XVII века была самым демократическим политическим образованием Европы, что и погубило ее впоследствии. А разве в наше время все страны и их население доросли до демократии? В моей книге много критических высказываний против Московии и России. Но это касается только политико-административной стороны. Российская культура XVIII – XX веков сыграла большую роль в развитии духовности и интеллекта народа Украины, значительно бо́льшую, чем другие страны. Мой родной язык – русский и пишу я книги на этом языке. Я сформировался как украинский патриот, воспитанный на русской культуре. Мне претит сама суть российского империализма, неважно какого – царского или компартийного. От него всегда страдала любая интеллигенция: русская, украинская, еврейская, татарская… По И. Сталину, интеллигенция не класс, а прослойка (по-украински «прошарок»).

Были и другие страны, кроме Польши, которые не отказались от мысли оторвать куски пожирнее. Среди них – быстро развивающееся Московское царство, Крымское ханство, всячески поддерживаемое Оттоманской империей, которой на то время принадлежала не только вся Передняя Азия, но и Северная Африка, все Балканы, Румыния, Молдавия, почти вся Венгрия. За первые десятилетия нахождения в Речи Посполитой киевляне, как и все жители Украины, почувствовали позитивные сдвиги в своей жизни. Некоторые из них, в первую очередь украинская шляхта, даже пытались встать на защиту своих интересов, но с годами их запал стремительно уменьшался. Важно другое: расположенная ближе к Западной Европе Польша была значительно культурнее, чем Литва. Поэтому украинской знати, жившей в духовных традициях Киевской Руси, были предпочтительнее манеры и роскошь польских магнатов, высокий образовательный уровень школ и Краковского университета, начитанность священников и солидные библиотеки почти в каждом монастыре. Так, прельстившись чужой духовностью, они попали в паутину иезуитских патронов, теряя связь с верой отцов и дедов. Их можно понять, тогда православие переживало не лучшие времена. В Московии, в борьбе за власть, монастыри теряли свою привлекательность, а в Украине священники в силу бедности не могли научить грамоте своих детей, не было школ, где духовенство могло получить хоть какое-то образование. Поэтому магнаты и шляхта в Украине, постепенно отождествляя собственные желания с потребностью государства, готового идти им навстречу, менее охотно защищали местные национальные интересы. Общение украинцев с поляками, а посредством них и с Западной Европой, имело важное значение для эффективного экономического развития. Это обусловило организацию общества на западный манер. В украинской истории не было более сильного и позитивного влияния Запада на местную жизнь, чем во время господства литовцев и поляков.

Украинские земли составляли основную часть Речи Посполитой, ставшей самым большим государством Европы. Несмотря на приблизительность и условность подсчетов, из всего населения в 7,5 млн чел., православных (украинцев) было 2 млн, то есть 28 %. Самым малочисленным и отсталым воеводством было Киевское: площадь 117 тыс. км2, с численностью населения 234 тыс. и плотностью 2 чел. на км2. Для сравнения возьмем Галицкое воеводство: – 45 тыс. км2, 446 тыс., 10 чел. на км2. Малолюдность Киевского воеводства вполне обоснована. При литовцах, особенно в начале XV века, когда экспансия решительного князя Витовта достигла Черного моря, в степях начали строить крепости и укрепления вокруг поселений.

Еще ранее на Украине действовала система сословной организации общества, принятая в Киевской Руси. В отличие от классов, отображающих экономический статус определенных социальных групп, сословия возникали на основе определенных законом прав, привилегий и обязанностей. В начале правовые отличия между шляхтой (дворянством), духовенством и мещанами были размытыми, поэтому человек без особых трудностей переходил из одного сословия в другое. Но со временем размежевание между ними, особенно между шляхтой и другими сословиями, стало наследственным, поэтому переход в иное сословие мог состояться лишь в исключительном, четко оговоренном случае. Сословие в рассматриваемый период было значительнее важнее, чем вероисповедание и национальность, которая на то время еще и не сформировалась. Тогда говорили: «Какого вы роду, племени?», а не о 5-й графе, пункт «а». (Для молодых и тех, кто забыл старое: 5 графа – «национальность» – была важным определением для приема на работу, чтобы не дай Бог, в организацию не попали евреи. А они – «проныры», могли сменить национальность, тогда появилась буква «а», означавшая: «Какая национальность была раньше».)

