История Киева. Киев литовско-польский

– война, столь всеми прославляемая, ведется дармоедами, сводниками, ворами, убийцами, тупыми мужланами, нерасплатившимися должниками и тому подобными подонками общества, но отнюдь не просвещенными философами;

– воистину, два великих препятствия стоят на пути правильного понимания вещей: стыд, наполняющий душу, словно туман, и страх, который перед лицом опасности удерживает от смелых решений. Но глупость с удивительной легкостью гонит прочь и стыд и страх;

– потакать слабостям своих друзей, закрывать глаза на их недостатки, восхищаться их пороками, словно добродетелями – что может быть ближе к глупости;

– тем и отличен от дурня мудрец, что руководствуется разумом, а не чувствами.

Тут читатель вправе задать вопрос: в какие европейские дали в рассказе про Украину и Киев я забрался? Так хочу заметить, что наши земли были в составе Европы географически и духовно. И ниже приведенный материал свидетельствует об этом!

«Наші хлопці» на европейских землях

После упадка Галицко-Волынской державы литовские князья провозгласили себя наследниками Киевской Руси. В этом был определенный смысл, поскольку Великое княжество Литовское попало под значительно более высокое культурное и духовное влияние русинов, по сути став руським (украинским) государством. И если бы не экспансия поляков в XIV – XV веках, вполне возможно, что литвинов (литовцев) ждала судьба викингов Вильгельма I Завоевателя в Англии – полная ассимиляция. Повторюсь, уже из семи сыновей Гедимина большинство было православными. Выросшие в руських городах, женатые на русинках, они и сами идентифицировали себя как русинов. Второе же поколение Гедиминовичей было уже почти полностью руськое – из двенадцати сыновей Ольгерда десять были православными. Даже великий князь Литовский Ягайло, впоследствии первый король Речи Посполитой, был крещен в православную веру с именем Яков. Более того, он вынудил перейти в православие своего двоюродного брата, несмотря на то, что Витовт перед этим принял католицизм.

Руський язык стал официальным в великокняжеском государстве – языком княжеской канцелярии и правительственных указов. Ягайло до конца своей жизни вел корреспонденцию на руськом и после нескольких десятков лет пребывания на польском престоле! Восхищение руським искусством и культурой он перенес с собой в Краков, что привело к появлению здесь и в других польских городах многочисленных работ руських мастеров. Например, великий Витош Ствош и его знаменитый алтарь! И по сей день краковский Вавель и замок в Люблине украшают руськие часовни, построенные в те времена. При Свидригайло русины держали в своих руках все важнейшие города государства и в значительной степени вытеснили литвинов из придворного совета. Поэтому не удивительно, что в 1440 году в составе Великого княжества Литовского было восстановлено Киевское княжество с Олелько Владимировичем «на столе».

Описываемый период знаменуется отходом от византизма и, соответственно, греческого языка и культуры. Византия сдавала позиции культурной и влиятельной державы и вскоре перестала существовать. В Киеве со временем утрачивался интерес элиты к греческому Константинополю и ощущался рост внимания и тяга к латинской Европе. Вот и получилось: отсталость и мракобесие Московии, попавшей в «византийскую духовную клетку», где образование имели лишь единицы, обучавшиеся грамоте в монастырях, и жители Речи Посполитой, широко пользовавшиеся возможностью обучения в университетах латинской Европы.

Политическое возрождение Киевского княжества благоприятно повлияло на экономическое и культурное развитие его земель. Конец XV века можно считать началом возрождения духовной и литературной жизни в Украине. Это, прежде всего, проявилось в появлении целого ряда переводов различных книг богословского, морально-этического и естественнонаучного характера. Новый всплеск интереса к просвещению и науке требовал знаний. Хотя Украина всегда славилась высоким уровнем образования – по подсчетам польского исследователя культуры восточных славян Ванчуры в XIII веке только в Киеве и окрестностях было почти 200 школ. Вот и назрела неотложная необходимость в более высоком уровне знаний, который молодые украинцы могли получить только в европейских университетах, после «темной ночи Средневековья» ставших настоящими центрами научной мысли. Все студенты, когда-либо учившиеся в Ягеллонском университете, записаны в специальных книгах – метриках. Краков, который был тогда не только столицей Польши, но и одним из центров европейской культуры, имел постоянные и довольно крепкие связи с украинскими землями Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Можно сказать, что интеллектуальный уровень этого выдающегося учебного и научного центра довольно заметно сказывался на всей общественно-политической и культурной жизни Украины. Планируя открытие университета, король и благословивший это мероприятие Папа Римский ставили целью допустить к обучению и «студентов-схизматиков» (православных украинцев).

Кроме наших земляков там учились чехи, словаки, поляки, саксонцы, баварцы. Когда профессор теологии Ян Истнер закладывал фундаменты первых общежитий, для выходцев из Украины купил дом на улице Вишневой. Молодежь из Галичины и Волыни училась здесь со дня его основания, а студенты с Левобережной Украины и киевляне появились уже в первой половине XV века. В XV–XVII веках на кафедрах этого университета, как утверждают польские исследователи, было 13 профессоров из Украины, хотя, наверное, на самом деле этот список намного больше. Украинец Станислав из Нового Города несколько раз становился ректором. По подсчетам, сделанным на основе пересмотра студенческих списков и ректорского архива, со времени основания Ягеллонского университета в 1364 году и до середины XVII века в нем училось 1834 украинских студента. В университетских документах упоминается, что студентов-русинов (украинцев) в Кракове чрезвычайно много, что они прилежны и наиболее дисциплинированы, на удивление редко не выполняли устав учебного заведения. За два века (XV–XVII) в актах ректорского суда зарегистрировано всего восемь нарушений устава со стороны украинцев.

В аудиториях средневековых университетов украинская молодежь появилась почти сразу после их основания. В Сорбонне уже с 1357 года встречаются украинцы не только среди студентов, но и докторов наук – например, Петр Кордован или «Johannes de Ruthenia» (Иван из Рутении), получивший докторскую степень в 1391 году. В XV веке высшую научную степень этого французского заведения получили «Бенедикт Сервинус рутенской нации» и «Иван Тинкевич рутенской нации из Киева». С XVI века в списках студентов неоднократно можно встретить информацию «из Украины», хотя нацию и дальше называют «рутенской». В Сорбонне учился и Петр Могила. Многие украинцы учились и в английских университетах. Так Оксфорд закончили дети украинского шляхтича Немирича, а Кембридж – соратник Петра Могилы – Иннокентий Гизель. Учеба украинцев за границей была настолько массовой, что специально для них при университетах открывались общежития, например, при университете в Праге, заложенном королевой Ядвигой в 1397 году.

Многие украинцы учились и в немецких университетах – Гейдельбергском (украинские фамилии встречаются в списках студентов с 1386 года), Лейпцигском (украинцы начинают здесь массово учиться с середины XVI века), Геттингенском, Страсбургском, Грейфельдвальдском. Хорошо принимали украинских студентов в знаменитом Виттенбергском университете. Здесь получил основательное образование популярный в Европе писатель, публицист и оратор Станислав Ориховский. Одаренного пятнадцатилетнего юношу заметил сам Мартин Лютер, поселив его в собственном доме. Современники называли Станислава «рутенским Демосфеном» и относились к нему с особым уважением. Ориховский в течение всей жизни подчеркивал: «Я русин, горжусь этим и охотно говорю об этом везде». Много студентов училось в Венгрии, еще больше – в Вене, а Осип Федорович Звирака из Полтавы, в поисках источников образования заехал аж в Шотландию и там в Университете святого Андрея получил степень доктора медицинских наук. В Италии всегда училось много украинских студентов. По свидетельству польского исследователя Г. Берига в XVII веке только в Падуе было 1945 студентов из Украины, записанных в списки, а не записанных (внештатных) – 500. Украинские выпускники успешно оканчивали университеты и почти все возвращались на родину. Но были и те, кто, получив высокую научную степень, становились в своей альма-матер профессорами. Здесь получили известность украинские профессора Григорий Керницкий и Яков Севский. Василий Русянович (из Львова) был библиотекарем университета, а русин П. Бойм – проректором. Много студентов училось и в Риме, как Феофан Прокопович – один из основоположников украинской литературы и «архитектор» перестройки России – государства Петра I.

Еще раз подчеркну – в Европе нет ни одного университета, в котором не учились бы украинские студенты в XIV – XVIII веках. Многие из них заканчивали по два-три университета. Иеромонах Куприян учился в Падуе и Венеции, автор первой украинской грамматики Ушевич учился в Кракове и Париже, Алексей Сидорович совершенствовал знания в Лейдене (Голландия), Страсбурге и Париже, Мелетий Смотрицкий – в Лейпциге, Виттенберге, Нюрнберге, Юрий Немирич – в Лейдене, Оксфорде и Париже… Если продолжить этот список, он получится очень длинным и подтвердит, как украинская молодежь стремилась к знаниям. Среди многочисленных выпускников-украинцев европейских университетов заметно выделяется личность Юрия Михайловича Котермака – талантливого ученого, деятеля образования, поэта, первого украинского автора печатной книги, ректора Болонского университета, которого и сегодня весьма почитают в Италии. В истории этого университета он остался под именем Джорджо да Леополи, то есть Юрий из Львова, а в отечественную историю вошел под именем Юрия Дрогобыча.

