Помоги проекту - поделись книгой:
Рисовали все, и не только на тротуаре, но и на площадке у корпуса. Потом пионервожатые принесли фломастеры, альбомы и блокноты. В них появились подбитые самолеты, горящие танки. Но было немало и счастливых, радостных рисунков. В рисунках мечтали.
Араб Салах подрисовывал к большому зеленому дереву огромные желтые плоды.
— Это апельсины, которые я когда-нибудь сам выращу.
Джихад Сааси изобразил себя доктором с огромной санитарной сумкой через плечо. Пояснил:
— Я долго-долго лежал в больнице. Осколок кассетной бомбы попал мне в живот. И знаю теперь, что после бойцов самые главные люди на свете — врачи. Я буду врачом когда-нибудь.
— Я — тоже. Меня ранило при бомбежке в Бейруте. Меня вылечили хорошие врачи.
Но голубь, прорывающий грудью колючую проволоку, был самым потрясающим рисунком. Пусть у него обгорело и повисло левое крыло, пусть капала на грудь алая кровь, он продолжал свой полет, гордо подняв голову. Птица летела в небо, к яркому желтому солнцу. Это летела мечта.
Новелла восьмая
ДЕНЬ ПАЛЕСТИНЫ
Земля еще не пробудилась ото сна и в воздухе плыли хрустальные нити, когда предрассветную тишину Артека взорвала ликующая песнь горна, призывая племя веселых людей на встречу особенного дня — Дня солидарности с юными борцами народа Палестины. Проснулись чайки, умылись утренней росой олеандры и розы. Даже теплый бриз приостановил свой бег: волны перестали шептаться с берегом.
На костровую площадь в то утро первыми вышли дети Палестины. На всех были одинаковые, цвета хаки, костюмы, все черноволосые. Лишь золотая копна Лары Абу Гуш одиноко искрилась меж ними. Как величественно они шли, как гордо несли свое знамя под ликующий гул трибун!
Днем состоялась выставка «Моя Палестина». На ней демонстрировались фотодокументы, тайно вывезенные из Бейрута. Не было сердца, которое не сжалось бы от боли — на снимках были запечатлены горящие кварталы столицы Ливана, обожженные фосфорными снарядами старики и дети…
Воистину для нас нет чужого горя. Как опекали, обласкивали палестинских детей наши ребята! Они дарили им значки, блокноты, фломастеры — все, что у них было, — ни на минуту не оставляли их одних. В этот день Сережа Крамер, ученик артековской школы, написал в сочинении: «Выставка о Палестине довела меня до слез. Я не мог себе даже представить, что такое возможно».
А вечером был митинг. Как страстно говорили палестинцы!
— Можно ли целый народ лишить корней: истории, культуры? Наши земли омывали воды Иордана. Веками жили палестинцы в Иерусалиме, Назарете… А ныне — мы стали иностранцами в собственной стране. Сионисты отняли у нас родину! Как смеют они говорить о тупом, ленивом, необразованном народе Палестины? Крестьяне тяжким трудом превратили склоны гор, холмов в террасы с плодородной землей. Строили ирригационные сооружения. А там, где нельзя было этого сделать, пасли стада. В XIX веке один английский путешественник так описал местность под Иерусалимом: «Земля была замечательно плодородной и превосходно возделывалась. Склоны холмов покрывали тщательно возделанные террасы, густо засаженные виноградниками и оливами, а в долине раскинулись сады и хлебные поля…»
— С помощью Америки Израиль хотел создать свое государство от Нила до Евфрата. Но мы не позволили перечеркнуть свою историю.
Палестинский народ тяжело ранен, но он не пал духом, не склонился, не сдался. Нас лишили земли и родины, обездолили, но мы твердо знаем: чтобы выжить, надо трудиться и сражаться.
Рядом с Хазимом стояли Басель Альхадж, Халед Хатим, Талаль Халет, Реяд Наиф, Аус Идрис, Хасан Халаили и Тахани Идрис. В их глазах сверкали гнев и обида, обида всего древнего палестинского народа. Они говорили:
— Нас четыре миллиона, палестинцев, и почти половина живет на оккупированных Израилем землях. В Израиле есть много городов, где разрешено свободно жить только евреям. Арабы должны отчитываться за каждый шаг.
— Их держат под полицейским надзором, раздают семидневные пропуска и отпечатывают на руках номера.