В Украине в XIV – XV веках сформировалась шляхта, ее высокое положение обуславливалось «пролитой кровью» на военной службе королю или великому князю. При ВКЛ сердцевиной шляхетского сословия было от 20 до 30 княжеских или магнатских родов, происходивших от суверенных князей династий Рюриковичей и Гедиминовичей. Многие из этих родовитых семей находились на Волыни – твердыне украинской аристократии, где самыми богатыми были Острожские. Потом шли Сангушки, Чарторийские, Збаражские, Вишневецкие, Заславские и Четвертинские. Эти семейства занимали большинство высоких должностей в Литовском княжестве, а теперь остатки их суверенных прав заключались только в привилегии вести военные отряды под своими собственными знаменами и быть подсудными лишь великому князю.

Верхушка шляхты (впоследствии названная старшинами), насчитывающая несколько сотен семей в Украине, частично происходила из княжеских дружинников Руси, имела поместья в 10–15 сел и монополизировала местную власть. Но преобладающее большинство шляхтичей были бедными. Их семейного бюджета хватало лишь на то, чтобы оснастить и вооружить одного воина на коне. Звание шляхтича можно было получить за службу в кавалерии, при обороне замка и охране магната. Но жалования едва хватало, чтобы прокормить семью, а так как Речь Посполита перманентно сражалась, в военных особенно нуждались. И король, и магнаты сильно зависели от шляхты и не могли существовать друг без друга. В Польше шляхта, обладающая широкими правами, вплоть до «вето» на сеймах, была наиболее организованной и влиятельной. Она составляла около 8—10 % населения, при среднем показателе дворянства для Европы 1–2 %. Правда на Киевщине шляхты было всего 5 %. Вот почему Польша стала республикой. Не перестану отмечать, что среди всех стран мира именно в Речи Посполитой сложилась традиция народоуправления, так как 10 % населения вершили судьбу государства. О подобном не могут заявить более половины стран современной Европы. Нужно с этим согласиться. Даже при «всенародном строе» в СССР безраздельно правил 0,5–1 %!

Среди жителей в Киеве преобладали мещане. Вообще в Речи Посполитой городов было немного, и их обитатели-мещане были самым малочисленным слоем населения. Для привлечения жителей и роста населенных пунктов литовские князья, а потом польские короли давали крупным городам Магдебургское право, то есть самоопределение. Киев его получил в 1497 году, но предусмотренное этим правом равенство всех мещан перед законом не всегда выполнялось. В Киеве XVI века не было элитных семейств, которые в западных городах получили всю власть. Тут основную роль играли братчики, то есть члены братств и цеховых объединений, при этом не последнюю роль играли мелкие купцы и лавочники. Нельзя забывать и городских стражников. Люди, жившие вне городских укреплений и фактически лишенные прав, что было обусловлено их социальным положением, составляли большинство населения Киева. Горожане оставались пестрой этно-социальной группой (шляхтичи, урядники, немецкие ремесленники, греческие, московские, армянские, еврейские купцы). Жителями Киевского воеводства в основном были крестьяне, в городах они появлялись лишь на ярмарках, по бедности всё более отдаляясь от других социальных групп. Пограничный со Степью Киев был слабо защищен от набегов татар и волохов. Древние торговые пути, сделавшие город столицей Киевской Руси, были нарушены. Поэтому в нем проживало не более 3 тысяч жителей, размещавшихся на территории Подола: от нынешней Почтовой площади до Верхнего Вала.

Почувствовавшая свою незаменимость и силу в защите государства шляхта постепенно становилась все более влиятельной. Многие из шляхтичей, преуспев в хозяйственных делах в своих поместьях, не рвались принимать участие в войнах. Они использовали военную добычу для развития своего производства, а в конце XV – начале XVI веков захватили власть в местных воеводских сеймиках, а вскоре и в главном сейме Речи Посполитой, которому принадлежала высшая законодательная власть в стране. Теперь шляхта эффективнее, чем знать любой страны Европы, могла ограничивать прерогативы своих королей. В 1505 году контролируемый шляхтой сейм утвердил закон «Nihil novi», по которому королю воспрещалось издавать законы без согласования с их представителями. А в 1573 году, когда умер последний из династии Ягеллонов, шляхта получила право выбирать себе монархов и определять их прерогативы путем соглашения, что называлось «Pacta conventa». Ограничение королевской власти было лишь одной из задач шляхты. Она также активно боролась против магнатов, и в течение столетия шляхте удавалось ограничивать их доступ к государственным должностям и землям.