Юрий Дрогобыч

Будущий ученый родился в 1450 году в семье обедневшего шляхтича в старинном галицком городе Дрогобыче, название которого позже взял как фамилию. Начальное образование Юрий получил в Дрогобыче и Львове, а для продолжения обучения 19-летний юноша поехал в Краков. Первый сохранившийся документ о Юрии Дрогобыче – запись 1469 года в книге готовившихся сдавать экзамены на факультете свободных искусств. Еще до начала своего обучения в Краковском университете молодой украинец имел достойное образование. Поэтому в 1471 году он получает научную степень бакалавра, а через пару лет становится магистром. Это свидетельствует о его незаурядных способностях и большом упорстве в преодолении трудностей, ведь завершала курс обучения и получала научные звания лишь небольшая часть спудеев. Бакалаврами в 1470/1471 учебном году стали 66 студентов, а степень магистра получили в 1472/1473 учебном году только девять из них. Молодой украинец для продолжения учебы уехал в Италию, в знаменитый Болонский университет. Это учебное заведение слыло «матерью наук», поскольку было основано в 1119 году на базе Школы свободных искусств, которая существовала с 826 года. Здесь было хорошо поставлено изучение астрономии, математики, медицинских и юридических наук. Слава о Болонье как о городе со светским, «республиканским университетом» ширилась по всей Европе. Кстати, именно под влиянием гуманистических идей, распространявшихся в университете, в Болонье впервые на европейском континенте было отменено крепостничество.

Жизнь украинцев на чужбине не отличалась легкостью, 6 февраля 1478 года Юрий Дрогобыч писал в письме краковскому знакомому Николаю Чепелю: «Мне суждено быть бедным, постоянно в заботах и нищете. Небольшой ежедневный заработок достается ценой постоянного труда и огромных усилий… Много мог бы я постичь в науке, если бы не должен был беспокоиться о самом насущном». Но материальные препятствия не помешали украинцу заслужить европейскую славу. Ведь известно – если человек талантлив, ему не обязательно помогать – в отличие от бездарности он пробьется сам. Поэтому в 1476 году Юрий Дрогобыч получил степень доктора свободных искусств. В списках лекторов Болонского университета отмечается, что в течение пяти лет (1478—82) он читал здесь лекции по астрономии. О высокой оценке его квалификации свидетельствует двойная плата – двести лир вместо обычных ста. Одновременно с преподаванием астрономии украинец продолжал изучать медицину. Поэтому вскоре Юрий получил звание доктора медицины, став первым известным нам доктором медицины – украинцем.

Получив должность профессора Болонского университета, Юрий из Дрогобыча не мог остаться в стороне от научных течений, получивших всеобщее признание в этой высшей школе. Он поддерживал связи с наиболее выдающимися учеными – известными философами, медиками и астрономами Джироламо Манфредо и Джованни Гарцони, оказавшими на него большое влияние. Круг знакомств Юрия Дрогобыча значительно расширился, когда в 1481 году он занял должность ректора. Тогда ему исполнился только 31 год! Юрий следил за соблюдением университетских уставов, готовил с профессорами расписание лекций, заполнял вакансии, устанавливал порядок оплаты труда профессоров, контролировал их работу, распределял лектуры и организовывал диспуты. К тому же он имел гражданскую и уголовную юрисдикцию над всеми лицами, зависимыми от университета. В Болонском университете преподаватели астрологии и астрономии (тогда эти науки еще не различались) должны были ежегодно составлять прогностик и календарь-альманах о движении планет. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что в эпоху Возрождения интерес к астрологии значительно усилился. Это было вызвано тем, что ренессансная культура ориентировалась на абсолютизацию индивида с его сугубо личными переживаниями о собственной судьбе. Здесь и приходила на помощь астрология, претендовавшая на прогнозирование и осмысление всех перипетий человеческой жизни. Она ставила судьбу человека в зависимость от природных явлений больше, чем от Божьего промысла. Этим объясняется тот факт, что такие выдающиеся мыслители эпохи Возрождения и Нового времени, как Джордано Бруно, Джироламо Кардано, Френсис Бэкон, Иоганн Кеплер и другие интересовались этой наукой. Некоторое время она преподавалась и в Острожской академии. Время сохранило в парижских библиотеках копии двух астрологических трактатов Дрогобыча, а в Баварской государственной библиотеке (Мюнхен) – его прогноз на 1478 год. В этих трудах проявилось основательное знание Юрием античной и средневековой литературы. По всей вероятности, ученый подготовил больше трудов, но, к сожалению, они утрачены. Дрогобыч был весьма известен среди специалистов своими произведениями. Книги Юрия переписывали и использовали авторитетные европейские ученые того времени, в частности Гартман Шедель, автор знаменитой «Всемирной хроники» (1493), Иоганн Глогер и другие.

О высоком авторитете Юрия Дрогобыча как ученого говорит тот факт, что он долгое время служил частным астрологом маркиза Монтарату в городе Касале, а также находился в Фессаре при дворе герцога Эрколе д’Эсте. Следующие несколько лет по приглашению известных аристократических семей, в качестве одного из ведущих астрологов того времени, он побывал во многих городах Италии, а впоследствии переехал в Краков, где стал профессором медицины и астрономии Ягеллонского университета. Тут доктор Юрий Дрогобыч продолжает научную работу. Из-под его пера появляется трактат о затмениях Солнца и Луны, который хранится в Парижской Национальной библиотеке, одновременно ученый занимается медицинской практикой. В годы своего правления король Казимеж (Казимир) Ягеллончик назначил Юрия Дрогобыча своим лейб-медиком. Им он оставался и при дворе короля Яна Ольбрахта. Королевский врач читал лекции студентам Ягеллонского университета по астрологии и медицине. В 1492 году Юрий был избран деканом медицинского факультета этого университета. Дрогобыч проводил также так называемые ресумпции – оплачиваемые студентами занятия, на которых с целью подготовки к экзаменам повторялся и глубже изучался под руководством преподавателя пройденный на лекциях материал. Ресумпции проходили не в университете, а в студенческих общежитиях. Преподаватели-гуманисты пользовались этой формой обучения, чтобы, избежав контроля университетских властей, толковать античных авторов в вольном стиле.

В Кракове он знакомится с украинцами, преподававшими в университете. Особенно хорошие отношения были у Юрия с православным князем Андреем Свирским – доктором философии. Вообще украинская политическая элита в те годы славилась своей образованностью. К примеру, руководитель украинского освободительного движения конца XIV века, князь Михаил Глинский, в молодости уехал в Европу, где получил прекрасное военное образование, долго находился при дворе императора Максимилиана, потом служил при дворе саксонского курфюрста Альбрехта, с которым воевал во Фризии, побывал в Италии и Испании. А прославившийся походами на Московию украинский князь Христофор Збаражский закончил Падуанский университет.

Знаменательно, что среди студентов Юрия Дрогобыча был молодой Николай Коперник. Возможно, именно он заронил первое зерно идеи гелиоцентрического строения планетарной системы в душу будущего автора трактата «О вращении небесных сфер». Интересная историческая параллель – на Волыни и Галичине конца XVI – начала XVII века среди ученической молодежи бытовало выражение: «Поеду учиться туда, где вздержано Солнце, а пущена Земля». Эта сентенция является кратким, по-народному сформированным изложением гелиоцентрической системы Коперника. Раньше считали, что Солнце вращается вокруг Земли, а теперь его «остановили» и Землю пустили вокруг него. Считается, что эту систему у нас распространили и популяризировали наши земляки, которые в Падуанском университете слушали лекции самого Галилео Галилея. В то время там учились будущий ректор Острожской академии грек Кирилл Лукарис и тонкий знаток языков и переводчик Куприян из Острога, а также ученый – поборник православия Никифор.

Сохранились документы, в которых профессора Юрия Дрогобыча титулуют поро́хом села Холодная Вода вблизи Львова. Дело в том, что большинство профессоров Краковского университета получало вознаграждение в форме церковных бенефиций. Такие бенефиции сводились к праву на прибыли с различных церковных должностей, преимущественно каноников и поро́хов прибыльных приходов. Получив от совета профессоров участок земли, Юрий Дрогобыч построил дом, который после его смерти стал своеобразным общежитием для преподавателей медицины.

Постоянно проживая в Кракове, доктор довольно часто бывал во Львове. Есть косвенные свидетельства, что в последний период своей жизни он поддерживал связи с родным городом. Тогдашняя европейская культура, без сомнения, оказала большое влияние на его духовный рост, но формирование мировоззренческих концепций Юрия Дрогобыча нельзя полностью отрывать и от его родины. Здесь он родился, рос, здесь проявился интерес к знаниям и образованию, здесь были заложены основы тех его взглядов и предпочтений, которые впоследствии повлияли на выбор профессии – астронома и медика. Так, 30 мая 1491 года ученый выступал в качестве свидетеля в Львовском консисторском суде с членами совета города Дрогобыча.

