Милость крестной феи (СИ)

Не будет преувеличением сказать, что услышанное поразило господина Эршеффаля.

— Как? Юный Ашвин пропал⁈ — вскричал он, побледнев, и проницательный Одерик понял, что господин Эршеффаль — как бы значительно он ни выглядел — беспокоится о скромном сироте из Тернового Шипа больше, чем о самом себе.

Увы, ничего утешительного поведать господину Эршеффалю Одерик не мог — он еще раз повторил все, что уже сказал, затем на всякий случай подозвал слугу-сплетника и заставил рассказать все, что тот слышал от других болтунов.

Господин Эршеффаль теперь был убит горем не меньше, чем сам Одерик. Он точно так же пристально смотрел на пепелище, словно оно могло дать ему ответ, что же здесь произошло — и, надо сказать, преуспел в этом деле куда больше. Укрепляясь в каком-то подозрении, он становился все мрачнее и суровее, и затем спросил:

— Не случилось ли здесь поджога или же иного преступления?

С ответом на этот вопрос Одерик затруднялся, а слуга-сплетник, чьи запасы сведений иссякли, заметил, что тело покойной госпожи Кларизы сильно обгорело, так что никто не смог бы сказать, от чего она умерла — да и кому бы захотелось к нему присматриваться!..

— А что же вы сами ищете на пепелище? — еще суровее спросил сударь Эршеффаль, и Одерик почел за лучшее сказать правду — как бы странно она ни прозвучала. Впрочем, о феях и прочих волшебных тонкостях он все же умолчал, тем более, что сам их никогда в жизни не видал и полагался в суждениях о них лишь на слова жены.

Чужеземец выслушал его внимательно; нахмурился, когда услышал, что дочь Одерика пропала накануне той ночи, когда сгорел Терновый Шип, и что с Ашвином девушка была самую малость знакома.

— …Ума не приложу, есть ли что-то общее в этих всех событиях, — завершил свой печальный рассказ Одерик. — Не скрою, что у меня была надежда, будто тут, на пепелище, я найду какую-то подсказку, знак, странность… Но, как видите, здесь просто горелые бревна да зола…

Господин Эршеффаль однако едва заметно улыбнулся — история Одерика, казалось, тронула его и расположила к лесному жителю, хоть тот и выглядел провинциальным простаком в сравнении со знатными иностранцами.

— О, вы ошибаетесь, когда думаете, что странностей в этом деле нет! — произнес он, и в глазах его блеснула какая-то потаенная искорка. Повинуясь его знаку, кто-то из свиты бережно подал небольшой сверток, который Эршеффаль принял с такой же бережностью.

Удивленный Одерик наблюдал, как осторожно чужестранец разворачивает бархат, вновь едва заметно улыбаясь — как будто содержимое даже в эту грустную минуту поддерживает в нем надежду на лучший исход.

В свертке оказался прекрасный голубь — белее снега. На лапке у него блестело золотое колечко с едва заметным узором.

— Видите ли, сударь, — сказал господин Эршеффаль. — Несколько дней назад ко мне прилетел этот почтовый голубь — с помощью птиц мы вели переписку с покойной Кларизой.

— И что же? — Одерик непонимающе смотрел на голубя. — Она послала его незадолго до смерти?

— О, не думаю! — со значением произнес господин Эршеффаль, и понизил голос, как это бывает, когда готовятся сообщить нечто тайное и важное. — Дело в том, что перья голубя были испачканы сажей.

— Сажей? — переспросил Одерик. — Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что кто-то выпустил голубей из клеток уже после того, как начался пожар, — сказал господин Эршеффаль, поглаживая голубя. — А так как я почти уверен, что Кларизу убили, перед тем, как поджечь дом… — тут Одерик издал негромкий возглас, а слуга-сплетник, не прекращавший подслушивать, порозовел от ужаса и восторга, — то выходит, что клетки открыл кто-то другой, и сделал это, рискуя жизнью… Не знаю, способен ли на такое безумство Ашвин — он всегда был очень разумным юношей, и решительно непонятно, зачем бы…

И, слушая его, Одерик расхохотался — от облегчения, счастья и вернувшейся надежды.

