Огню плевать (СИ)

— О, старина Ланс! Тебе ведомо, когда все это кончится?

— Как дела, пунчи?! — переплетая пальцы в ответ, улыбался я.

Старая беззубая чу-ха, собирательница мусора сетовала мне запанибратски, слеповато щурясь на белое пятно человеческого лица:

— До чего Смиренные довели гнездо?! Вот бы пригнать сюда хоть одного из смирпов! Поглядела бы я на то, как он станет выживать на улице!

— Куо-куо, уважаемая! Пусть будет целым твой хвост, — привычно кивал я.

И шел дальше.

Прочие обитатели Юдайна-Сити оглядывались, возбужденно скалили зубы и обменивались удивленным писком. Однако в целом, и с этим обстоятельством я свыкнуться успел, большинству на мою скромную персону было просто насрать.

Не то, чтобы обитатели Бонжура привыкли к такому странному соседу… более того, даже за годы моего проживания в его неприглядных границах тут оставались тысячи чу-ха, про диковинку и слыхом не слыхивавших, но…

Наверное, дело было в том, что гигантское многоуровневое гнездо жило по законам Взаимопроникающего Невмешательства. А потому удивления прохожих при виде бледнокожего хватало ровно на полминутки. Чем, к слову, я предпочитал активно пользоваться, и шага не замедлял.

Тринадцатая шумела, клокотала и пищала полным набором октав. В свете дня неоновая реклама на стенах домов и парящих щитах выглядела блеклой; над головами с гудением проносились легковые фаэтоны.

По середине улицы тек бесконечный поток электрических гендо[2], балансировавшие на них чу-ха казались комичными в своей сосредоточенности. Время от времени поток двухколесников разливался половодьем, врываясь на переполненные тротуары, и тогда над улицей скрежетала пронзительная брань участников перепалки.

Толчея и суетливость разговаривали десятками диалектов нихонинди, в которых можно было выхватить и чопорную нерасторопность обедневших вистар[3], и невнятные скороговорки пустынных кочевников-манксов, зачастую не понимавших даже речь соседнего племени.

Высоко над водоворотами хвостатых тел, куда целили острые шпили корпоративных высоток далекого Уробороса, парили сферы ветростатов, пристегнутые к городским накопителям сотнями энергопроводящих шлейфов. Великанские ветряки на крышах комплеблоков вертели лопастями в едином гипнотическом ритме.

Набросив капюшон, я умело лавировал в потоке, не отдавив ни одного хвоста. Торговцы уличной жрачкой зазывали громко и надрывно, противно тренькали сигналы сотен гендо, из продуктовых лавок и магазинов с бытовым хламом неслась безумная звуковая реклама, превращая звуки Тринадцатой в безобразную мешанину.

Над кипящим варевом плотной аккустической похлебки доминировали чарующе-скрипящие композиции «Восьмого чувства радуги», которых чаще всего сокращали до «ВЧР» или «8-Ра» — пожалуй, рискну предположить, самой популярной канджо-транс-группы современности; они в буквальном смысле гремели из каждого устройства, способного подключиться к Мицелиуму[4].

Спасения не давал даже режим шумоподавления, настраиваемый в заушнике «болтушки». Но одно средство все же имелось: в моей голове эта лютая какофония привычно трансформировалась в странную рваную собственную музыку, которую я почему-то называл «джазом», хотя и сам не понимал значения этого необычного слова. Под его протяжные ритмы улицы ложились под мои ноги куда охотнее и мягче.

Посреди толкательно-акустического безумия бродили сонные, украшенные цветными гирляндами коровы, которых бережно объезжали даже самые нетерпеливые гендисты. Любимых животных Когане Но мягко оттирали на обочины и в переулки (заставляя очередных прохожих визгливо верещать от негодования), но ни в коем случае не били.

Несмотря на бодрящий утренний коктейль, голова начинала гудеть — сказывались последствия вчерашних посиделок со стариками. Хороший был вечерок… Упитанный сааду[5] Пикири снова сыпал старинными мудростями храма «Благочинного Выжидательного Созерцания», а долговязый Подмастерье Ганкона влет подбирал аналогичные из писания Двоепервой Стаи. Но в итоге все же не выдержал и скатился в привычную колею дружеской перебранки: дескать, природной мудрости чу-ха не занимать было в любые времена, а вот истинное спасение духа стало возможным лишь с самопожертвованием Стаи, позволившей пожрать себя живьем. Спор приобрел привычный накал, заказали еще бутылку, но к тому времени я уже попрощался и двинул домой.