Юрий был одним из инициаторов печати первых книг на руськом языке в типографии краковского мещанина Швайпольта (Святополка) Фиоля – «Триодь Посная», «Триодь Цветная», «Осьмогласник», «Часословец». Особенно интересна последняя книга, она, как уже упоминалось, написана на близком к украинскому языку. Исследователи староукраинской литературы утверждают, что корректорами и редакторами книг Фиоля были Юрий Дрогобыч и украинский латиноязычный поэт Павел Русин из Кросна – воспитатель целой плеяды польских поэтов, которого современники называли «украшением руських мужей и гордостью земель сурмацких».

7 февраля 1483 года из римской типографии Эухариуса Зильбера вышла в свет книга «Прогностическая оценка текущего 1483 года магистра Юрия Дрогобыча с Руси – доктора искусств и медицины Болонского университета». Само собой разумеется, этот труд написан на латыни – языке тогдашнего образования и науки. Это первая известная печатная книга автора родом с Украины, изданная, кстати, спустя всего несколько лет после изобретения печатного станка. Наряду с его рукописными произведениями этот трактат свидетельствует о контактах украинских земель с ведущими в то время центрами европейской науки и книжности. По содержанию и оформлению первая печатная книга, написанная нашим земляком, не уступает другим западноевропейским изданиям того времени.

Книга открывается стихотворным вступлением-посвящением Папе Сиксту IV, свидетельствующем о богатом литературном даровании Юрия. Стихотворение весьма интересно своей жанровой природой. Оно начинается обращением, которое должно было бы быть началом оды. Но на самом деле это медитация с научным содержанием. Автор говорит, что ум и талант способны отвратить удары судьбы, которые предвещают звезды. Юрий Дрогобыч отмечает, что «Богом называться достоин тот, кто власть над разумом имеет». И эти слова Юрий Дрогобыч осмелился сказать, обращаясь к Папе Римскому! Видение будущего должно служить людям – это одна из ведущих идей трактата. Каждая строка стихотворения имеет лаконичную, почти афористическую форму с четко выраженным содержанием. Афористическое, стихотворной формы предисловие представляет собой один из самых первых образцов латиноязычного стихосложения славянских авторов. Поэтому Юрий Дрогобыч вошел в историю не только как автор первой печатной книги, написанной украинцем, но и как первый латиноязычный поэт восточно-европейского славянства.

По форме и содержанию книга является астрологическим календарем, где на основе анализа взаимного расположения небесных светил и оценки различных небесных явлений сделаны предвидения. «Прогностик» является важным источником для характеристики круга интересов Дрогобыча. Кроме традиционных астрологических построений в трактате есть сведения из разных естественных наук. В частности, определено с точностью до часов и минут время двух предстоящих лунных затмений и фаз луны на протяжении всего года, представлены определенные указания о движении планет, приводятся также сведения из метеорологии (прогноз погоды на весь год).

Юрий сообщает об определенных им координатах таких городов, как Вильнюс (Вильно), Дрогобыч, Львов, ряда городов Италии и Германии, проявляя глубокие знания географии всей Европы, упоминая кроме этого Дамаск, Персию и Малую Азию. «Прогностик» в некоторой степени знакомил европейского читателя со странами Восточной Европы. В разделе «О положении Польши» он подчеркивает, что Львов и Дрогобыч принадлежат не Польше, а Руси, под которой понимает «Руськое Королевство» – бывшие владения галицко-волынского короля Данилы. Такая характеристика тогдашней политической карты Восточной Европы свидетельствует, что за границей Юрий стремился представлять именно Русь, под которой понимал, в первую очередь, Галичину. Трактат свидетельствует о знакомстве Дрогобыча с произведениями Аристотеля и Птолемея, но чаще всегов в нем встречаются ссылки на труды Аль-Бумазара – арабского астронома, жившего в 885–886 годах в Багдаде. Сегодня экземпляры этой книги хранятся в библиотеке знаменитой семьи Чарторыйских в Кракове и в библиотеке Мюнхенского университета.

Умер Юрий Дрогобыч 4 февраля 1494 года в Кракове, где с почестями и был похоронен. В Холмском рукописном сборнике, созданном в конце XVII века учеными Острожской академии, помещены фрагменты, переведенные с латиноязычных трудов Юрия Дрогобыча. Научное наследие выдающегося гуманиста пересекло границы и достигло родины, в известной степени поспособствовав ее духовному развитию.

Подробно рассказываю о Юрии Дрогобыче и других украинских ученых еще и потому, что, когда читаешь популярную литературу о периоде Литовско-Руського государства, создается обманчивое впечатление, что кроме «казаков-разбойников» и сельских дьячков замечательных личностей на Украине не было!

С упадком украинской княжеской традиции роль национальной элиты перешла к казацкой верхушке, также имевшей чрезвычайно высокий уровень образования. Предслав Лянцкоронский, который вместе с Остафием Дашковичем считается одним из основателей казацкого движения, характеризовался современниками как «лицар, вишколений у рицарській штуці Європи». В книге «Sarmatiae Bellatores», изданной в 1631 году, о нем написано: «пройдя целую Европу, побывал также в Иерусалиме и других варварских странах, изучая боевое искусство европейских и азиатских полководцев». Товарищ и сподвижник гетмана Петра Сагайдачного, архимандрит Трахтемировского монастыря – военного и официального центра казаков – Иезекииль Курцевич – воспитанник университета Падуи. Знаменитый сподвижник Богдана Хмельницкого, легендарный полковник Морозенко (помните: «…Морозе, Морозенку, славний ти козаче, за тобою, Морозенко, вся Вкраїна плаче…») тоже закончил эту твердыню знаний. Максим Кривонис (есть предположение, что он по происхождению голландец) учился в Лейденском университете. Вообще, почти вся старшина Богдана Хмельницкого, который и сам восемь лет учился в иезуитской коллегии, где «был особенно ловок в поэтике и риторике», имела если не университетское, то хотя бы приличное образование. Такой уровень образования казацкой верхушки просто поражает, куда там московским боярам!

К политическим событиям этого периода мы еще вернемся. Читатель, наверное, устал от военно-династических пертурбаций, поэтому немного отвлечемся на духовно-культурное описание того времени. Находясь под Литвой, Киев сохранял свой харизматичный статус «первого среди всех городов и краев», – считал в середине XVI века Михалон Литвин. Такое же мнение о нашем городе повторил уже упомянутый Себастьян Клёнович в своем произведении «Roxolania»: «Знайте все люди, что Киев на Руси значит столько, сколько для всех христиан Рим древний когда-то».

Теперь подробно и о нем самом – первом, кто стал писать стихи о Киеве. Себастьян Фабиан Клёнович (ок. 1545, Калуш – 1602, Люблин) – польско-украинский поэт позднего Ренессанса. Родился в семье бургомистра. В юные годы переехал во Львов, затем учился в иезуитском коллегиуме в Калише. После окончания Краковской академии жил в Люблине, заведовал Академией в Замостье, был войтом и бургомистром в Люблине.

Писал по-латыни и по-польски. По-латыни гекзаметром написана «Roxolania» (1584) – описание Червонной Руси, а также «Victoria deorum» («Победа богов», 1587), на польский язык переведена самим Клёновичем. Его сатира не затрагивает серьезных вопросов жизни. Это довольно безобидные насмешки над недостатками обывателей, монахов и прочих персонажей. Однако ему приписывают и один памфлет на латинском языке «Первое выступление против иезуитов», изданный в конце XVI века. После этого он подвергся гонениям и был доведен до голодной смерти.