— Сударь Эршеффаль! — сказал он, задыхаясь от радости. — Если во время пожара здесь был кто-то, готовый рискнуть жизнью ради голубей — то я готов поклясться чем угодно: это моя Эли!.. Она жива, она все еще в этом мире!..

Принц и Эли (1)

В жизни юного сироты Ашвина было немало путешествий и переездов. Какие-то из них оказывались будничными и скучными, какие-то больше напоминали поспешное бегство от неизвестной опасности, идущей по пятам. Но ничто из этого не походило на странствия с Эли — и именно она, так решительно и бескорыстно предложившая свою помощь, стала самой удивительной частью этого приключения для юноши.

В его затворнической жизни, наполненной тревогой и смутным ощущением грядущей беды, случалось не так уж много новых знакомств, и, уж тем более, там не было места дружбе — но девушка, появившаяся из лесу, и впрямь отличалась от прочих людей. Она разговаривала с животными, словно каждый зверь в лесу был ее знакомым или приятелем, и пересвистывалась с птицами, охотно откликавшимися на ее песенки; поутру в карманах ее грязной одежды постоянно обнаруживались то мышки, то птички, пригревшиеся за ночь. А иной раз в теплый карман попадали птенцы или крохотные бельчата, выпавшие из гнезда — и ради того, чтобы вернуть их на место, Эли легко взбиралась на самые высокие деревья. Юноше ничего не оставалось, кроме как стоять внизу и ждать ее возвращения — он быстро научился определять по голосу девушки, какие дела ей кажутся важнее прочих, и, разумеется, спасение бельчат, зайчат и птенцов она считала таким же своим долгом, как и помощь самому Ашвину.

Он пытался расспросить, как ей удалось призвать оленей, которые до самого утра без устали несли их через темный лес куда-то вдаль — но она ответила, что не умеет повелевать животными, да и с чего бы им подчиняться приказам людей?..

Тогда он хотел заговорить о магии — и вновь заслужил сердитый взгляд: Эли не любила волшебство. По крайней мере то, что исходило от фей и прочего дивного народца — и в том, как сердито и буднично она говорила обо всем этом, было больше чудесного, чем во всей предыдущей жизни Ашвина.

Все удивительное, что с ними происходило, она объясняла помощью леса — и ему пришлось принять этот простой ответ в надежде, что когда-нибудь Эли согласится его объяснить. В любом слове, которое она произносила, он чувствовал обещание чего-то чудесного и таинственного, и порой ему казалось, будто все это — странный сон, от которого не хочется пробуждаться. Еще недавно он пришел бы в ужас, если бы ему сказали, что нужно заночевать в лесу, под открытым небом. Но Эли спокойно и деловито показала ему, как сделать лежанку изо мха, веток и сухой травы под огромным выворотнем — и Ашвин, засыпая, думал, что никогда еще не ощущал столь полного покоя и умиротворения. Ни ночная прохлада, ни голод, ни прочие неудобства отчего-то не беспокоили его так, как им полагалось бы. Эли пообещала, что позаботится о нем — и ей он поверил, как никому до сих по не верил.

От жилых мест Эли старалась держаться подальше, хоть всегда с грустью вздыхала, заслышав вдали лай дворовых собак или рев домашней скотины.

— Лес поможет мне спасти тебя, если мне самой на это не достанет сил, — как-то сказала она Ашвину. — Но если мы выйдем к людям, то останемся без его защиты.

Ашвин хотел было заметить, что люди иной раз тоже помогают друг другу в беде, но, увы, после предательства госпожи Кларизы он и сам не был уверен в верности этого утверждения. Впрочем, как-то раз, ближе к вечеру первого дня странствий, голод заставил их приблизиться к какому-то небольшому поселению; они почти было решились заговорить с кем-то из крестьян, чтобы попросить немного еды. Но стоило им только подойти к опушке леса, как у самых их ног промелькнула череда серых быстрых теней, а затем старый волк, замыкавший бег стаи, остановился и оскалился, глухо ворча на путников.