Забавные, все же, старикашки… Такие разные в служении и миропонимании, уже не первый год оба без смущения общались с уродцем Лансом, даже не пытаясь промыть мне мозги. А Ганкона, недавно переведенный в храм на границе Холмов Инкамо, не только не порвал связь со мной и Пикири, но и регулярно мотался через половину города лишь для того, чтобы опрокинуть пиалку-другую в нашей компании. Ну как тут было отказать?

Кроме того, положа руку на сердце, оба по-настоящему нравились мне.

А такого в Юдайна-Сити я мог сказать далеко не про каждого…

[1] Чу-ха, обученный воинскому искусству и отдавший гражданский долг несением службы.

[2] Двухколесное транспортное средство с маломощным электродвигателем.

[3] Представитель высшего слоя привилегированного класса чу-ха.

[4] Единый информационный туман, пронизывающий все слои общества чу-ха.

[5] Служитель религиозного культа Благодетельной Когане Но и прочих представителей ее пантеона.

п.1; г.2; ч.2

За моей спиной остались сразу пять комплеблоков, похожих на «Кусок угля», словно новорожденные одного помета. Здесь, как и повсеместно в нашем восхитительном районе, хозяева балконов и террас тоже продавали перила направо и налево (причем их услугами пользовались не только местные лавочки вроде закусочных или парфюмерных салонов, но и крупные небрезгливые воротилы из Уробороса), а потому огромные фасады до колкой боли в слезящихся глазах пестрели лоскутами вызывающей рекламы.

Справа началась промышленная зона рыбной фермы «Вертких прыгунов». Кроме камер наблюдения, высокий глухой забор венчали бронированные будки охранников, в которых заседали сторожа — чаще всего отставные тетроны, использовать которых для открытого ведения дел на улице считалось дурным тоном даже в Бонжуре.

— Не вынесла пятая мышка, но четверо так и не дышат… — задумчиво пробормотал я, и замедлил шаг.

Шагов через двадцать тротуар под забором фермы преграждали светящиеся разметки оцепления. Внутри свето-струнного многоугольника, почти на обочине, распластались тела двух молодых чу-ха, не так давно изрешеченных крупнокалиберными фанга.

Без отличительных знаков казоку, одетые в тряпье, по виду безоружные. Вероятнее всего, поденщики, пущенные в расход после черновой работы. Или залетные, совершившие ошибку. Впрочем, это могли быть и случайные рассветные прохожие, заметившие лишнего…

Вокруг помалу скапливались зеваки и мицелисты местных прокламационных ресурсов. Неподалеку от убитых приткнулся фаэтон с гербом Управления Тетронов, на его обтекаемое крыло лениво опирались двое «полосатых рубашек», определенно младшие детективы.

Тупомордые с тоской наблюдали, как усталый патрульный в легкой броне фиксирует место преступления на камеру переносной консоли. Детективы жевали листья «бодрячка» и настороженно поглядывали по сторонам — все до одного участники сцены понимали, что прикормленные служители закона тут для проформы, а настоящее расследование будет возложено на истинных хозяев района. Если, конечно, те давно не в курсе случившегося…

Обогнув оцепление и ловко ускользнув от столкновения с парочкой тренькавших гендо, я зашагал дальше, стараясь не попадать в жадные объективы мицелистов. Над Тринадцатой повисала мутная пыльная дымка, верный предвестник приближающегося полудня, и тусклое солнце уже почти не справлялась с ее ажурной взвесью.

Перекресток с шестиполосной Виривага-ню встретил меня еще большей толчеей — светофоры едва справлялись с разделением потоков двухколесников, над ними неспешно разлетались фаэтоны всех мастей.

Через дорогу в переулке с неприметного фургона торговали нелицензированным мясом. Свиные отрезы, потроха и уши были свалены в металлические поддоны, предусмотрительно накрытые тряпками — качество продукта и методы выращивания нелегальных свиноферм Такакханы вызывали определенные сомнения не только у тетронов, но и уличных казоку, и торговцы немало рисковали.

На всякий случай засняв фаэтон на гаппи, я двинулся дальше.

На углу у офисного здания в рядок сидели пятеро попрошаек, каждый из которых служил одному из покровителей района. Выудив из кармана горсть медных юнов, я подал каждому, почтительно кланяясь в ответ на благословления и пожелания хорошего дня.

Под подошвами загрохотал металл лестницы, уводящей на кольцевой пешеходный виадук. Поднимаясь над суетой перекрестка, я не прекращал внимательно осматриваться. Сигналили гендо, гудели фаэтоны, мычали коровы.

— Шестая мышка сердцем вышла, — нараспев пробормотал я в такт играющему в голове «джазу».

Над повседневной суетой и гомоном, одинаково пестрым и опасным, мне виделись течения и границы, заметные только посвященным. Островки уличной торговли дайзу и опианином[1]; скрытые яркими, ничего не значащими вывесками игорные дома для своих; кухни по пересадке органов и установке несанкционированных имплантатов; офисы манджафоко[2] и букмекерские конторы, пунктирные обрывистые маршруты курьеров.

А еще пятаки, неофициально выделенные под контроль тупомордых.

Один из таких располагался на юго-восточной стороне перекрестка, где традиционно расположилось боевое звено тетронов, как всегда сакральное числом, в удачу которого блюстители порядка веровали всей душой. Подняв забрала, трое патрульных пили чингу и ловко орудовали хаси, с феноменальной ловкостью выуживая из узких горячих коробок блеклую лапшу.

Как и все прочие товарищи из братства мнимой защиты законов, эта троица (еще будучи кадетами) прошла обязательные операции по укорочению челюстей и усилению их металлическими имплантами, издали даже напоминая людей. Впрочем, в опасной ошибочности этого сходства я убедился далеко не вчера…

В отличие от встреченных у рыбной фермы детективов, патруль был экипирован укороченными ассолтерами, а над трапезничавшими возвышался четвертый, закованный в броню-кастура[3]. В завтраке пилот не участвовал, и его отстраненность вызывала странное ощущение, что вытянутый шлем «моллюска» изучает перекресток со скрытой злобой к каждому из просканированных.

Впрочем, схожее выражение опасливой брезгливости читалось и на почти плоских мордах под открытыми темно-синими касками. «Полосатые рубашки» знали, что почти не имеют тут власти. Но были обязаны ее представлять, с риском для жизни намекая, что если казоку нарушат неписанные правила, по трупам неприкасаемого квартета в Бонжур войдут сотни механизированных «моллюсков»…

Медленно огибая перекресток по крытому кольцевому виадуку, через выбитые пластигласовые окна я заметил и наших. Молодняк из «Детей заполночи» отирался возле крупной продуктовой лавки на северо-западной стороне; троих я знал, еще четверо были новенькими. Что, впрочем, уже давно не казалось чем-то удивительным — рядовой состав менялся с завидной регулярностью, и не было нужды пояснять, куда девались выбывшие…

Все замеченные мной «Дети» были черноплечими, не особо крупными. Одетые в мягкие кепи и неброские просторные плащи, но с неизменными клетчатыми жилетами поверх плотных рубах или маек, они держались расслабленно и вальяжно, одним видом демонстрируя обитателям перекрестка, кто именно поддерживает здесь порядок и соблюдение правил.

На их черно-желтых жилетах было почти пусто, и лишь у некоторых серебрились простенькие значки и нашивки, вроде «устоял один против троих», «прикрыл раненого брата» или «промолчал на допросе».

— Вот же байши[4]… — негромко протянул я, тоже замеченный снизу.

Поднял левую руку, покачал скрещенными пальцами и большинство «Детей» ответило схожими жестами. Кроме двоих совсем уж новеньких, еще не встречавших легендарного бледношкурого манкса. Ну и, конечно же, юного Прогиба, от радости подскочившего на месте. Что-то пропищав приятелям, тот бросился к ближайшей лестнице виадука, лавируя в потоке пешеходов, словно капля ртути.

Вздохнув, я пожалел, что снова не выпросил у Сапфир фаэтон…

Вообще-то, меньше года назад попав в казоку и получив право носить черно-желтую жилетку, подросток попытался взять себе имя Разрушитель. Но вместо этого, как зачастую и бывает, в самые короткие сроки стал Прогибом. И мне почему-то представлялось, что это имя молодой чу-ха будет носить до скончания времен.

Не могу сказать, что парнишка был совсем уж несимпатичен, но подчас от его желания выслужиться откровенно воротило. Особенно с учетом того, что, вопреки стараниям, на жилете Прогиба до сих пор не осело ни единой регалии…

В общем, Прогиб был неперспективен. Да чего лукавить? У моего крохотного холодильника было больше шансов дослужиться до высоких постов в казоку.

К сожалению, сам парнишка этого осознавать не желал. Как и все бесперспективные существа в мире компенсируя бесталанность навязчивостью и имитацией беспорядочной активности…

— Ланс, куо-куо, добрейшего денечка-утречка! — скороговоркой протрещал Прогиб, с легкостью нагоняя, ровняясь и заглядывая мне под капюшон. — Пожуешь?

Он протянул надкусанный брикет «бодрячка». Вспомнил, что я не употребляю, торопливо спрятал в карман.

— Ага, точно… Вышел погулять?

От парнишки несло дешевым мускусным парфюмом, которым среди рядовых казоку-йодда[5] не пользовались только мертвые. Пыльные лысые лапы шлепали по бетонному мосту — обуви «Разрушитель» не носил, утверждая, что разделяет убеждения натуралистов. Но большинство «Детей» было уверено, что тому просто жаль денег.

— И тебе не болеть, Проги, — натянуто улыбнулся я, интонацией и проглоченным слогом делая злую кличку чуть менее обидной. — Работа зовет.

— От работы быки дохнут, — то ли пискнул, то ли хрюкнул чу-ха, потешаясь над собственным остроумием. — И нравится тебе этой дурью маяться…

— Увы, станок сломался. — Я направился к спуску с перехода. Заметил, что чу-ха не уловил всей тонкости юмора, и добавил: — Станок, на котором я печатал деньги… Сисадда?

Тот замер и оперся на хвост, будто вкопанный, невольно заставив меня тоже остановиться и даже обернуться. Карие глазки чу-ха затравлено метались из стороны в сторону. Выдавая растерянность, правой лапой он машинально обтер щеку и торчащие усы; из приоткрытой пасти вывалился розовый язык.

Нас огибали прохожие, в большинстве своем состоящие из работяг или торговцев. Некоторые принимались ворчать на затор посреди прохода, но замечали яркую жилетку Прогиба и благоразумно умолкали.

Несколько мгновений юное «Дитя заполночи» на полном серьезе размышляло, что я занимаюсь штамповкой поддельных рупий. Затем в его крохотном мозгу что-то сошлось, и он снова хрюкнул.

— Ты классный, — мелко, но со знанием дела покивал крысюк. — Смешной, парни это ценят. — И затем предложил то, чего я и опасался: — Давай-ка сопровожу.

— Не утруждайся, пунчи, — моя рука совершила легкий взмах со всей беззаботностью, на какую была способна. — Это не займет много времени.

И я снова шагнул к лестнице, спускаясь на восточную сторону Виривага-ню. Предположения тут же оправдались: так просто Прогиб от меня отлипать намерен не был.

— Потопал за пределы Бонжура? — прострекотал он, важно закладывая большие пальцы за черно-желтые проймы. — Нашепчешь, куда?

Я покосился на него, теперь чуть более строго.

— А может, продиктовать код моего банковского счета?

Глаза Прогиба вспыхнули, будто он снова поверил. Но на этот раз чу-ха смекнул чуть быстрее и сразу скуксился.

— Ланс, пунчи… — негромко, чтобы не слышали окружающие, пробормотал он, и я разобрал в его голосе оттенки обиды, — я же просто предписания сверху выполняю…

— Братишка, — я замер на ступенях, снова развернулся к нему и постарался говорить с предельной доброжелательностью, — пожалуйста, не заставляй меня ругаться.

— Нет-нет, что ты?! — испуганно вскинулся Прогиб, выставляя перед собой смешно растопыренные пальцы. — Ланс, только не злись… Просто… ты же понимаешь… Мы с парнями вынуждены рассказать… — Он быстро глянул по сторонам, будто за нами могли наблюдать: — Нискирич будет недоволен, да…

— Он всегда недоволен.

Лестница кончилась, под ногами застучало пыльное полотно пешеходной части Виривага-ню. Пешеходов почти не убавилось, но общий фон поменялся на менее кичливый и более работящий. Настырный чу-ха не вздумал отставать и сейчас.

— Может, все-таки намекнешь, куда пошел? — осмелился он, вновь нагнав, но теперь отставая на полкорпуса.

— Ты провоцируешь, — спокойно предупредил я, без оглядки показав ему левый мизинец.

Вместо того, чтобы оскорбиться на жест, Прогиб с понимающей заботой погладил меня по предплечью.

— Все-все, Ланс, умолкаю, не кипятись, брат… я просто узнал, не нужна ли поддержка… Ты ведь знаешь, что я всегда приду на выручку, если будет нужно, сисадда? Ты спрашивай, в любой момент зови! У тебя ведь есть мой личный номер, так?

— Передавай парням привет, Проги, — отрезал я на ходу и красноречиво покосился на него из-под капюшона.

И только тогда Прогиб отстал, пробормотав «конечно, пунчи». Оперся на хвост, тяжело вздохнул и на секунду поник.

Но такие не умеют долго унывать, и вот он встряхнулся, пригладил шерсть на макушке и по-хамски двинул к «Детям заполночи» прямо через унылый поток шестиполосной трассы, каплей масла огибая многочисленных гендоистов и покрикивая на водителей вставших на колеса фаэтонов.

Убедившись, что прилипале достало мозгов не устраивать слежки, я ускорил шаг.

Вокруг раскинулись привычные пейзажи Виривага-ню: закрытые фабрики, коробки торговых центров и серые жилые монолиты с превеликим множеством маникюрных кабинетов на нулевых этажах — следить за когтями и гигиеной хвоста для чу-ха считалось непременной обязанностью, несмотря на уровень достатка и социальное положение.

Несмотря на то, что местные многонорные комплеблоки были еще скромнее и многим выше, чем «Кусок угля», выглядели они чуть более жизнерадостными и… позитивными?

Через пару кварталов на пути оказалась сложноуровневая развязка, уводившая в Нижний Город. Десятки противоречащих друг другу светофоров непрерывно мигали в им одним известном порядке, истиной сути которого не ведал и самый заправский водила; те, к слову, по большей части игнорировали яркие световые предостережения, предпочитая полагаться на интуицию, реакцию, добрый случай и крепкую глотку.

Неспешно обойдя колодец эстакад, я прошел вдоль забора парка ребристых коммуникационных вышек и еще через полкилометра оказался на проспекте Смиренного Служения.

Пешеходов стало еще чуть меньше, фаэтонов — чуть больше. Знакомые морды и наряды все еще встречались, но не так много, что позволяло максимально раствориться в окружающей толпе. Время от времени в ее вихрях еще мелькали пятна «Заполночных» жилетов, но теперь публика была основательна разбавлена представителями и других казоку. Те, кто узнавал, провожали взглядами и скалились, но беззлобно, по большей части с любопытством.

Все они уважали меня… но недостаточно, чтобы не таращиться.

Все они боялись меня… но недостаточно, чтобы убить.

Возле старинного храма Двоепервой Стаи я ускорил шаг: громадина «Аркады» вздымалась прямо за острой крышей скромного трехэтажного строения, но перед ним ожидаемо приплясывали громкоголосые проповедники.

«Преступи огонь и поговори с нами, сестра», распевали последователи Стаи, разряженные в серо-зеленые балахоны: «Мы сбережем и очистим твои тайны!».

Порог храма символически перечеркивал прозрачный свето-струнный слепок — стена изумрудного пламени.

«Брат, сбрось с сердца гнет преступлений и дурных поступков», зубасто улыбались зазывалы, разбрасывая на «болтушки» расписание храмовых служений: «Поведай мудрым Подмастерьям Пастухов о черном и дурном! Отмойся от скверны и войди в воинство Стаи».

Многие прохожие недовольно щерились в ответ, спешно включали антирекламные фильтры заушников и прибавляли ходу. Ничего удивительного… Во-первых, большинство обитателей гнезда проповедовали кармическую Смиренность и вообще не верили в пришествие Стаи. А еще считали верховенство Подмастерьев зажравшимися на подношениях бездельниками, а «откровенные исповеди» — ювелирным инструментом остававшихся в тени смирпов для шпионажа и социального управления.

Вторую точку зрения я был склонен всецело разделять, а потому еще глубже надвинул капюшон и торопливо обогнул служек. Проповедники и барельефные колонны церкви Двоепервой Стаи остались за спиной, и я наконец позволил «Аркаде» обрушить на себя поток безвкусного великолепия.