— Так когда-то делали фашисты. За просрочку пропуска хлещут плетьми и бульдозером разрушают дом.
— Сионисты лишили нас родины. Но и в изгнании мы стараемся быть образованным народом. У нас много своих врачей, инженеров, учителей.
Так говорили юноши и девушки Палестины. Но палестинская проблема была близка, понятна и палестинским детям.
Вот что сказал на митинге восьмилетний Юнис:
— У меня есть семь дядей, и все они добровольно ушли воевать с врагом. Я говорю здесь от имени их всех: палестинцы вернут свою родину!
Было немного странно слышать это от такого малыша. И я спросила его — и в шутку, и всерьез:
— Юнис, ты разбираешься в палестинской проблеме?
Он ответил, не задумываясь:
— Все палестинцы в ней разбираются.
Его поддержал десятилетний Вафа:
— Генеральная Ассамблея ООН посвятила обсуждению палестинского вопроса много заседаний.
Казашка Айгуль Кзылбасова, которая от имени всего Артека приветствовала палестинских детей на Дне Палестины, с возмущением воскликнула:
— Много заседаний? И где же результат? Когда же вы, наконец, обретете свое государство?
Ей ответил кто-то из старших мальчиков:
— Все это не так просто. У сионистов свои планы. А за их спиной стоит Америка, ей нужна военная крепость на Ближнем Востоке. Вот почему десятилетия продолжается трагедия Палестины, самая мучительная за всю многовековую историю нашего народа. Среди палестинцев нет ни одной семьи, где сегодня не было бы убитых, замученных, изгнанных. Но каждый из нас, где бы он сейчас ни был, борется за освобождение своей родины. И она будет нашей…
Поздно вечером ко мне подошла Айгуль.
— Я вернусь из Артека совсем другим человеком, — сказала она. — Дети Палестины многому научили меня. Изгнанные из своего отечества, униженные, преследуемые — они живут, учатся и сражаются за него. У них есть чему поучиться. Главное — их любви к родине, к жизни, к ее маленьким и большим радостям. Вы видели их лица? В них нет покорности судьбе, а лишь решимость и убежденность, что их дело — правое и они победят.
Погасла лазурь южного дня. Лунное великолепие опустилось на землю. То тут, то там звенел счастливый смех, слышался тихий говор — артековцы прощались до утра.
И никто не знал, что завтра мир содрогнется, услыхав о новой кровавой резне в Ливане, о тысячах безоружных людей, расстрелянных в палестинских лагерях Сабра и Шатила. Захватчики не пощадили ни детей, ни больных, ни калек. Ворвавшись в госпиталь «Газа», они убили 1097 находившихся там раненых, врачей, медсестер.
Праведный гнев охватил весь мир, люди были потрясены, узнав о горе Ливана. Человечество никогда не простит фашиствующим сионистам их кровавых преступлений. Мы солидарны с тобой, Палестина!
Новелла девятая
«ПОМНИТЕ МЕНЯ!»
Память бывает опасно цепкой: день, второй, третий даже во сне звучал во мне этот крик:
— Помните меня!.. Всегда!.. Умоляю вас — помните!
Он повторял и повторял эти слова, как заклинание, — по-арабски, по-русски, по-английски. Ринулся с половины трапа назад — и не смог прорваться сквозь толпу. И снова закричал, а сильный ветер разносил его слова по аэродрому:
— У нас будет родина, даже если я погибну… Помните меня!
Замира, Маша, Наиль махали вслед вырулившему на взлетное поле самолету, пока он не взмыл в небо. Они знали: самолет взял курс на Дамаск, в Сирию. А в салоне, припав к иллюминатору, в последний раз смотрит на крымскую землю Акрам Куси, неутомимый выдумщик и проказник. Когда самолет скрылся, Маша не выдержала, зарыдала на плече своего товарища и напарника по отряду Наиля Галиулова, сквозь слезы повторяя одно и то же:
— Неужели он погибнет?.. Такой трудный, такой умный… Такой добрый.
Наиль ласково улыбнулся:
— Ну, тебя не поймешь, Маша! То ты плакала от него. Теперь плачешь по нему.
— Ах, Наиль… Этот ребенок в свои тринадцать лет уже личность, индивидуальность. Да ты и сам это знаешь не хуже меня.
…В пустых автобусах все молчали. Перед глазами все еще стояли минуты прощания.
— Строем на посадку!
Никакого строя не получилось. Дети вдруг осознали: это разлука.