Ашвин побледнел, делая шаг назад, а Эли нахмурилась.

— Это предупреждение, — сказала она, проводив взглядом волка, последовавшего за своими собратьями. — Нам нельзя показываться людям. Твои враги все еще здесь и они ищут нас. На добрых людей мы навлечем беду, а с недобрыми нам лучше не встречаться…

И она печально, немного по-детски вздохнула, как будто до недавних пор ей никогда не приходилось задумываться о существовании злых людей.

Но так как животы у них от голода урчали едва ли не громче, чем недавний волк, просто так уйти от деревни они не могли.

— Послушай, — сказал Ашвин. — Ведь ты можешь пробраться туда в темноте и украсть что-нибудь из еды! Наверняка ты умеешь это делать! Я видел, как ты управляешься со сторожевыми псами, они не тронут тебя…

Но Эли вместо того, чтобы согласиться, посмотрела на него смущенно и даже несколько обиженно.

— Я никогда еще не воровала, — ответила она. — И уже говорила тебе, что мои родители — честные люди, а не какие-то лесные злодеи, учившие меня своему ремеслу с детства. Но, наверное, ничего иного нам не остается. Нельзя путешествовать без еды. И без ножа. Большой город слишком далеко!..

Смутился и Ашвин — он ведь тоже ничего не понимал в воровском деле, и в том, чтобы подталкивать Эли к преступлению, совершить которое ему самому не достало бы ловкости, определенно ощущалось нечто постыдное. Но она, казалось, не держала на юношу обиды — лишь огорчалась, что ради доброй цели приходится поступать нечестно, и путаница эта нарушала ее ясную и простую картину мира.

…Еще до наступления полуночи она вернулась, принеся с собой целый узел добычи из деревенских погребов, нож, веревку и еще кое-что из вещей, полезных в путешествии. Как и говорил Ашвин, ни один деревенский пес не подал голос, пока Эли шныряла по дворам и кладовым.

Затем Ашвин узнал, что Эли умеет охотиться, и поначалу это его удивляло: как в одном человеке может уживаться безмерная любовь к животным и способность ловко освежевать зайца. Но Эли, выслушав его неловкие вопросы, лишь недоуменно улыбнулась и сказала:

— Но в лесу всегда кто-то охотится на кого-то! Иначе быть не может! Я же делаю это не для забавы, а для того, чтобы мы могли выжить — так поступают все обитатели леса. Да и в домах кошки охотятся на мышей — и я иной раз спасала мышек от их когтей, но знаю, что так уж устроена жизнь, и кошка вовсе не злодейка, как не злодеи волки и лисы…

На вопросы о своей семье Эли не отвечала и сердилась, если вопросы Ашвина казались ей слишком настойчивыми. Но в долгой дороге не обойтись без разговоров, а любопытство юноши становилось все сильнее.

— Отчего ты помогаешь мне?

— Оттого, что так было решено за меня.

— Духами леса?

— Нет, что ты! Они справедливы и не играют с судьбами людей. Это все капризы фей.

— Ты видела настоящую фею?

— Однажды, но хотела бы никогда ее не встречать.

— И что же она хотела от тебя?

— Она хотела, чтобы я приняла ее подарок — но я не так глупа, чтоб доверять фее!

— Какой она была? Прекрасной и волшебной?..

— Пожалуй.

— Ну расскажи еще что-нибудь про нее! Я бы, наверное, все отдал, чтобы прикоснуться хотя бы к краешку чего-то волшебного!..

— Быть может, волшебное давно уж прикоснулось краешком к твоей судьбе, Ашвин. И именно потому ты был так несчастен! — строго и серьезно ответила как-то Эли, но в большинстве случаев она упрямо смолкала, стоило только Ашвину заговорить о фее и ее подарках.

Нрав девушки порой казался ему уж слишком переменчивым: она то была безмерно добра к нему и стремилась помочь во всем, ловила его взгляд и счастливо улыбалась, стоило только позвать ее по имени; то хмурилась, как будто Ашвин ее чем-то обидел, и смолкала, угрюмо косясь на него. И ладно бы при этом он понимал, в чем его ошибка! Иной раз ему не приходилось сказать и слова — а Эли уже мрачнела и замыкалась в себе, хоть до этого весело смеялась и подзывала птиц свистом. Но стоило ему только спросить — не в тягость ли он ей, не сожалеет ли она, что вызвалась помочь — и вновь лицо ее становилось добрым и приветливым, а взгляд — чуть виноватым и испуганным. «Ох, прости меня, Ашвин! — восклицала она. — Дело вовсе не в тебе! Это все злые проделки феи…» — казалось, ее сознание разрывается от противоречивых чувств и мыслей, которые ей приходилось изо всех сил скрывать от спутника.

Он же, напротив, думал лишь об одном — что ничего волнительнее и прекраснее с ним не случалось.

Так они шли по старым заброшенным дорогам, которые давно уж превратились в звериные тропы — и Эли всегда знала, куда они ведут: «Скоро мы выйдем к ручью!» — говорила она — и, вправду, впереди был ручей; «Придется сделать крюк, чтобы обойти топь!» — на пути тут же возникало болото; «Ох и закусают нас комары в этой низине!» — и им вскоре приходилось нырнуть в сырую тихую лощину, поросшую сочным папоротником, который и впрямь кишел комарами.

— Откуда ты все это знаешь? Ты бывала здесь раньше? — допытывался Ашвин.

— Нет, я никогда не уходила так далеко от дома, — отвечала Эли, вздыхая. — Но мне подсказывает чутье. Ты сказал, что желаешь попасть в столицу — и я вижу нашу дорогу так ясно, как будто мне кто-то ее много раз показывал во сне. Ноги сами ведут меня, быть может, я и захотела бы свернуть в сторону — да не смогу!

Можно было бы усомниться в ее словах, но она столько раз безошибочно выводила их из чащи к броду или к заброшенному мосту, что тут уж впору было поверить и в помощь лесных духов, и в тайные проказы фей. Впрочем, как уже говорилось, Ашвин сразу и безоговорочно доверился Эли, и огорчало его лишь то, что она ему, по всей видимости, доверять не желала.

На исходе четвертого дня путешествия — хотя юноше казалось, что они идут рука об руку целую вечность, — им пришлось укрыться в крохотной пещере под корнями старого замшелого дерева от бушующей грозы: деревья стонали и скрипели, гром сотрясал землю, потоки воды с тревожным гулом несли сломанные ветви и листву по переполнившимся оврагам.

Эли и Ашвин невольно прижались друг к другу — воздух стал сырым и холодным, да и что еще способно напомнить смертным о их слабости, уязвимости и одиночестве так ясно, как голос свирепой бури над их головами?..

Набравшись храбрости, Ашвин наконец-то спросил, отчего Эли время от времени сторонится его.

— Я помню, что ты сама предложила мне свою помощь, — сказал он с грустью. — Но порой мне кажется, что я для тебя — худшая обуза!.. Из меня вышел никудышний спутник? Прости, я никогда раньше не путешествовал по лесу, да и вообще редко выходил из дому…

…Жалобные эти слова застали Эли врасплох — она поняла, что Ашвин искренне переживает мгновения отчуждения, возникающие межу ними, и винит себя в них. Ей больше всего на свете хотелось бы рассказать ему все, как есть, и объяснить, отчего ее тяготят те чувства, которые навязала ей фея — но разве не стало бы чувство вины Ашвина еще глубже, если бы он узнал, что Эли приговорена любить его? Что ее обрекли угасать от любви к нему? Что пришла на помощь потому, что никак иначе не может избавиться от невидимых цепей, которыми сковала ее по рукам и ногам зловредная фея?..

Нет, открыть Ашвину всю правду она не могла.

…Но половину правды — отчего бы и нет? Ведь он только и знал, что спрашивать о волшебстве, а ей самой так хотелось хоть кому-то признаться, как страшно жить, когда мстительная фея присудила тебе скорую и мучительную смерть!..

— Ты ни в чем не виноват, Ашвин! Так и быть, я расскажу, какая беда с феей у меня случилась, но не вздумай смеяться или говорить, будто все это старые сказки!.. — сказала она, старательно отмеряя каждое слово.

Однако у Ашвина и в мыслях не было смеяться — напротив, ему казалось, что важнее момента в его жизни еще не случалось. Он сам не знал, что взволновало его больше — доверие, которое собиралась оказать ему Эли, или же предвкушение знакомства с волшебством, в котором до сих пор Ашвину было отказано. Но пока девушка тихонько шептала ему на ухо свою тайну, сердце юноши, казалось, забыло о том, что нужно биться.

Принц и Эли (2)

— Значит, ты обречена умереть от безнадежной любви по воле феи? — дрогнувшим голосом спросил Ашвин после долгого молчания.

— Фея поклялась мне в этом, — ответила Эли со спокойной печалью. — И, думаю, ее обещанию можно верить.

— И тебе суждено полюбить… принца?

— Его и никого более.

— Но откуда ты знаешь, что все это правда? — с неожиданной горячностью воскликнул Ашвин, радуясь тому, что в полумраке Эли не разглядит, как покраснели его щеки. — Прости, но… — тут он хотел было сказать, что повстречаться с принцем в лесу совершенно невозможно, но разве можно произносить слово «невозможно», когда всерьез рассуждаешь о проклятии феи⁈

— Ты обещал, что не будешь смеяться, если я скажу тебе правду! — нахмурилась Эли.

— Я и не смеюсь, — Ашвин растерянно взъерошил свои волосы, напрочь позабыв и о грозе, и о прежних своих страхах и переживаниях. — Мне просто кажется… что все это чертовски несправедливо! И вовсе не обязано быть правдой!

— Если ты веришь в то, что я говорила с феей, то уж поверь и в то, что она мне сказала, — строго ответила Эли. — Или ты думал, что волшебство бывает только добрым? Впрочем, можешь считать, что я просто сумасшедшая девчонка из лесу, и все, что я тебе рассказала — выдумка, не стоящая внимания!

Ашвину очень хотелось сказать, что именно так он и собирается считать — его необычайно возмутило услышанное. К тому же, Эли говорила о воображаемом принце так, словно уже была с ним по меньшей мере помолвлена, а это ощущалось во стократ раз обиднее, чем то, что Ашвин раньше считал отчужденностью. Он словно обманулся, очаровавшись таинственными историями о феях и волшебстве — и вот, пожалуйста!.. Оказалось, что феи — если уж верить в их существование! — ради забавы подарили самую добрую и удивительную девушку из тех, что он встречал, какому-то принцу, и с этим ничего нельзя поделать. Да что там! Даже если никаких фей на самом деле нет, девушка эта все равно вбила себе в голову, будто ее судьбу не изменить!.. Но как бы не разозлило его услышанное, он не хотел снова обидеть Эли.

— Я верю тебе, — сказал он, сделав над собой усилие. — Но мне кажется, что должен быть какой-то выход. Ведь ты сама говорила, что жить нужно так, словно нет никакой предопределенности, нет судьбы! Что, если ты встретишь… принца — и ничего не случится?

— Но все уже случилось! — в голосе Эли что-то надломилось. — Он… не узнал меня, как и говорила фея. Довольно, Ашвин! Я не желаю больше об этом говорить!..

И они смолкли, думая каждый о своем и вздрагивая от раскатов грома и отблесков молний. Эли, обхватив колени руками и спрятав заплаканное лицо, думала о том, что зря решилась рассказать Ашвину часть правды — «Он не поверил! Он думает теперь, что я просто полоумная девчонка, не отличающая правды от вымысла!». Ашвин же лихорадочно размышлял, как избавиться от проклятия — настоящим ли оно было или выдуманным, ведь что так, что эдак оно причиняло боль Эли.

— Послушай, — наконец сказал он. — Ты говоришь, что тебе была предсказана смерть от безответной любви. Но что будет, если любовь все-таки окажется взаимной?

— Фея сказала, что этого не случится. Он никогда не полюбит меня, ведь я не приняла дар особой судьбы, — глухо прозвучал ответ.

— Она не смогла убить тебя, и, следовательно, ее волшебство не всесильно! — возразил Ашвин. — Если сломать одну часть проклятия — ту, что послабее, — сломается и все остальное.

— Ее колдовство очень сильно и вряд ли в нем найдется какой-либо изъян, — с сомнением заметила Эли, но приподняла голову, несколько оживившись.

— Но все же!

— Наверное, тогда чары и в самом деле падут, — сказала Эли, поразмыслив.

— И ты будешь спасена! — воскликнул Ашвин.

— Но… Но тогда… — девушка задумчиво потерла лоб. — Выходит, я в тот же миг разлюблю… его! Ведь все мои чувства — морок, злое волшебство, и оно развеется вместе с проклятием. А вот он… Что будет с ним? Ведь его любовь может быть и самой настоящей — раз уж она возникла вопреки воле феи…

— Да какое тебе дело, что будет с его любовью? — отмахнулся юноша, к тому времени уже от души возненавидевший выдуманного принца Эли. — Он-то вряд ли умрет из-за разбитого сердца!.. А ты будешь жить. И будешь свободна от чар!

Он почти проговорился, что готов сам отыскать для нее принца и заставить его влюбиться по уши — никогда еще Ашвин не чувствовал себя таким решительным! — но вовремя удержался: кто знает, не станет ли это концом их странной хрупкой дружбы? Верь в волшебство или не верь — но там, где о нем постоянно говорят, все рано или поздно становится зыбким и непредсказуемым, точно горячечный сон.

Эли его слова, казалось, застали врасплох — она смолкла, что-то обдумывая и лишь пару раз бросила на Ашвина косой, испытующий взгляд.

— Не уверена, что это добрый исход, — вздохнув, промолвила она.

Но Ашвин упрямо подумал, что так просто не сдастся.

Маргарета и феи (1)

Узнав, что Одерик собирается отправиться на поиски Эли вместе с едва знакомым чужестранцем, Маргарета пришла в отчаяние. Ей казалось, что ее прежде рассудительный муж помешался из-за череды несчастий, обрушившихся на их семью, и поверил в собственную выдумку, чтобы унять нестерпимую боль сердца.

— С чего ты взял, что Эли была в Терновом Шипе? — вопрошала она у Одерика. — Всего лишь из-за голубя, испачканного сажей? Да мало ли как это могло произойти! Кто угодно мог его выпустить из клетки…

— Мальчишка пропал точно так же бесследно, как и Эли, — отвечал на это Одерик. — И мы-то с тобой лучше прочих знаем, что их судьбы были связаны. Магией ли или обычной влюбленностью — кто знает. Но если отыщется Ашвин, то рядом с ним будет и Эли, я уверен.

— А я вовсе не уверена в этом! — вскричала в конце концов измученная Маргарета, устав его увещевать. — Мы знаем точно только то, что наша дочь исчезла, пожелав встретиться с феей! И, стало быть, только фея знает, что с ней произошло. Разгадка всему — в старом саду. Там эта история началась — там и завершится. А ты уезжаешь прочь, поверив какому-то чужаку!

— Послушай, Маргарета, — устало промолвил Одерик. — Умением говорить с феями наделен твой род, но не мой. Я — обычный человек, и буду искать Эли так, как умею. Не мне судить о волшебных делах. Признаться честно, я и вовсе не хотел бы о них знать.