Основными мотивами творчества С. Кленовича были прославление родной земли, ее народа, чувство глубокого патриотизма и гражданского служения. Так, в поэме «Roxolania» он воспевает свою землю, природу с точки зрения «дома мужика русина», гордясь не только прошлым Украины, но и настоящим, посвящает целые страницы описанию ее флоры и фауны, плодородия. Характерно, что будучи католиком, Кленович не делает никаких упреков православию на фоне скептического отношения к церковным законникам, которые, выйдя из простолюдинов, забывают о своем происхождении. Более того, он восхваляет русинов за то, что они живут по законам родителей, верно их выполняют и, проживая в Польской державе, сохраняют свое русинское происхождение. Последнее свойственно и самому автору, который гордится, что он русин, восхваляет обычаи своего народа, среди которых называет свободу в выборе жены, побратимство. В «Roxolania» воспевается более десятка городов – Киев, Каменец, Кременец, Луцк, Замостье, Перемышль и другие, дается достаточно выразительная поэтическая характеристика каждого из них: Киев для русинов так же, как Рим для католиков; Львов – руського рода краса; Каменец – слава, стены, скала прочная; Перемышль – лучезарный город… Подчеркивая необходимость развития в Украине культуры, образования, Кленович мечтал о создании латиноязычного Парнаса, то есть ведущего центра латиноязычной поэзии. Ниже привожу отрывок из «Roxolania»:

Києве славний, могутня столице князів древньоруських,Безліч ти бачиш іще пам’яток старовини:Скрізь на левадах тут видно каміння зруйнованих мурів,Залишки давніх руїн травами вже поросли.Дехто гадає, що тут слід шукати фрігійськую Трою,Та, як на мене, пустий звук – оця видумка їх.Де оті ріки сьогодні, які б фарбували так вовну,Як твоя, Ксанфе, колись чиста вода для пиття?Ну ж, покажи Сімоентові води та Iди джерела,Саме отам, біля них, древняя Троя була.Ти на плечах своїх, Києве, видержав орди татарські,Відсіч не раз ти давав скиту, що луком гордивсь.Часто ще й зараз на мури твої вороги нападають,Нині гасають кругом орди на нивах твоїх.Знайте всі люди, що Київ на Чорній Русі важить стільки,Скільки для всіх християн Рим стародавній колись.Є на Русі в нас чимало чудес, є й у Києві славнім,Ними гордиться й усім радо покаже він їх.Глибоко там під землею побачиш великі печери,Знайдеш гробниці старі, в них древньоруських князів,Теж Лібітіна[13] останки героїв у них зберігаєТам, попід шаром найнижчим цих величезних печер.Жодна вже гниль, нам здається, не може їх тіл розложити,Довгі століття вони в трунах під склом вже лежать.Подив великий у всіх викликають підземні печери,Руки якого митця тут їх зробити могли?(перевод Виталия Маслюка)

Культурный расцвет Киева

Определенная политическая стабилизация, восстановление Киевского княжества в составе Великого княжества Литовского способствовали его экономическому и культурному развитию. Весьма характерным представляется своеобразная непоследовательность руських книжников в копировании ими византийского отношения к учености. У греков образование оценивалось как одно из наивысших достоинств человека и в духовном, и в бытовом отношении: идеальным властелином считался тот, кто покровительствовал ученым; образованность служила главной предпосылкой получения должности в государственных и церковных органах власти; для простолюдина она давала шанс повысить свой социальный статус и тому подобное. Отсутствие образования рассматривалось как существенный недостаток, даже как физическая неполноценность, а над людьми совсем малограмотными нещадно насмехались. Руськие книжники наследовали лишь «позитивную» часть этой модели. Мы довольно часто можем найти похвалы книжной учености и книгам, содержащим беседы пророков, евангельские апостольские поучения, жития святых отцов. При этом иронично-оскорбительных наскоков на необразованных людей не найдете. Скорее другое – пустозвонством и подозрительной гордыней казалось целенаправленное желание посвятить свою жизнь овладению знаний, выставления себя философом, поскольку благостному человеку достаточно полистать божественные писания, проще говоря – уметь читать. Эта специфическая «сдержанность амбиций» руськой учености, кроме причин мировоззрения, объясняется и языковым барьером. Роль греческого языка в стимулировании руськой культуры была намного меньше в сравнении с аналогичным влиянием латыни в римско-католическом христианском мире. Церковнославянская литургия, а также раннее появление переводной патристики и агиографии полностью удовлетворяли духовные потребности, не вызывали необходимости глубоких знаний греческого языка. Его не изучали в школах, поэтому руський читатель, даже философ и книжник не имел прямого контакта с греческой теологической, философской или политической мыслью. В феномене славянизации церковно-культурной сферы, безусловно, были и свои позитивные моменты – слово Божие и учительские наставления понимали все. С другой стороны, это консервировало изоляцию, замыкая Русь саму на себя. Не пользуясь греческим и латынью, руська культура очутилась отрезанной от обоих первоисточников – и собственно византийского, и римского, из которых вырастала письменная культура молодых варварских народов латинской Европы.

Особенно это проявилось во время правления князей Олельковичей. Тогда началось возрождение Киева, в нем активизировалась культурно-образовательная жизнь. В стенах Киево-Печерского монастыря были созданы выдающиеся памятники украинского книжного искусства – «Лествица» (1443), «Златоструй» (1474), осуществлены две редакции Киево-Печерского патерика (1460, 1462), ощутимо повлиявшего на дальнейшее развитие украинского и всего восточно-славянского писательства. Постепенно Киев снова стал центром рационалистическо-гуманистического движения, который охватил украинские и белорусские земли Великого княжества Литовского. В культурно-литературном обращении появилось немало переводных изданий, написанных языком, максимально приближенном к народной разговорной речи.

В общем количестве переводной литературы XV века в Киеве преобладали издания религиозно-богословского содержания. Среди них была не только каноническая, но и апокрифическая литература, а также переводы ветхозаветных книг, пророчеств Даниила и Еремии, книги «Руфь», «Есфирь» и другие. Библейские произведения переписывали не с традиционных церковных образцов, а со староеврейских оригиналов и других древних текстов. Это свидетельствовало об объединении в интеллектуальных кругах Киева второй половины XV века сил, близких по духу к гуманизму. В XV веке произошла своеобразная реформа письма с разделением в нем на устав и скоропись. Благодаря этому каждый, кто научился читать, открывал для себя предназначенные для светского чтения книги, представленные литературными изданиями морально-этического содержания, повестями-притчами. Наиболее заметные среди них первые отечественные редакции популярных еще в XIII–XIV веках литературных сборников «Измарагд», «Четьи», «Пчела», а также произведения Климента Смолятича, Кирилла Туровского, киевских митрополитов Илариона и Григория, письменные памятники периода Киевской Руси. Особенно популярными в то время были повести «Александрия», «Троянская история», «Сказание об Индийском царстве», «Житие Алексия, человека божия» и другие, которые содержанием и характером сюжетов приближаются к средневековым рыцарским романам с любовными интригами, культом чести, авантюрными приключениями. Их авторов захватывали подвиги, мужество и отвага героев, что продемонстрировало наработки нового ренессансного литературного вкуса.

В XV веке началось создание собственно философской литературы, что связывают с деятельностью Киевского научного кружка книжников 1540—1560-х годов, которых называли «ожидовили», «зжидовили». Название «ожидовили» обусловлено ролью, которую играло в политической и культурной жизни ремесленно-купеческих кругов киевское еврейство, имеющее на то время две довольно влиятельные культурные общины – раббанитов и караимов. Раббанитскую возглавлял талмудист, комментатор Писания, автор произведений «Лилия тайн» («Шушан Содот») и «Врата справедливости» («Шаарей Цэдек»), каббалист Моисей бен Яков Киевский (Изгой). Предполагают, что он был одним из советников князя Михаила Олельковича. В окружении князя был и выходец из Кафы, еврейский ученый, врач и астролог Захария Скара (Схария), которого историк Василий Татищев называл «иудей Схарина». Кружок интеллектуального киевского еврейства формировала ячейка книжников, которые переводили с еврейского языка библейскую литературу, произведения по логике, метафизике, естествознанию, поддерживали тесные связи с киевскими учеными. Его представители «были высокообразованными людьми, кроме еврейской, знали книжную и разговорный язык местного населения, которому назначали свои переводы» (Захария Скара).

Их стараниями были переведены также «Шестокрыл», написанный еврейским ученым Эммануэлем бар Якобом, и «Космография». Эти мировоззренческие работы составили основу философской литературы в Украине XV столетия. Логический трактат «Логика Авиасафа», переведенный в Киеве с еврейского языка в 1462 году, сохранился лишь в одном экземпляре, датированном 1483 годом. Его часто называют «Киевской логикой». Он является первой частью «Логики» из трактата арабского философа-мистика конца XI века аль-Газали «Самоопровержение философов», мистицизм которого основывался на определенном скептицизме в отношении возможностей человеческого познания. Переводчики взяли из трактата «Вступление в философию», в котором изложили философскую терминологию, элементы теоретико-познавательной логики и метафизики. Этот труд аль-Газали заинтересовал деятелей европейского Ренессанса, в результате чего книга была переведена на латынь в Венеции (1506). «Речь Моисея Египтянина» дошла до наших дней в шести экземплярах «Московской пропедевтики», или «Московский органон». По мнению исследователей, «Московский органон» был подготовлен в Киеве и входил в книгу «Логика Авиасафа», а позже вышел отдельным изданием. Он содержит введение, «Логический словарь» (в переводах назван «Словарь Моисея Египтянина», или «Речь Моисея Египтянина») еврейского ученого Моисея Маймонида (1135–1202), некоторые разделы второй части метафизической труда аль-Газали «Наставления философов» и небольшое послесловие.