— Таня! Маша! Наиль! Замира! Оля! Саша! Рита! — разнесся над аэродромом разноголосый крик.
Каждый из ста палестинцев звал свою вожатую. Тогда им позволили проводить палестинцев до трапа. Что тут началось! Каждый бросился к своей вожатой. Так они и пошли по взлетному полю — как наседки в кругу цыплят. Шли лагерями: «Полевой», «Лесной», «Речной», «Озерный». У трапа самолета опять прощались, плакали — тяжелое получилось расставание…
…За окном мелькала привычная дорога. Она не мешала думать, вспоминать, говорить.
— Мой бедовый Акрам, мой милый Акрам, — вполголоса говорила Маша Наилю. — Такой добрый, открытый, доверчивый, непосредственный. И такой неуправляемый иногда. Помнишь, Наиль, мы поехали как-то в село, в местную школу? Он увидел сельских мальчишек, — они катались на велосипедах, — попросил у них машину и укатил. Как мы переволновались тогда! Ждем-пождем — нет его и нет. А когда вернулся, не простить его было невозможно — так искренне просил он прощения. На него вообще нельзя было долго сердиться. В хорошие минуты он говорил мне: «Я очень люблю тебя, Маша. Я хочу быть послушным, но видишь — не получается. Наверное, это не я виноват, а бес, который в меня вселяется с утра». А у самого глаза хитрющие-хитрющие. Помнишь?
Наиль понимал: Маше нужно выговориться, и не перебивал ее.
Вот и Артек. Вожатые вышли из автобуса.
— Схожу к «Клену», — сказала Маша Наилю.
Он догадался зачем, предостерег:
— Не ходила бы ты туда сегодня. Только расстроишься еще больше.
Но она пошла. Пустые спальни, поникшие занавески, оставленные впопыхах ручки, блокноты не успокоили, а навалились такой тоской, таким одиночеством, что она ушла к морю. Села у воды, задумалась.
Его глаза. Вот уж воистину зеркало души! Радость, грусть, слезы тотчас отражались в них. По ним она видела: душа Акрама была в непрестанном напряжении. Казалось, он постоянно ждет от жизни какого-то чуда. Тайная работа души вызывала в нем жажду перемен. Он постоянно спрашивал:
— А завтра (букра)? Что будет завтра? А потом? А еще потом? Если пройдет три раза букра? — Узнав, что тогда они поедут в Ялту, он возвращался к какой-то своей мечте: — Если бы я летал, как птица, то увидел бы все-все… Это куда интереснее, чем из окна автобуса: видеть все, что хочешь сам…
Маша долго сидела у моря. Вот уже выплыл золотой рог месяца, высыпалась алмазная цепь Ориона и царственно заблистало созвездие Пса… И не знала она, что у другого моря не спит еще одна душа — в Латвии, в городе Даугавпилс, вчерашняя ее воспитанница Наташа Никитина торопливо писала:
«Здравствуйте, дорогие Маша, Замира и Наиль! Вот я и дома. Все время вспоминаю Артек. Мне кажется, что я поумнела и повзрослела за эти 30 дней. И в этом ваша заслуга. Вы отдали каждому из нас кусочек своей прекрасной души. У вас, наверное, теперь другой отряд, другие ребята. Вы их любите так же, как нас. Но мне почему-то кажется, что нас вы любили все-таки больше всех. Всеми помыслами я еще с вами. Часто вспоминаю палестинцев. Когда читаю газеты, все смотрю, нет ли там чего-нибудь о положении в Ливане. Как-то по-новому воспринимается все теперь. Какие мужественные ребята. До сих пор звучит в ушах их гимн. Как они там сейчас? Что их ждет в будущем? Чего бы я только не отдала, лишь бы на земле всегда был мир. Почему на свете существует такая несправедливость? И я часто думаю теперь о наших ребятах, и о себе, конечно. Как счастливо, в каком достатке живем мы, в то время как там такие же, как мы, дети мучаются, голодают, гибнут под бомбами. Не могу теперь об этом не думать. До свидания, дорогие. Счастья вам, успехов. До встречи.
Всегда любящая и не забывающая вас никогда
Латвия, Даугавпилс».
Получив письмо, Маша снова вспомнила Акрама Куси.