Важным объектом притязаний шляхты стали города, в том числе и Киев. В 1505 году большинство городов лишили права голоса в сейме. А через 60 лет шляхетский сейм запретил местным купцам ездить за границу за товаром. Поэтому чужестранцы торговали непосредственно со знатью. Для получения полных прав нужно было становиться католиком, но это позже, а вначале среди шляхты было немало протестантов или православных. Всегда важным был вопрос вероисповедания, тогда служивший синонимом культуры, особенно для украинцев. При отсутствии собственной государственности церковь служила им единым институтом проявления их самобытности. Но именно тогда, когда возникла необходимость в сильной церкви, наступили времена безысходности и упадка. Литовские князья и польские короли покровительствовали и управляли церковными делами и сами назначали православных епископов и даже митрополита, что имело катастрофические последствия и подорвало авторитет православной церкви. В таких условиях культурное влияние православия становилось все более ограниченным. Школы, как наиболее привлекательные учреждения церкви, приходили в упадок. Малограмотные учителя мало чему могли научить, в отличие от иезуитов, проводивших обучение на высоком уровне. Все великие люди XVI – XVII веков первоначальное образование получали у иезуитов. Да что там говорить, родись А. С. Пушкин на пару лет раньше, обучался бы у иезуитов, имевших свою школу в Санкт-Петербурге. Но как раз ко времени его обучения открылся Царскосельский лицей. Завоевание турками Константинополя в 1453 году углубило интеллектуальный и культурный застой, лишило православие передового и вдохновляющего образа. Потеряв внешние и внутренние стимулы, православная культура скатилась в обрядовость, ограниченность и упадок.

В это же время поляки переживали период культурного подъема. Мощные всплески творческой энергии с Запада, где процветало Возрождение, будили новое мышление. Распространению прогрессивных идей благоприятствовали выпускники Ягеллонского университета в Кракове и польские студенты университетов Италии и Германии. Среди них попадались, правда, в меньшинстве, и украинцы. Так, например выше упомянутый Юрий Котермак из Дрогобыча, который стал ректором университета. В начале XVI века в Польше насчитывалось более 20 типографий и более трех тысяч парафиальных школ. Реформацию, влияние которой стало заметным в Речи Посполитой в середине XVI века, сформировали потоки творческого пробуждения и развития. Своих последователей среди 1/3 шляхты нашел кальвинизм – течение протестантизма, где важная роль в управлении церкви отводилась мирянам. Радикальное течение протестантизма – социнианство (название получило по имени Фауста Социна), которое не принимало догмат о Троице и проповедовало пацифизм, возникло и было распространено в Речи Посполитой. Социниане создавали небольшие, но влиятельные парафии по всей стране и даже в окрестностях Киева. Они имели свою высшую школу в Гоще (Волынь), где обучался царевич Димитрий. Несмотря на острые конфликты, которые возникали на религиозной почве в XVI веке, Речь Посполита, в отличие от большинства европейских стран, оставалась оазисом религиозной терпимости. И эта демократия получала защиту от шляхты – нерушимость прав, предусматривающих уважение религиозных взглядов, пусть даже не принятых большинством окружающих. Политическое благополучие и прогрессивное развитие общества погубила католическая реакция, начавшаяся в конце XVI века. Восстание Богдана Хмельницкого стало ее результатом. Здесь четко просматривалась злая воля иезуитов – ударной силы контрреформации, появившейся в 1564 году в Польше. Объединив в своих рядах преданных, хорошо образованных и умных членов, этому дисциплинированному религиозному ордену удалось вернуть в лоно католицизма немало «заблудшей паствы». Образовав на территории Речи Посполитой целую сеть блистательных коллегий, в том числе и в Киеве, иезуиты воспитывали молодежь, в первую очередь, из протестантских и православных семей. Постепенно религиозная терпимость сменилась фанатичным и воинствующим католицизмом. Украинские аристократы стали массово отрекаться от веры отцов, принимали католичество, а с ним и польский язык и культуру. В 1610 году в полном скорби трактате «Тренос, или Плач по Святой Восточной церкви» ведущий публицист Милетий Смотрицкий оплакивал Русь, потерявшую свои знатнейшие роды: «Где теперь бесценные диаманты православной короны, прославленные роды руських князей, как Слуцкие, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Сангушки, Чарторийские, Пронские, Ружинские, Соломирецкие, Головчинские, Лукомские, Пузыны и другие, которым нет числа? Где теперь те, которые окружали их… благородные, прославленные, отважные, сильные и древние дома руського народа, что на весь мир славился престижем, могуществом и отвагою?» За этим риторическим замечанием стоял общеизвестный факт перехода всех этих магнатских родов в лагерь католиков.

* * *

Знаменательно, что через Киев проходили все паломнические маршруты в Иерусалим, на Святую землю. Так и должно было происходить, так как все православные святыни находились в Святом городе над Днепром. Вот и первоначальную подготовку люди должны были проходить в нем. Посетив «Иерусалим земли Русской», так в своем рескрипте назвал Киев император Александр II в 1856 году, паломники отправлялись на Святую Землю.

«Хожения в Святую Землю» были популярны необычайно. Их пересказывали и переписывали, каждый переписчик хотел добавить свое, сокровенное. Бывали случаи, когда индивидуум не совершал далекого путешествия, но для привлечения к себе внимания брал наиболее любимые отрывки, добавлял свое и производил на окружающих ошеломляющее впечатление. Сегодня не составляет труда отличить оригинал от фальсифиций. Так, «Путник о граде Иерусалиме», составленный неизвестным галицким паломником где-то между 1597–1607 годом, обнаруженный и опубликованный в Львове в 1872 году А. С. Петрушевичем, при детальном рассмотрении специалистами оказался очень похож на текст греческого проскинитария.

В 1652 году через Венецию в Иерусалим отправился один из богатейших волынских магнатов, князь Николай Христофорович Радзивилл, более известный под многозначительным именем Сиротка. Он оставил довольно «живое» описание своего вояжа, ставшее одним из популярных литературных памятников. Нельзя не упомянуть знаменитого паломника XVII века, архидиакона Чудовского монастыря и приближенного Московского патриарха Арсения Суханова. По просьбе последнего Суханов выполнял дипломатические и более деликатные поручения среди украинских казаков, у Богдана Хмельницкого и вообще на Украине. Побывав в Киеве и потом в Иерусалиме, он так вдохновился, что решил нечто подобное создать под Москвой. Согласно его описанию Святого города был построен Новый Иерусалим на подмосковной речке Истре.

Особняком стоит путешествие 1697 года студента Киево-Могилянской академии, где чуть ли не читался курс об Иерусалиме, иеромонаха черниговского Елецкого монастыря Тарасия Каплонского.

Сигизмунд I Старый: король по воле случая

24 января 1507 года, в краковском кафедральном соборе, в Вавеле, королевская корона украсила чело Сигизмунда Ягеллончика, внука Владислава Ягайло. Вероятно, никто из присутствующих на этой священной церемонии и в мыслях не мог предположить, что после скоропостижной смерти своих старших братьев Яна I Ольбрахта и Александра I Ягеллончика этот, уже немолодой по тогдашним меркам 40-летний мужчина, будет восседать на престоле Речи Посполитой еще целых четыре десятилетия. И мог ли вообще кто-либо предположить, что пятый по счету сын Казимира VI Ягеллона станет королем Польши? Скорее всего нет.

Когда Казимир VI, «отец королей польских», обеспечил в 1447 году своему старшему отпрыску, Владиславу II, чешскую корону св. Вацлава, он, безусловно, планировал усадить на королевские троны каждого из своих старших сыновей. Польская и литовская короны уже имелись в его распоряжении. Вопрос о венгерском троне, после смерти Матея I Корвина, Ягеллон также считал решенным. Корона Речи Посполитой, по его мнению, должна была принадлежать второму сыну – Казимиру Ягеллончику Младшему. Венгерская корона св. Стефана – Яну Ольбрахту. На троне Великого княжества Литовского должен был воцариться Александр. Фредерик получил богословское образование и готовился занять пост епископа краковского, архиепископа гнезненского, а впоследствии – примаса Польши и Литвы. И только самый младший из внуков Ягайло, Сигизмунд, оставался без приданого…

Но свои коррективы в планы Казимира VI внесла сама жизнь. Казимир Младший, как полагается – самый талантливый и мудрый из всех Ягеллончиков – скончался еще при жизни отца. Ян Ольбрахт «проиграл» венгерский трон Владиславу II Чешскому, после чего отец решил отдать ему корону Польши. Александр, впрочем, еще оставался в Литве, а Сигизмунд – «на бобах». Вот тогда-то Ян Ольбрахт, будучи уже королем Речи Посполитой, решил назначить своего младшего братца владыкой земель молдавских, но военный поход, известный под названием «Буковинская кампания» (1497) окончился полным фиаско.

После внезапной кончины Яна Ольбрахта польская корона по праву наследия перешла в руки Александра I. А что же Сигизмунд? А ничего. Оставшись несолоно хлебавши, он решает уехать из Кракова и отправляется к своему давнишнему приятелю, королю Богемии и Венгрии Владиславу II. Тот предложил Сигизмунду принять во владения Шленск и Лужице, и Сигизмунд согласился. Королевич Сигизмунд (надо отдать ему должное) проявил себя как мудрый и расчетливый правитель и, в принципе, был достаточно доволен своей жизнью.

Король Александр I скоропостижно скончался в 1506 году. Фредерик, обладая церковным саном, не мог претендовать на престол. У польско-литовской короны осталась всего одна надежда – Сигизмунд. Так Сигизмунд Ягеллончик, пятый по счету сын Казимира VI, по воле случая воцарился одновременно на двух тронах – в Кракове и в Вильно. Случайно. Но следует уточнить, что ни одно решение, принятое Сигизмундом за 40 лет его правления, случайным не оказалось. В историю он вошел под именем Сигизмунда I Старого, не столько в связи с почтенным возрастом, сколь для отличия от сына – Сигизмунда II Августа.

Правление Сигизмунда Старого, политику которого удачно продолжил его сын, стало для польско-литовского государства настоящим «золотым веком». Резко выросшая мощь государства в совокупности с динамичным развитием экономики и культуры, превратили средневековую Речь Посполиту в одну из самых блистательных стран Центральной Европы.

Именно благодатная эпоха Сигизмунда подарила миру выдающего ученого из Торуня – Николая Коперника. Мелодичный старопольский язык расцветал под пером Миколая Рея и Анджея Фрица Моджевского. Нежным сиянием восходила звезда Януша Кохановского. «Сарматская диета» получила внушительное продуктовое подспорье в виде «итальянских» овощей, привезенных в Польшу второй супругой Сигизмунда, королевой Боной Сфорцой, о которой расскажем отдельно. Массово перестраивались старые замки, возводились новые, появлялись великолепные резиденции. Сигизмунд Старый очень любил искусство и всячески поддерживал новых, талантливых художников и музыкантов. При нем необычайного размаха достигла церковная и органная музыка. Так что, если рассвет эпохи польского Возрождения выпал на царствование Яна I Ольбрахта, то «ударной синкопой» можно считать правление двух Сигизмундов.

Сигизмунд II Август. Худ. Лукас Кранах Младший

Четыре десятилетия правил Сигизмунд I Старый. Скончался он в 1548 году. Последние годы принесли Сигизмунду много неприятных событий. Королева Бона на деле оказалась особой крайне меркантильной. Польская шляхта при каждом удобном случае оглашала королю свои претензии и даже организовала знаменитое «куриное восстание»[17] под Львовом. Нервы и годы сделали свое. Сигизмунд I Старый, внук Владислава Ягайло, предпоследний представитель королевской династии Ягеллонов, покинул бренный мир. Его похоронили в Вавельской катедре. На троне остался его сын – Сигизмунд II Август.

Чтобы усилить свою власть, Сигизмунд начал ряд реформ, установив воинскую повинность, расширив правительственный аппарат, необходимый, чтобы управлять государством и финансировать армию. Поддержанный Боной Сфорцой, он начал скупать землю, чтобы увеличить королевское имущество.

* * *

Королева Бона Сфорца (1494–1557), миланская принцесса, в жилах которой текла кровь Медичи и Борджиа, в 1518 году стала супругой Сигизмунда I – короля Польского и главы Великого княжества Литовского.

Бона Сфорца является одной из интереснейших фигур в истории королевских домов Европы. О ней написаны книги, сняты фильмы, ее личность постоянно вызывает интерес историков. О ней до сих пор рассказывают страшные легенды: об отравлениях невесток, о гареме из молодых офицеров, о ваннах из крови девственниц… Но это больше из романтической литературы.

Бона была третьим ребенком миланского герцога Джано Галеаццо Сфорца и его супруги Изабеллы Арагонской. Ее отец умер при странных обстоятельствах в возрасте 25 лет за 3 месяца до ее рождения. Она была одной из самых красивых невест Европы. До замужества получила блестящее образование, знала право, географию, латынь, теологию, философию и математику. Дочь миланского герцога была прекрасной партией. Ее свадьба с овдовевшим королем Сигизмундом I состоялась 18 апреля 1518 года. Жениху на тот момент был уже 51 год, а невесте всего 24. У супругов родилось 6 детей, из которых двое были мальчиками. Четыре дочери Боны стали завидными европейскими невестами, а впоследствии: Изабелла – королевой Венгрии, Екатерина – королевой Швеции, София – великой герцогиней Брауншвейг-Вольфенбютельской, Анна – женой польского короля Стефана Батория.

Бона Сфорца была умна, энергична, фактически управляла страной, но у нее не получилось привлечь на свою сторону дворянство. В первую очередь, из-за ее желания – утвердить династию, когда королевская власть переходит от отца к сыну. Бона сумела добиться, чтобы их старший сын Сигизмунд Август (1520–1572) уже в 10-летнем возрасте стал соправителем своего отца. Она же устроила его первый брак с Елизаветой Австрийской, дочерью императора Фердинанда I. Но шляхта твердо держалась за свои привилегии, основной из которых было право самостоятельно выбирать правителей. Но не только политика интересовали Бону. Она способствовала развитию торговли, строила дороги и мосты, вводила земледелие в тех регионах государства, где издавна были только леса. В результате всех реформ королевы государство богатело, становилось мощнее, и это вызывало недовольство Габсбургов, ставших главным противниками королевы Боны.

Сигизмунд Август, став королем, постоянно сопротивлялся честолюбию матери. Бона Сфорца вынашивала планы объединения под своей властью, путем династических браков своих детей, едва ли не всей Европы. Этим планам мешал брак Сигизмунда Августа с Барбарой Радзивилл (1520–1551), заключенный по большой любви и втайне от матери, после смерти его первой жены Елизаветы Габсбург. В этой смерти подозревали Бону Сфорца, которой не угодила невестка, оказавшаяся бесплодной. Но никаких доказательств и прямых улик отравления не было. Выбором короля остались недовольны и магнаты. Барбара была вдовой, к тому же ее происхождение, по мнению польской аристократии, было недостаточно высоким. Однако Сигизмунд Август не внял ни матери, ни польскому сейму. В 1550 году Сигизмунд короновал свою жену.

Эту пару сейчас называют «белорусскими Ромео и Джульеттой». Главная резиденция Радзивиллов, где жила Барбара, находилась в Несвиже, что недалеко от Минска.

Через 5 месяцев после коронации новая королева тоже умерла при странных обстоятельствах. Именно Бону Сфорца обвиняли в убийстве красавицы Барбары Радзивилл, поговаривали об итальянских ядах, об отравленном яблоке. Якобы по рецепту Борджиа можно отравить половинку фрукта, и именно так была отравлена Барбара: одну половинку яблока съела Бона Сфорца, а вторую, отравленную, дала невестке. Сигизмунд II Август был уверен, что это мать отравила любимую жену. Третья супруга Сигизмунда Августа (сестра его первой жены), Екатерина Австрийская, тоже не родила ему детей, тяжело заболела и вернулась в Австрию.

Зигмунд Август и Барбара во дворце Радзивиллов в Вильно. Худ. Ян Матейко

Королеве Боне не удалось воплотить в жизнь свои планы. И когда она захотела из-за разногласий с сыном покинуть Польшу и уехать в свое родовое герцогство Бари, ей пришлось сначала официально отказаться от всего имущества, которое у нее имелось. Но все-таки Бона Сфорца покинула Польшу не нищей. Она надеялась прожить в Бари остаток своих дней в покое и полнейшем довольстве. Совсем отойти от дел ей всё же не удалось. Она стала кредитором короля Испании Филиппа II Габсбурга. По одной из версий, чтобы не отдавать этот долг, он подкупил личного врача королевы Боны, чтобы тот отравил ее. Королева умерла 19 ноября 1557 года в своем княжестве Бари в Италии в возрасте 63 лет.

Бону Сфорца похоронили очень скромно. Любимый сын не простил мать даже после ее смерти. Он стал последним представителем династии Ягеллонов на троне Великого княжества Литовского и Королевства Польского. Позже дочь Боны Сфорца – Анна Ягеллонка, жена князя Стефана Батория, который в 1576 году стал королем Польши, заказала для матери богатое мраморное надгробие, сохранившееся до нашего времени, в итальянском городе Бари в базилике Святителя Николая.

* * *

Кременецкий замок был построен задолго до рождения Боны – жены польского короля Сигизмунда I, самой известной хозяйки замка. Существует мнение, что крепость возвели в VIII–IX веках.

В историю же твердыня вошла именно под именем польской королевы Боны Сфорца. В 1536 году король подарил ей Кременец и его окрестности. Бона сразу дала указание укрепить крепость – высокие замковые стены, три башни, казармы, хозяйственные сооружения и пороховницы. Управляя краем через своих старост, Бона ввела систему непосильных денежных и натуральных налогов, истязая народ с жестокостью чужестранки. А уезжая в Италию после смерти мужа, вывезла из Кременца 70(!) телег добра.

Местная шляхта, относившаяся к королеве весьма враждебно, распускала ужасные слухи о ней. Говорят, что королева Бона стремилась к вечной юности и красоте, а так как волшебных кремов и пластической хирургии в те времена еще не было, то использовала Бона Сфорца кровь невинных девушек. Их бросали на острые колья решетки-перекрытия в одной из башен Кременецкого замка, а ярусом ниже королева принимала кровавый душ…

Существует также легенда о мосте из волос, по которому Бона попадала в замок. Есть предание, которое гласит, что хозяйка замка и сегодня скрывается в колодце подземного дворца и на Пасху выходит из подземелья, держа во рту золотые ключи от тайной казны, которая полна золота.

Сейчас Замковая гора – туристический объект Кременецкого государственно-исторического архитектурного заповедника, причем билеты для посещения руин замка не нужны. Тысячи людей приезжают сюда, чтобы полюбоваться крепостными стенами и великолепной панорамой города, которая открывается с горы. Готическая арка въездных ворот ведет в замковый двор. Когда-то здесь возвышалась местная телевизионная башня, а сейчас только руины крепостных стен виднеются над Кременцем.

Нострадамус о Киеве, Украине и о нас с вами

Хочу отметить, что все предсказания известного и часто упоминаемого в последнее время великого ученого эпохи Возрождения можно толковать по-разному и привязывать к разным случаям. Попробуем перейти к анализу событий, происходящих в марте, определим влияние этого месяца на судьбы нашего города и страны в прошлом – близком и далеком. Некоторые из событий предложу проанализировать самим читателям. Хочу сразу заявить, что этот материал был напечатан в газете «Кіевлянинъ» в феврале 2004 года. И кое в чем оказался верным.

Теперь несколько слов о самом ученом, который родился чуть более пяти столетий тому назад в семье придворного астролога Жана де Сен-Реми (из города Сен-Реми). Если бы Мишель де Нострдам, или Нострадамус, появился на свет на 2 года ранее, то ему бы сделали обрезание. Но он избежал этого, так как его родители крестились незадолго до его рождения. Поэтому Мишель родился в католической семье, до этого столетиями исповедовавшей иудаизм. Неоспорима заслуга его деда в том, что Мишель де Нострадамус стал человеком Ренессанса в полном смысле этого слова – разносторонним ученым со склонностью к мистике, исследователем, считавшем, что наука не имеет ограничений. Получив общее образование в Авиньоне, 18-летний юноша отправился в знаменитый университет в Монпелье, где за 3 года полностью овладел медицинской наукой. В отличие от своих коллег XVI века, оседлавших три кита врачевания – кровопускание, пиявки, клизмы, – молодой врач предпочитал фитотерапию и гигиену.

Это ему пригодилось, когда во Франции в 1525 году вспыхнула чума. С эпидемии началась всемирная слава Нострадамуса, отвергшего традиционные методы лечения и спасшего от полного вымирания население Нарбоны, Каркассона, Тулузы и Бордо. Профессора его университета, узнав о поразительных успехах молодого врача, незамедлительно вручили Нострадамусу докторский диплом.

Спаситель от чумы Нострадамус поселяется в Ажане, где женится, у него рождаются двое детей. Но судьба уготовила ему всего несколько лет семейного счастья – чума забирает всю его семью. Он потерял интерес к жизни, а жители города сразу разочаровались в его способностях врачевания, к тому же им очень заинтересовалась инквизиция. Она и вызывала Нострадамуса на собеседование в Тулузу. Доктор выезжает туда и… исчезает. Период с 1538-го по 1545 год – его называют «семилетней Одиссеей» – полон тайн и загадок. Ученый под вымышленным именем скитается по Европе, и мне хочется верить, что он побывал в Украине, в Киеве, тогда это были территории Великого княжества Литовского.

За годы пребывания в Карпатах Нострадамус полностью постиг тайны растений, а крепкое здоровье наших земляков на Подолии и Киевщине объяснял их привычкой следить за чистотой своего тела и рук, регулярным посещением бани. В Западной Европе уже тогда не было больших лесов, поэтому дров хватало лишь на приготовление пищи, их не тратили на нагрев воды для мытья тела. К тому же за вырубку чужого леса вешали. На земле, где не знали костров инквизиции, где свято берегли учения отцов и дедов, и открылся у Нострадамуса провидческий дар, поэтому у него много пророчеств о будущем нашей страны. Но об этом позднее.

Пробыв несколько лет на наших землях, развив свои познания и окрепнув духом после семейной трагедии, Нострадамус появляется в Марселе, чтобы оказать помощь в борьбе с очередной эпидемией страшной болезни. Он предвосхитил профилактические мероприятия позднего времени, с успехом применяя настойки изученных досконально цветов, трав и ягод. И снова, переезжая из города в город, он успешно борется с болезнями. С 1547 года и до самой смерти 17 июля 1566 года доктор Мишель живет в Салоне, небольшом городке на юге Франции. Слава его как астролога и врача растет с каждым днем, во втором браке у него рождаются три сына и три дочери.

Свою первую книгу «Пророчества Мишеля Нострадамуса» он издал в 1555 году. Предсказания были поданы в форме рифмованных катренов – четверостиший, сгруппированных в сотни, или центурии. Они написаны на разных языках и составлены без использования хронологии.

Король Генрих II и его жена Екатерина Медичи уговорили Нострадамуса приехать в Париж, где приняли его с неслыханными почестями. Ободренный этим приемом астролог опубликовал за 8 лет до своей смерти новое издание пророческих четверостиший, прибавив к ним 300 новых стихов. Смерть короля, предсказанная в одном из четверостиший, придала славе поэта новый ореол. На рыцарском турнире молодой граф Монтгомери нанес Генриху II такой сильный удар в грудь, что копье сломалось, и древко, попав в обзорное отверстие шлема, поразило короля в правый глаз. Через 10 дней наступила мучительная смерть. В напечатанном за год до события XXXV катрене «Пророчеств» народ прочитал:

Молодой лев победит старогоВ странном поединке в ратном поле.Проколет глаз сквозь золотую клетку;Из одного станут два, затем – мучительная смерть.