«Киевские переводы логических трактатов во второй половине XV столетия, – отмечает исследователь И. В. Паславский, – уникальное явление для своего времени. Их появление – одна из первых попыток в европейской научной практике перевести логические труды на широкодоступный национальный язык». В частности, трактат Маймонида был издан в Европе на латыни лишь в начале XVI столетия (Базель, 1527; Венеция, 1550). «Аристотелю врата», или «Тайная тайных», энциклопедическая книга арабского происхождения, переведена с еврейского в сокращенной переработке. Она содержит систематическое изложение практических руководств, которые якобы Аристотель рекомендовал Александру Македонскому относительно поведения в семье и вне ее, в сфере государственной политики, личной гигиены. Эти советы он обосновывал занимательными научными данными из медицины и астрологии. После крестовых походов, благодаря еврейской и руськой версиям, труд распространился в западноевропейских и славянских странах. Перевод, осуществленный в Киеве с еврейского языка, получил широкое распространение в Украине, Литве, Москве… Во второй половине XV века книга вошла в рукописный сборник Михайловского Златоверхого монастыря под названием «Книга зовомая «Приточник»», скомпилированная неким Васко, писарем господина Николая Радзивилла» (1483). Списки этого произведения в XV веке были в Холме, Вильно и оттуда попали в Московию.

Особый подъем культуры и развитие книжности в Киеве во время правления князей Олельковичей не был отмечен российскими и советскими историками. Оно и понятно, так как это явление было чуждо и непривычно их классовым и идеологическим понятиям. И неважно, по каким причинам – по православным или партийным. А освещение в книге этой страницы прошлого моего города еще раз подчеркивает, что «белых пятен» немного! Их необходимо освещать. Спасибо вам, мои читатели, за интерес к истории развития духовности моей страны!

* * *

Не вызывает сомнений, что гордость за высокий уровень духовности Киева широко эксплуатировалась не только в религиозных, но и в политических целях. Например, в XVI веке, когда утверждение, что Киев – столица всей Руси, стало одним из ключевых моментов так называемой реституционной теории. С ее помощью было обосновано «воссоединение» руських воеводств Литовского государства с Короной Польской на Люблинском сейме 1569 года.

Начиная с 1470 года Киев находился под контролем воевод, имевших резиденцию на Замковой горе. Там побывал венецианский посол Амброджио Контарини по пути из Люблина в Персию. В дневнике, опубликованном в Петербурге в 1836 году, мы читаем: «1 мая 1474 въехали мы в город Киев или Маграман, управляемый поляком по имени Мартин (Гаштольд), католического вероисповедания. Услышав от королевских проводников о моем прибытии, он немедленно повелел отвести мне квартиру, впрочем, довольно плохую, как и все тамошние жилища, и прислал большое количество припасов. Город Киев находится на границе Татарии. Сюда съезжается много купцов из Московии с различными мехами, которые они отправляют в Кафу с караванами; но они подобно овцам весьма часто подвергаются в пути нападению татар. Киев изобилует хлебом и всякого рода мясом. Жители обыкновенно проводят утро, до трех часов, в занятиях, а потом отправляются в шинки, где остаются вплоть до самой ночи и нередко, напившись допьяна, заводят между собой драки. 2 мая г-н Мартин прислал несколько дворян своих для приглашения меня к обеду. Я отправился и после первых приветствий он предложил мне разные услуги, объявив при том, что Его Величество повелел меня чествовать и охранять от всякой опасности и сверх того поможет мне проехать через татарскую степь в Кафу. Сердечно отблагодарив его, я спросил, а как он это мыслит. Он ответил, что в Киеве ожидают литовского посла, отправляемого с дарами к татарскому хану (Imperadore), который должен выслать 1200 всадников для охраны. Я согласился ожидать посланника… Киев омывается рекой, которую жители называют Днепром (Danambre), мы зовем Лерессою (Leresse) и которая впадает в Черное море. Пробыв тут 10 дней, мы дождались посла, собрались в путь и в день отъезда вместе с ним отслужили обедню. После г-н Мартин подвел меня к послу, соединив наши руки, промолвил с жаром: «Он для нас тоже самое, что особа нашего короля, поэтому ты обязан в сохранности довести его до Кафы». Посол ответил, что воля Его Величества дороже всего для него, и он позаботится о моей персоне. После этого мы с г-ном Мартином распростились, которого я поблагодарил за его попечение, сколько умел и мог…». Эта большая цитата из подробного описания литовского Киева. Оттуда взята давняя еврейская пословица: «Если ты не хочешь, чтобы тебе сели на шею – не кланяйся низко!»

Если же в путешествии человека не охраняли вооруженные люди, то часто это путешествие могло закончиться трагически. Так произошло с митрополитом Макарием, архимандритом виленского собора Св. Троицы, который не добрался до своей митрополичьей резиденции. Родился он в знатной руськой семье, в молодости постригся в Виленском Свято-Троицком монастыре и был там настоятелем. В 1495 году патриархом Нифоном был возведен в сан митрополита Киевского.

1 мая 1497 года, в день воскресный, митрополит остановился для совершения Божественной литургии в селе Стригалове, которое находилось близ г. Мозыря. Во время богослужения его известили о приближении татар. Обратившись к встревоженным прихожанам, святитель сказал: «Дети, удалитесь все, мой же долг оставаться здесь!» Народ разбежался, а он в полном одиночестве продолжал священнодействовать. Когда ногайцы скрылись, верующие вернулись в храм. Они нашли святителя Макария с отсеченной саблей головой, лежащим около святого престола. За этот подвиг его стали считать святым. Тело Макария было привезено в Киев и положено в соборном храме Святой Софии. С тех пор там часто слышалось пение небесного хора и незримой рукой зажигались свечи. А после исцелений, произошедших в 1625 и 1634 годах, митрополит Макарий был причислен к лику святых, а его мощи сейчас на поклонении в Киево-Владимирском соборе. В 1897 году на месте гибели священомученика в присутствии профессора Киевской духовной академии З. Завитневича поставили памятник и построили часовню.

* * *

Татаро-ногайские орды, кочующие на Причерноморье, передрались между собой за власть. В 1501 году разбитый Менгли-Гиреем царь Заволжский Ших-Ахмат с братом своим Хазак-султаном, с князьями и уланами, искали под Киевом спасения от крымского владыки. Воевода Д. Путятич внимательно выслушал беглецов и помог им. Он понимал, что лишь благодаря усобицам соседей пограничный город «может спать спокойно». Для восстановления замка, крепостных укреплений города, как всегда были необходимы деньги. А где их взять? Поэтому следует привести отрывок из грамоты великого князя Александра от 14 мая 1499 года, определяющей следующие повинности и подати мещан: «Как поведал нам Юрий Пацевич, которые купцы едут с Киева и возы свои товаром тяжко накладывают, для мыта, ижбы возов меньше было; и в которого купца воз поломится с товаром: на одну сторону по Золотые ворота, а в другую сторону – по Почайну реку, ино тот воз с товаром биривали на воеводу Киевского, а мы в тое врядили по старому, как и перед тым бывало». Вот откуда пошла пословица: «Что с воза упало – то пропало». Подати тогда платили с воза, вот и нагружали его полностью, да еще и торба сверху. Напомню грамоту того же князя от 26 мая 1494 года, подтверждающую киевлянам права, пожалованные Витольдом и Казимиром, – она указывает на освобождение мещан от мыта на дорогах, ведущих в города Вышгород, Чернобыль, Белогород и Глевацк и по всей земле Киевской. Заканчивается грамота словами: «И всим есмо пожаловали мещан Киевских и все посполитство, по давнему как было за великого князя Витовта: бо мы никому новины не велим уводити, а старину рухати».

Священномученик Макарий, митрополит Киевский

Правители Литвы и Польши охотно помогали киевлянам и другим жителям пограничных областей. Так как из-за постоянных набегов и грабежей нужно было иметь немалое мужество и упорство, чтобы продолжать на пограничной земле жить, пахать, строить, торговать, иметь семью… Вот поэтому такие люди и получали льготы, освобождение от воинской повинности, налогов… Хоть приласкаем, если не защищаем!

В 1517 году в «Трактате про две Сарматии» о Киеве пишет краковский каноник Матвей Меховский. Вскользь сообщил о Киеве посланник императора барон Сигизмунд Герберштейн. Он дважды посещал Московию, где находился продолжительное время в апреле-ноябре 1517-го и с мая по ноябрь 1526 года. Его «Записки о Московии» – один из интереснейших литературных памятников. В Киеве Герберштейн не был, но пишет такое: «От людей, достойных веры, слышал я, что девочки там редко сохраняют невинность после седьмого года. Я слышал различные объяснения этого факта, но не одно не удовлетворило меня». Так что «интернетовские» сведения «гуляли» и полтысячелетия тому назад.

Уроженец Гданьска Мартин Груневег был проездом в Киеве в 1584 году, впоследствии он описал его и даже зарисовал на полях рукописи. «Тут в Киеве идешь между двумя деревянными строениями и парканами, вроде в многолюдном поселке по крученным, не спланированным улицам. Каждый дом имеет собственный большой сад, огород и много построек для скота. Все это раскидано тут и там, словно гонится одно за другим. Каждый дом имеет свою баню… размером с малую комнату. Они топят их ежедневно. Заборы при домах хорошо сбиты из досок. Весь город, хоть и деревянный, добротно построен. Лишь изредка попадаются помещения с кахлевыми печами. Дома покрыты гонтами, что вдвое больше, чем в Польше – правильнее было назвать их досками».

У Груневега узнаем, что нижний город «лежит в глубокой долине», имеет форму треугольника и не окружен стенами – с двух боков он защищен горами, а с третьего, вдоль Днепра, «имеет вместо стен заборы огородов». В нижнем городе размещен рынок, магазины, гостиный двор для купцов, «на рынке стоит каменная церковь Богородицы, но не малая и старая, к тому же в нескольких местах поврежденная. Она покрыта гонтами и имеет посредине крышу из досок, по греческому образцу, ее колокольня также деревянная». Прожив почти год в Киеве, поляк все хорошо рассмотрел и запомнил. Бывал и на Старокиевской горе, где осматривал остатки храмов и подробно описал интерьер Софии: «По своей форме киевская подобна константинопольской, хотя не по размерам, красотой или оформлением… Теперь церква стоит на пустом месте, далеко от людей, и мы не знали, как туда войти. На мой взгляд, пощадили эту церковь во время войн не только христиане, а и татары, потому что она стоит еще целая и там их духовенство в полной мере проводит богослужение. Отовсюду туда протекает дождь. Там завалилось не что иное, как каменная вокруг церкви галерея, над которой идет еще одна галерея. Двери не имеют замков – только забиты невзрачными досками. К счастью, мы нашли дыру, где выпала часть кладки. Через нее мы вышли на верхнюю галерею, из которой там и тут стоят целые части, и из них можно представить, как выглядела церковь, когда она была целой. Константинопольская церковь не имеет такой внешней галереи, скорее всего ее разрушили турки. С этой галереи можно пройти в галерею церкви, которая оканчивается при алтаре таким же способом, как в Константинополе. Из внешней галереи до этой внутренней ведут с одной стороны трое дверей посредине. Они в церкви из четырех сторон выложены мрамором. Но больше этого камня не видно. В четырех углах церкви имеются круглые башни с винтовыми лестницами выложенные черными плитами. Но эти плиты люди тянут на кладбища для украшения могил. Внутренняя галерея мастерски выложена кирпичами старофранкскими узорами. Внешняя галерея в таком плохом состоянии, что прогибается наружу. Внизу она мастерски выложена разноцветными камушками. Четыре упомянутые винтовые лестницы, кажется мне, вели на непокрытую галерею или на плоскую крышу, которая была над внешней галереей. На ней прогуливались люди. В середине церковь не тронутая, повсюду богато раскрашена и щедро позолочена. Там, где высокий алтарь, на стене есть образ Марии, почти такой же высоты, как и вся церковь. Выглядит так свежо, словно сделан сегодня. Под образом алтарь с деревянным покрытием на четырех столпах, чтобы из галереи нельзя было свободно заглядывать. Из этого можно сделать вывод, что подобное было в константинопольской Софии. С алтаря уже забрали небесные врата для другой церкви, но оставили две большие прекрасные иконы. По греческому обычаю на одной показан Спас, на другой – Богородица. Из-за больших размеров их нельзя было забрать в другую церковь. Еще вызывает удивление наличие во всех склепениях кувшинчиков для усиления голоса. Они белые и твердые и установлены горловиной вниз. Купол в середине еще имеет крест и покрыт свинцом, но в других местах свинец забран и кровля сделана из досок». В отличие от детального описания Софийского собора о других храмах сказано достаточно скупо, а иногда и с фантазией. Но мы узнаем, что рядом с Софией находились остатки пяти церквей и Золотых ворот, которые, несмотря на разрушения, сохранили надвратную церковь.

Почти все документы связаны с культовыми сооружениями и монастырями, так как лишь обители могли обеспечивать сохранность этим грамотам и договорам. Они менее страдали от пожаров, грабежей и набегов. В монастырях берегли владетельные бумаги как зеницу ока, так как это были их права на собственность, которая постоянно вызывала споры. 12 марта 1523 года датируется грамота Сигизмунда I, восстанавливающая Межигорский монастырь, определяющая границы земель, ему принадлежащих, и обеспечивающая его права на самоуправление и независимость. В тот же день король соизволил дать разрешение и на восстановление Михайловского монастыря. Через 18 лет Сигизмунд предписал архимандриту Печерскому Софронию воздержаться от претензий к Выдубицкому монастырю.

Литераторы давних времен не меньше современных любили преувеличивать, а иногда просто врали. Не у них ли учились наши политики? Бывалый человек Михалон Литвин, комиссар Сейма, в 1544 году посетил Украину. У него читаем: «Реки до невероятности обильны всякого рода большой рыбой, восходящей вверх из моря в пресну воду. Некоторые из них называются золотыми. Особенно Припять в одном месте у Мозыря, близ устья реки Туры, при накоплении свежей воды из источников наполняется ежегодно около 1 марта таким количеством рыбы, что копье, брошенное в середину, останавливается твердо, как в земле: так густа рыба. Я не поверил бы этому, если бы сам не был свидетелем, как черпали там рыбу бесперебойно и наполняли в один день около тысячи телег, принадлежащих приезжим купцам, которые нарочно съезжаются к этому времени». Литвин не скрывает свою неприязнь к московитам, особенно к их правителю и пишет, что их князь «более всего желает завладеть этим городом, который ему нравится, утверждая, что он – наследник Владимира, киевского князя. Сильное недовольство проявляют и его люди, что не владеют древней столицей царей и ее святынями». Подобные чувства по отношению к Киеву выразил позже летописец Ивана Грозного, который написал: «Да видеть бы нам государя на Киеве, прославленного царя, великого князя всея Руси Ивана Васильевича!»

Эти описание дополняет произведение Иосифа Верещинского – «Способ осаждения Нового Киева» (1595). Подробно описывая Софию, он заявляет, что из-за безразличия киевских митрополитов это «чудо мира», храм, которому нет равных в Европе «богатством и изяществом оформления», приходит в упадок и становится пристанищем зверей. Верещинский принял близко к сердцу состояние Киева и выдвинул план возрождения жизни в древнем городе, который он считал замком Кия: «Необходимо организовать поселение на месте бывшего княжеского двора, на том роскошном холме, где киевский князь, прозванный Кием, имел свои пышные хоромы». Так же Верещинский считал, что следовало было основать город на горе Щекавица, где стоял замок Щека. Оба нагорных города должны были пользоваться теми же привилегиями, что и «Киево-Подол» и получить каждый свои герб.

* * *

Так как моя книга написана не только для того, чтобы читатель больше узнал, но и для его воспитания, не могу не остановиться на понятии чести, которая не ценится в последнее время. И чем дальше, тем больше…

Обязательным условием для досоветских элит являлась порядочность, которая ни при каких обстоятельствах не могла быть поставлена под сомнение. Смысл девиза дореволюционного офицерства: «Богу – душу, жизнь – Отечеству, сердце – женщине, честь – никому!» соблюдался при любых обстоятельствах. Дворяне, проигравшиеся в карты, пускали пулю в висок, не желая жить в нищете, но не оплатить проигрыш и жить в бесчестии – это было невозможно. Понятие дворянской, купеческой чести существовало в Российской империи, как бы впоследствии не обливали это грязью в советское время. А. Пушкин и М. Лермонтов погибли на дуэлях, защищая свое доброе имя, иначе поступить не могли. Под честное слово брали в долг и заключали многотысячные сделки. А. Герцен в мемуарах «Былое и думы» вспоминает, как в горящей, захваченной Наполеоном Москве его отца привели к французскому императору и тот спросил, сможет ли он доставить письмо от него русскому царю. «Не знаю, – ответил дворянин. – Путь долог…». – «Но вы мне можете дать слово, что сделаете всё, чтобы письмо доставить?» – повторил Наполеон. «Даю слово», – ответил отец Герцена. «Этого достаточно», – сказал Наполеон и вручил ему пакет.

Мы в советской и постсоветской истории знаем много красноречивых примеров полного отсутствия даже маломальской порядочности, о царившем в стране «советов» культе лжи и всеобщей продажности. Чего стоит призыв, обращенный к белым в захваченном красными Крыму, когда под честное слово большевиков офицерам в случае их сдачи гарантировались свобода и жизнь. Но плененных тут же связывали попарно проволокой и бросали в море для пущей радости новых «хозяев страны». Классовые критерии стали важнее порядочности. В стране, лишенной веры, воцарилась убийственная жлобократия, отбросившая прежние жизненные принципы, заменяющая их пустыми лозунгами и лживой идеологией.

Нельзя утверждать, что в большевистском перевороте не принимали участия идеалисты, верившие во всеобщую свободу, равенство и братство. Но они были в меньшинстве, и тон задавали не они. На простор вырвалась духовная мразь, взрывавшая сейфы в банках, грабившая квартиры, сжигающая усадьбы, сдиравшая драгоценные оклады с икон. Нельзя забывать, что наряду с грабежами шла борьба с культурой (вспомним лозунги вроде «Сбросим Пушкина с корабля современности»). «Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот хочет ВСЁ!» Люди, называвшие себя революционерами, утолявшие свой повстанческий пыл в погромах винных подвалов и выгребании товара из разбитых витрин ничего не боялись, формируя пресловутый «диктат среды», беззаконного массового насилия, при этом уходя от личной ответственности. Вот как возникла отдельная особь коллектива, «винтик», по образному определению Иосифа Сталина. Шпана, пришедшая к власти, при этом привычно звала людей жертвовать собой во имя Великой Утопии, но сразу же выстраивала для себя системы защиты от собственного народа в виде разных ЧК-НКВД-КГБ. Она зачислила общественное мнение, репутацию, доброе имя в «буржуазные предрассудки», исключив из жизни демократию, свободу слова, рыночную экономику с конкуренцией. Подкованная блоха стала идеалом для российских нанотехнологий: ничего не видно и никому не нужно. Власть настойчиво искореняла умение граждан самостоятельно оценивать ситуацию, что считалось важным качеством элит и только им принадлежало. Насаждалась холопская вера в мудрое всемогущество, неподсудную власть, систему, подкрепленную мощью ее репрессивного аппарата. Государственную мифологию охраняли силами армии, правительства, охранных ведомств и подчиненной им пропаганды. Так называемая народная советская власть не снисходила до мнения людей, внушая им, что думать будут те, которому партия поручит, а остальных принудят повиноваться. Уже много лет у нас демократия измеряется расстоянием, которое может пройти гражданин без предъявления удостоверения личности.

* * *

Извините за вышеприведенную, не соответствующую описываемому времени вставку – наболело… Теперь снова отправимся в прошлое!

Безусловно, возобновление и процветание древней столицы – Киева – не нравилось северному соседу. Прошел только год после казни промосковских заговорщиков, и в 1482 года произошло самое жестокое и опустошительное нападение на Киев, выполненное по указанию московского правителя Ивана III Васильевича. Приведем цитату из Никоновского списка летописи: «Сентября 1 день по слову великого князя всея Руси Ивана Васильевича прииде Менгли-Гирей царь Крымский перекопские орды со всею силою своею на королеву державу и град Киев взя, и огнем сожже; а воеводу Киевского, пана Ивашка Хоткевича, изымал и иного полону бесчисленно взя, а землю Киевскую учениша пусту». И вновь городу пришлось строить все заново, особенно замок и крепостные укрепления Подола. Это стало общегосударственным делом, в котором приняло участие около 60 тысяч человек, но киевский замок все же не был «добре зароблен и поставлен так, яко бы мало быть». А король Казимир писал хану, что он расценивает разорение Киева как Божий гнев и сообщает по этому поводу: «Хотя бы и ты, царь, к тому помощником не был, все одно было тому городу гореть и тым людям погинуть, когда на них Божий гнев пришел; а с Божьей ласки, у нас городов и волостей хватит».

В этом документе видно напускное безразличие короля Польши. Причиной этого «наезда» на Киев стала внешнеполитическая переориентация в Восточной Европе, сущность которой заключалась в оформлении в начале 1470-х годов московско-крымского союза, направленного против Польши, ВКЛ и Заволжской Орды. В память о своей победе крымский хан отправил в дар Ивану III золотой потир и дискос из испоганенной татарами Святой Софии. Нещадное ограбление Киева явилось очередным проявлением агрессивной политики Московского княжества, государей которого менее всего волновали общие православные идеалы и святыни. Разбой и захват чужих земель был всегда присущ кремлевским владыкам. Москва в 1478 году присоединила Новгородские земли, вырвав «язык из вечевого колокола», а через 7 лет покорила векового соперника – Великое княжество Тверское. Успехи внешнеполитической деятельности московского князя отразились в его титулатуре: с 1480-х он начинает называть себя «государем и великим князем всея Руси», высказывает территориальные претензии на восточно-славянские земли, находящиеся в составе Литовского и Польского государств. Использование в документе от января 1493 года титула «государя всея Руси» вызвало решительный протест в Вильнюсе. Разъяснения пришли через полгода: «Государь в своем письме… вставил: «чем его Бог порадовал, от деда и от прадеда, от начала, правый есть урожденный государь всея Руси».

Получалось, что претензии на руськие земли подкреплялись исторической традицией, все-таки Рюриковичи. Опираясь на непрерывную династическую связь между московскими и давними киевскими князьями, Иван III встал на путь воссоздания своей общеруськой отчины. Этого в Литве не поддерживали, поэтому военные конфликты непосредственно возникали то на одной, то на другой границе, что позволило называть это «Странной войной». Активность Москвы усилилась после смерти Казимира 7 июля 1492 года, а его сын Александр, не имея опыта ведения войны, постарался избежать конфликта, женившись на дочке Ивана III, 18-летней княжне Елене. Это было ошибкой, потому что породило ряд коренных противоречий, приведших с 1500 году к трехлетней войне между Вильнюсом и Москвой, прикрывавшейся «опасением окатоличивания», хотя основой конфликта были, как всегда, территориальные претензии.

Жизнь в приграничных территориях государств всегда зависела от соседей, а в средневековье добрососедство было в диковинку. Отношения Москвы с Вильнюсом были не менее натянутыми, чем с Краковом. Князь ВКЛ и впоследствии король Польши Сигизмунд Старый в начале своего правления (1506–1544) надумал вернуть отобранные у Литвы земли, пока Москва завязла в Казанском походе, но тот быстро закончился. В это время под власть московского князя переходит ряд литовско-руських князей со своими землями и населением, что объясняется централизацией Польско-Литовского государства, неуклонно подавляющей местнические устремления. Начало этому положил князь Семен Бельский, брат злосчастного Федора. Он послал человека в Москву с жалобами на принуждение православных к латинству и просьбой принять его с Бельским княжеством (на границе со Смоленском) в подданство. Сей религиозный повод был, скорее всего, спровоцирован Москвой. И этот сигнал давно ждали! Следом переходят князья Хотетовские, Мосальские, бояре Мценские с Мценском, серпейские с Серпейском. Их принимают с распростертыми объятиями: «Как не принять нашего брата в греческом законе!» Потомки московских эмигрантов князья Семен Можайский и Василий Шемячич по тем же религиозным мотивам заявили о переходе под Москву со своими землями, которые получили их отцы от Казимира: князь Семен отдал Чернигов, Стародуб, Гомель и Любич; князь Василий – Новгород-Северский, Рыльск; князья Трубецкие – город Трубчевск. Как ни крути, получалась вся Черниговщина. Это было по душе царю Ивану Васильевичу, который решил ковать железо, пока горячо, и со словами: «За христианство стоять, тогда Бог поможет!» – объявил войну Литве. Незамедлительно посланное войско захватило Брянск, Почеп, Радогощ, Путивль. Потом войско повернуло на Смоленщину, взяло Дорогобуж и разгромило литовское войско, возглавляемое православным гетманом-князем Константином Острожским.

Литовские правители запаниковали, чем воспользовался царь, решительно заявивший, что его титул – царь «Всея Руси», поэтому подобру-поздорову отдавайте и другие руськие земли, и особенно Киев. Было заключено перемирие на 6 лет (1503–1509) на основе status possidendi. Этот договор был заключен благодаря дочке московского царя Елене Ивановне.

Смерть литовского князя Александра (1506) поменяла воинственные планы Москвы, после царя Ивана III поставившей на престол его сына Василия, который незамедлительно засыпал сестру Елену посланиями. В них он клялся, что всегда уважал латинскую веру и будет ее чтить. Пусть только литовские вельможи возьмут его князем, и он им даст больше льгот, чем покойный Александр. Литовская знать ответила, что понимает желание царя, но ему не верит, потому что борьба за защиту православия в пограничных землях не более чем политическая конъюнктура. Жажда власти стала причиной восстания князя Михаила Глинского, собравшего войско под Борисовом. Его поддержали в 1512 году московские войска под командованием великого князя Василия, вошедшие в Литву и обложившие Смоленск. Вскоре взяли его, и не без помощи Глинского. Теперь более подробно расскажем об этих событиях.

Битва под Оршей

Почти полтысячи лет тому назад, жарким июлем 1514 года, войско княжества Московского после длительной осады заняло город Смоленск. Король Польши, Сигизмунд I Старый, оказался в весьма щекотливом положении, поскольку царь московский Василий III вел активные переговоры с Максимилианом Габсбургом по поводу создания некоего военного союза, деятельность которого была бы направлена против Ягеллонов. Из Вильно 8 сентября выступила сборная армия Польской Короны и Великого княжества Литовского, главной задачей которого было возвращение Смоленска. Враждующие войска встретились под Оршей, и началось кровопролитное сражение.

Предыстория этих событий такова. Максимилиан Габсбург собирал вокруг себя огромную антипольскую коалицию, в которую входили Тевтонский и Ливонский ордена, князья бранденбургские, саксонские, молдавские и король Дании. Все участники этого союза планировали 23 апреля 1515 года нанести сокрушительный удар по Речи Посполитой и Литовскому княжеству, напав одновременно со всех сторон. Но самым опасным противником для Польши оказалось Московское княжество. Уже в июле 1514 года царское войско достигла Смоленска. Военный план Василия III и Михаила Глинского предусматривал отсечение от ВКЛ Смоленска, Полоцка, Витебска и Киева. И только случай позволил литовскому Сейму по привычке не отправить на защиту Смоленска земские войска, которые не отличались ни отменным боевым духом, ни достойным вооружением. В феврале того же года, предвидя негативное развитие ситуации, Сигизмунд приказал создать огромное военное подразделение, состоящее из 8 тысяч наемников, которое финансировалось исключительно налогоплательщиками. Смоленским отрядом командовал Юрий Сологуб, который клятвенно пообещал защищать Смоленск до последнего вздоха.

Войска Глинского окружили Смоленск. Однако стрельцы были слишком слабы, чтобы сходу взять город-крепость. На помощь Глинскому отправился князь Стрига-Оболенский со своим войском, а в конце апреля – личная охрана Василия III. Кольцо сомкнулось.

Король Сигизмунд был абсолютно уверен, что московиты не смогут взять Смоленск. И тут случилось непредвиденное. 31 июля 1514 года Юрий Сологуб сдает крепость и вместе с другими жителями Смоленска присягает на верность московскому царю. Это происшествие привело короля и его советников, пребывающих в то время в Менске, в настоящий шок. Сологуб объяснил свой поступок вполне прозаически: огромное московское войско, поддерживаемое профессиональными наемниками и артиллерией (подарок Габсбургов) могла запросто смести Смоленск с лица земли. Юрий Сологуб не считал себя предателем, но был арестован и доставлен к Сигизмунду. Изменник по решению трибунала был обезглавлен.

Владыка Смоленский Варсонофий (еще недавно встречающий Глинского, как «ангела небесного»), князья и бояре смоленские не хотели идьт под Москву, прекрасно понимая, что там им свободы не видать. Надумав вернуться под Литву, они послали Сигизмунду послание, что по прибытии его войска «люди смоленские ждут прихода Вашей Милости и всячески помогут возвратить Смоленск в лоно Короны». Но чернь их не поддержала, предупредив московского наместника князя Василия Шуйского. Тот предателей арестовал и приготовился к встрече войска.

После утраты Смоленска ситуация в польско-литовском государстве значительно усложнилась. Заручившись поддержкой своего брата Владислава II Ягеллона (короля Венгрии), Сигизмунд 16 августа начинает передвижение своей 30-тысячной армии из Менска в сторону Борисова. Командование армией возложили на опытного военачальника, «ревнителя православия», волынского князя Константина Острожского. Сам же Сигизмунд с 4-тысячным отрядом двинулся в сторону Вильно, чтобы в случае неудачи обеспечить его защиту.

Несмотря на то, что князю Острожскому противостояло большее войско, он успешно форсировал Днепр, оттеснил отряды московитов и стремительно приближался к Оршанскому узлу. 7 сентября 1514 года Острожский с 30-тысячным войском подошел к Орше. Князь прекрасно знал эту местность, поскольку дважды участвовал в сражениях, проходивших возле оршанской переправы. Острожский пошел на риск и придумал очень трудный, но весьма интересный маневр. Ночью вся многотысячная армия Польской короны и княжества Литовского переправилась на другой берег Днепра по огромным помостам, установленным на сотни плавающих бочек. Эта удивительная конструкция, созданная по идее некоего Яна Башты из Живца, была поистине гениальным изобретением, и уже в 9 часов утра следующего дня 30 000 польско-литовских солдат вместе с артиллерией, лошадьми и в полном обмундировании появились на другом берегу Днепра перед московитами.

Атака и уничтожение противника во время переправы – один из канонов военной стратегии. Но боярин Иван Челядин почему-то этим не воспользовался. В то время как Острожский брал хитростью и умом, Челядин не двинулся с места, ожидая окончания переправы вражеской армии, чтобы «одним махом утопить ляхов в Днепре».

В авангарде построились два полка – литовский (под командованием Острожского) и польский (под командованием Самполинского). За ними – наемники. За наемниками стояли «крылатые» конники Сверчовского и Радзивилла «Геркулеса». На правом фланге, в лесу, Острожский спрятал пехоту и артиллерию. Тем временем Челядин, поняв свою ошибку, старался изо всех сил исправить ситуацию. Он приказал конным отрядам растянуться вдоль речного берега на пять километров. Однако боярин и тут допустил непоправимую ошибку, которая стала для него роковой. Он не обследовал перед боем местность.

Константин Острожский в битве под Оршей. Неизвестный художник XVI в.

Приближался полдень. Челядин решил начать атаку с левого фланга, бросив туда «полк правой руки» и пытаясь обойти литвинов. И тогда отряд Самполинского провел молниеносный рейд перед фронтом литовского полка и ударил в бок «праворучного» полка. Солдаты Самполинского глубоко вклинились в противника. Началась жестокая сеча, в бой вступили гусары Сверчковского и артиллерия. Московиты в панике бросились бежать.

Одновременно слышались и оглушительные залпы орудий на правом фланге королевской армии. В какой-то момент солдаты Острожского как бы «побежали». Челядин поверил этому татарскому трюку и бросил «на добитие врага» в самый центр боя большой царский полк. В то же время, «полк левой руки», преследовавший «убегавших» польско-литовских солдат, попал под шквальный огонь пехоты и артиллерии, спрятанных Острожским в лесу. «Леворучные» войска в панике отступили и… попали «под сапоги» собственных собратьев из «большого полка». В тот же момент Острожский ударил по полку слева, а Самполинский – справа. Челядин еще надеялся на чудо и бросил в атаку резервный «арьергардный полк», но его в пух и прах разгромили «крылатые» гусары Радзивилла, которые ожидали этого момента. Это было поражение. Челядин, 10 воевод, 17 командиров и более 5 тысяч солдат были взяты в плен. Значительную часть убегавших поглотили болота Днепра и Крапивной. Остальные перевели дух только возле Смоленска. Василий III, узнав о позорном поражении, срочно отвел остатки своих стрельцов в Москву, уничтожив по пути древний Дорогобуж. Города Дубровна и Мчислав сдались Острожскому без боя. Со Смоленском дело обстояло совершенно иначе.

Спустя четыре недели после оглушительной победы под Оршей Острожский прибыл с 16 тысячами солдат под Смоленск. На городских стенах он увидел несчетное множество распятых тел. Так Василий Шуйский поквитался с горожанами, кроме архиерея, которые «ждали приезда Его Милости Сигизмунда». Острожский, поразмыслив, отступил от стен города, объясняя свое решение «отсутствием артиллерии». Но, по правде, решение отступить было выполнено по просьбе солдат, которые устали от сражений и просились как можно скорее вернуться домой, а осада Смоленска могла затянуться не на один месяц.

Теперь о самом М. Л. Глинском. Молодые годы он провел при дворах европейских монархов, где получил образование, лоск и манеры. Это помогло ему при Александре Казимировиче стать маршалком двора и получать щедрые подарки и имения. Но после смерти своего покровителя Глинский не пришелся ко двору Сигизмунда I Старого, лишившего его всех должностей. Тогда Глинский стал искать поддержки у Василия III Ивановича, пообещавшего князю Михаилу передать все земли, которые тот отберет у Литвы. Но всё оказалось «пустыми хлопотами», потому что Глинскому удалось захватить лишь Мозырь. Но и этот незначительный успех придал князю Михаилу ореол защитника православия и интересов Руськой земли, хотя он был просто авантюристом. Дальнейшая его судьба стала тому подтверждением. В конце 1508 года он с братьями Иваном и Василием эмигрировал в Московию, за что получил Ярославец и Боровск – земли немалые и небедные. Хронисты сообщают, что Глинский был активным участником смоленских походов, но и тут проявил свою строптивость, впоследствии пытался удрать в Литву – попытка закончилась московской тюрьмой. Через 12 лет его освободили в связи с женитьбой Василия III на его племяннице Елене Глинской. Но постоянное недовольство Глинского не прекращалось, и за активное участие в придворных интригах князь Михаил был вторично отправлен в тюрьму до конца своих дней. Нужно заметить, что по родословным книгам князья Глинские ведут свой род от Мамая, так что Иван IV Грозный является потомком татарского хана по матери.

После заключения перемирия в 1522 году Смоленск остался под Москвой. Смерть великого князя Василия Ивановича и последующие неурядицы позволили ВКЛ отвоевать кое-какие земли на востоке, но их было немного, так как не прекращалась угроза набегов со стороны Турции и Крыма. Внешняя борьба Литовско-Руського государства требовала напряжения всех военных и материальных ресурсов. Поэтому все важные распоряжении издавали часто проводимые великие вальные сеймы. Получалось, что государство управлялось какой-то частью народа, а не единолично монархом.