Однажды в их отряде проходил конкурс бальных танцев. Акрам должен был танцевать с Наташей Никитиной. И вдруг — исчез. Наташа надела бальное платье, ждет, волнуется, а его все нет и нет. Пошли искать. Он был в корпусе — сидел одиноко на своей кровати. Оказывается, передумал выступать. Наташа даже расплакалась от обиды и огорчения. А он объяснил ей все искренне и просто:
— Ты слишком хороша в этом платье, — сказал он грустно. — Я бы все тебе испортил. Мое скромное сафари никак не подходит сегодня к тебе.
— Сказал бы раньше, — возразила Наташа, — мы бы тебе что-нибудь подобрали.
Акрам печально покачал головой:
— Я боец, Наташа, и не имею права снимать сафари. И не должен так беззаботно смеяться и радоваться, как ты. И не имею права ходить на бал.
Долго просидели они в тот вечер втроем. Как откровенен, как искренен был с ними Акрам!
— Если бы вы знали, как прекрасен был прежний Бейрут! Сегодня он весь в руинах и черных пожарищах. Мертвые глазницы вместо окон, скелеты домов на авеню Мазры, на набережной Рамет-эль-Бейды. А Тир! В старинных папирусах записано: «Тир! Совершенство красоты! Пределы твои в сердцах морей. Из сенгирских кипарисов сооружали храмы твои, из шванских гор брали кедр, чтобы взметнуть мачты твоих кораблей…» Сегодня Тир — город мертвых, как и Сайда, Набатия, Дамур. Под их руинами погребены тысячи ни в чем не повинных людей…
Наша трагедия не окончилась. Впереди — борьба. Многие еще погибнут. Но Палестина будет нашей! И тогда я стану строителем… Если захотите, приеду к вам в гости, а потом — вы в мою Палестину. Она — прекрасна! Но если долго-долго не будет писем, умоляю: помните меня!
Не потому ли и с трапа самолета, улетавшего в Дамаск, неслось, как заклинание, по-арабски и по-русски:
— Помните меня, всегда помните!
Акрам Куси, палестинец тринадцати лет, взывал к человеческой памяти. Он не знал, что ждет его на родине — жизнь или смерть, но он спешил туда, потому что до тех пор, пока Палестина не принадлежит палестинцам, его место там, где идет борьба…
…Где ты сегодня, Акрам? Быть может, сидишь за школьной партой, склонившись над книгой. А может, твои руки сжимают сейчас ствол гранатомета… Вспоминаешь ли ты хоть иногда высокие артековские кипарисы, веселые карнавалы на костровой площади? Не знаю. Но все мы — Наташа, Заира, Наиль, Маша и я — помним тебя. Слышишь, помним!
Новелла десятая
КАРНАВАЛ, КАРНАВАЛ, КАРНАВАЛ!
Вот уже несколько дней сердца артековцев были полны ожиданием необузданных радостей, новых знакомств, тайн…
Бал в честь палестинцев! Вход только в масках и костюмах, желательно собственного изготовления. Карнавал… Карнавал… Карнавал!
За день до бала лагерь притих: все азартно трудились — что-то подправляли, подкрашивали, пришивали последние воланы. На верандах сохли маски, бутафорские сапоги и кольчуги, крахмальные юбки. Были забыты обычные занятия, развлечения, был заброшен даже бассейн. Над костровой площадью развешивали разноцветные шары и гирлянды. Тут же, на скамейках, красили бумажные флажки и фонарики. Повсюду валялись ножницы, картон, фольга, бумага, клей — весь антураж предкарнавальной суеты. Пахло слегка подпаленными волосами.
Но вот грянула музыка, и в парах поплыли первые маркизы и арлекины, красные шапочки и медведи, багдадские шейхи и русские матрешки, черти под руку с гордыми баронессами, Василисы Прекрасные. И тут облегченно вздохнули вожатые — не зря старались.
Даже мне, гостье, взиравшей со стороны на этот бал под луной, маленькие чертенята ласково, но весьма настойчиво надели маску и поднесли костюм черного кота с великолепным хвостом, сделанным из окрашенного в рыжий цвет ковыля.
Казалось, все померкло рядом с этим пушистым рыжим хвостом. Смущенная и счастливая, я ушла переодеваться. Когда, наконец, зеркало отразило плутовскую улыбку маски (а караул чертенят рядом, не убежишь!), я бесшабашно махнула рукой: «Теперь мне море по колено!»
Спасибо, спасибо вам, милые артековские чертенята! Вы подарили мне один из счастливейших дней в моей жизни.
Поделиться книгой: