У них отняли детство

Разве без костюма я вошла бы так просто и естественно в атмосферу всеобщего ликования, разве смогла бы проникнуться ощущением карнавального счастья? Поначалу чертенята опекали меня, но, подметив, что новоявленный кот немного освоился с обстановкой, убежали.

Лишь изредка оказывалась я рядом с ними. Тогда их глаза блестели из-под маски таинственно, лукаво и призывно.

Танец «Знакомство»! Дивный, чудесный, волшебный… Почему взрослые люди не танцуют таких замечательных танцев? Зачем подменяют их примитивным топтанием на месте? Мы же, тридцать пар маркизов, котов и домино встали в круг и под зажигательную музыку танцевали самый удивительный танец в моей жизни: сделав несколько па, нужно было перейти к новому партнеру. Уходя к нему, прежнему следовало сказать на прощание что-то ласковое, доброе, приятное. Чего-чего я только не услыхала в этот вечер!

— Вы прекрасны!

— Как чудесно вы танцуете!

— У вас замечательный хвост!..

Мы самозабвенно танцевали, а над костровой площадью уже повисла юная луна, бросая на деревья, горы и море рыжий отблеск. Рыжим был и свет карнавальных фонарей. Внизу шумело море. Сквозь листву высоких кипарисов оно казалось лунной равниной, исчезающей в таинственной бесконечности. Гремели оркестры. Ни на мгновение не прекращалось веселье. И мне вдруг безумно захотелось, чтобы это празднество никогда не кончалось, чтобы мы навсегда остались такими, как сейчас — влюбленными и счастливыми, чтобы не теряли друг друга из виду никогда. Как прекрасны лица друзей, как оживлен сегодня Билель Баргузи! Обычно глаза у него такие грустные — ведь под израильскими бомбами погибли его сестры.

Светловолосую Лару Абу Гуш ведет под руку один из моих знакомых чертенят. Как легко и грациозно она идет!

Салах танцует с казашкой Айгуль. На ней национальный костюм. Ну, а он, вечно занятый, всегда чем-то озабоченный, конечно же, не успел подготовиться к карнавалу. Но Салах не был бы Салахом, если бы не сумел выйти из любого положения. К своему обычному костюму он добавил лишь одну деталь: на курчавые волосы надел чалму из полотенца — и вмиг преобразился в индийского раджу. А как кокетливо улыбается ему Айгуль!.. Как видны сегодня все их маленькие секреты. А вот кого не узнать, так это Фатин! Любая восточная красавица могла бы ей позавидовать. Маленькая Тахани Идрис, как взрослая, гордо вальсирует с Бурханом. Он поддерживает ее за талию одной рукой. Другая, перебитая прикладом, еще не зажила… На время забыты раны, боль, слезы, бомбежки, кровь. Дети танцуют, веселятся, звонко смеются.

Но кончаются и самые счастливые праздники. Вот затихли звуки прощального вальса. Погасли фонари. Смолкла музыка… Бал окончен.

Марван Абу Гуш идет в спальный корпус пожелать спокойной ночи своей маленькой двоюродной сестре. Я — за ним. Мне хочется поговорить с палестинцами, расспросить их, узнать, понравился ли им карнавал. Марван нежно целует девочку. А я вдруг замечаю ревниво-печальный взгляд Тахани; вот и слеза скатилась на подушку. Она что-то шепчет своей подруге горячо, нетерпеливо. Лара тихо подсказывает мне:

— Она просит вас поцеловать ее и пожелать спокойной ночи. Мама всегда целовала ее на ночь.

Я склонилась над Тахани. Как много может сказать человеческий взгляд!

Я нежно поцеловала ее в глаза, как когда-то целовала на сон грядущий маленькую дочь. Детская кожа ее была такой же шелковистой, волосы пахли ромашкой и чебрецом. Но что это? С другой кровати, рядом, на меня смотрят, да не просто смотрят — зовут к себе глаза Вафы, такие же ревниво-печальные, как у Тахани. Еще грустнее и печальнее. Я молча поцеловала и эти глаза. Потом — другие.

И тут опять не выдержала добрая Тахани. Она поднялась с постели, что-то сказала Ларе, а Лара — мне:

— Целуйте всех…

Перецеловав половину палаты, я спросила Лару:

— Может, хватит?

Но она весело скомандовала:

— Всех, всех, всех… Мамы когда-то их всех целовали на ночь.

Я перецеловала 25 пар глаз, щек, носов. И все они одинаково пахли детством. Кто-то из больших поэтов сказал, что жизнь человеческая состоит из нескольких счастливых мгновений.

В эту ночь я пережила одно из них…

Вернувшись к себе, я долго не могла уснуть — все думала о палестинских ребятах, так безмятежно спавших сейчас в своих теплых постелях.

О детях, которые никогда не видели своей родины. Как трагичны эти слова!

Новелла одиннадцатая

ЭТО — ПИРРОВА ПОБЕДА

Новаль Кнедер и Халида Абу Рашид — двадцатилетние палестинки. Они тоже никогда не видели своей родины. Глядя на них, я часто ловила себя на мысли, что эти девушки кажутся мне сестрами. Что же роднило их? Быть может, пестрые палестинские платки — хатты? Нет. Их носили многие. Пожалуй, глаза, глубокие, темные, переполненные неизбывной скорбью. Заглянув хоть раз в такие глаза, понимаешь, как много на земле печали.

…Автобус плавно раскачивался на рессорах. Мы ехали по Белогорскому району Крымской области. Остались позади радость встреч, тепло рукопожатий. Халида сидела, печально глядя в окно, на лиловые холмы и горы, греющихся на солнце ящериц.

Вот мимо проплыл памятник. Скорбь застывших в мраморе фигур ясна и понятна без слов. Халида попросила шофера остановить машину. Взяв цветы, что лежали у нее на коленях, она спрыгнула на землю, пошла к памятнику погибшим воинам. Чем ближе, тем величественней и торжественней ее осанка. Оправила платок. Положила цветы к подножию. Но не ушла. Стоит долго, скорбно склонив голову. О чем она думает? Кого вспоминает?

Я взглянула на Новаль. Девушка поняла мой немой вопрос и прошептала чуть слышно:

— В Бейруте погиб ее друг. Платок — это траур. Как и у меня по брату. Друг был высокий, красивый. Он умер у нее на руках. Погибают лучшие… И памятников им у нас еще нет. Эти цветы она подарила не только вашим солдатам, но и ему, своему другу.

Когда Халида Абу-Рашид вернулась в автобус, лицо ее было бледно, меж бровей залегла суровая складка.

Впереди был еще один обелиск. Она и там остановила автобус, попросила цветы у подруг и отнесла их на братскую могилу.

Новаль снова заговорила:

— Он был студент, как и она, очень любил Халиду. Когда началась осада Бейрута, сразу ушел воевать. Стал минометчиком. Она всегда была рядом — подносила боеприпасы… Когда его убили, Халида заменила его у миномета.

«Боже мой! — подумала я. — Эта худышка — тоже боец? Такая хрупкая, беззащитная!» Не удержавшись, спросила:

— Неужели вам не страшно?

Новаль заговорила быстро, взволнованно. Переводчица еле поспевала за ней:

— Мы уже привыкли. Нам не страшно, со временем страх исчезает, остается только ненависть к врагу. А в бою это главное… Мы не спали сутками. Израильтяне бросали в бой новые резервы, нас же некому было сменить. Но ненависть к захватчикам придавала нам силы и мужество. Наши враги — не победители. Их победа — пиррова победа. Организация освобождения Палестины не разбита. Отход ООП из Бейрута был почетным — шла армия, вооруженная, в своей униформе, со своими знаменами.

Прекрасные глаза Новаль гордо сверкнули.

— Да, мы вышли из Бейрута непобежденными, мы одержали там политическую победу. Против стотысячной израильской армии, против их танков, бронетранспортеров, всей авиации и военно-морского флота воевали люди, у которых были только гранатометы и личное оружие. Полубезоружные против шариковых, кассетных, вакуумных бомб и фосфорных снарядов. Только 4 августа на Западный Бейрут было обрушено 185 тысяч бомб и снарядов, и тем не менее Бейрут держался 69 дней.

Нелегко далась нам победа. Нет ни одной палестинской семьи, которая не пострадала бы от агрессора. Но об арабах не зря говорят: крепок, как дамасская сталь. Мы победим! А потом вернемся на землю Палестины и на ней поставим памятники всем, кто погиб в этой кровавой бойне.

Новелла двенадцатая

МАШЕНЬКА

Палестинцы только что вернулись из экскурсии по Ялте. На вопрос, что ей больше всего понравилось, Тахани Идрис, захлопав в ладоши, восторженно выпалила:

— Машенька! — и тут же добавила: — И мороженое тоже.

Пионервожатая Маша Курбанова рассказала:

— О том, что в Артек приехали палестинские дети, люди узнали из программы «Время». Так вот, стоило нам где-либо остановиться, нас обступали люди. И все, ну буквально все покупали мороженое и раздавали его нашим ребятам. Мы просили их не делать этого, но все напрасно. А можно ли запретить мороженое детям? — Маша повернулась к Тахани:

— Ты сколько съела сегодня мороженого?

— Пять палочек.

— Честно?

— И еще одну… маленькую. Но ведь оно такое вкусное.

Маша горестно всплеснула руками:

— Ужас! То же самое было в Севастополе. А ведь предстоит еще поездка в Симферополь.

Я улыбнулась и обняла за плечи растерянную Тахани:

— Ну, а кто же такая Машенька, которая понравилась тебе больше мороженого?

Тахани тотчас исчезла, а через минуту-другую появилась с большой картонной коробкой. Открыла — и мы все увидели белокурую куклу с закрытыми глазами. Как только девочка взяла ее в руки, кукла заморгала рыжими ресницами. Тахани, ласково приглаживая голубое платьице, прошептала:

— Это Машенька. Она такая же добрая и красивая, как наша вожатая Маша. Я буду спать с нею теперь, буду целовать ее на ночь и говорить: «Спокойной ночи, Машенька». А утром желать ей хорошего дня.

Маша Курбанова объяснила мне:

— Повезли мы их в магазин игрушек. Что тут началось. Заводят машины, крутят волчки, поприжимали к себе кукол — не отпускают. А глазенки так и горят! Наконец каждый что-то облюбовал себе, и только тогда мы отправились в Артек. Вот увидите, эту ночь они спать не будут, так возбуждены… Да и как их не понять! Ведь большинство из них настоящих игрушек никогда и не видели. Завтра все упакуем до Дамаска. Тахани уже десять раз меня спрашивала: «Маша, а мы не перепутаем мою Машеньку с другой куклой?..» Напиши, говорит, большими буквами: «Машенька — Тахани». Завтра у нас будет веселый денек. Приходите помогать. Все нужно уложить, упаковать, ничего не спутать.

А Тахани все гладила свою куклу по нейлоновым волосам, лепеча: «Машенька, Машенька». «Ш» получалось у нее похожим на «С», и это вызывало у ребят добродушный смех.

А вечером из Артека полетели письма в разные города нашей страны. В них говорилось о том, что, мол, есть на свете ребята, детство которых прошло без игрушечных зайцев и медведей, дюймовочек и буратино, оловянных солдатиков и фломастеров. Через месяц одна из комнат лагеря «Янтарный» превратилась в кладовую. День ото дня в ней росла гора посылок. Я прочитала только верхние адреса: Вильнюс, Игарка, Иваново, Норильск, Алма-Ата, Курган, Севастополь.

Ему немногим больше года.

Израильским солдатам был дан приказ убивать палестинских детей.

Целые кварталы ливанских городов превращены в груды развалин.

Не одна неделя прошла, прежде чем на лицах палестинских ребят появилась улыбка.

Спросила: «Что в них?» Мне ответили: «Игры, тетради, альбомы, носовые платки, шапочки, ленты, пластинки, детские книги, куклы, пластелин».

Воистину: чужого горя для наших людей не бывает!

Новелла тринадцатая

ОНИ — ПОБЕДЯТ!

Не раз я задумывалась, почему так печальны глаза палестинцев, и детей, и взрослых? В выражении их глаз можно было уловить множество оттенков: грусть, скорбь, вековая мудрость, многотерпение и беззащитность. И мне становилось страшно — так не должен смотреть на мир человек.

Позже, после разговора с Иссой Минзарином, молодым школьным учителем, я многое поняла.

Мы приехали на экскурсию в одну из сельских школ. Это была самая обыкновенная школа, каких в нашей стране — тысячи. А он ходил и не переставал удивляться. В библиотеке вдруг спросил: «И ваши дети читают все эти книги?» Ему показали густо исписанные формуляры. Мальчишек, гонявших мяч по огромному спортзалу, он ни о чем не расспрашивал. Просто не отрываясь смотрел и смотрел на них. А вокруг кипели страсти: дети шумели, азартно подбадривали друг друга и громко смеялись.

Когда все пошли дальше, он подошел ко мне:

— Я видел много стран, — сказал он, — встречал много детей. Богатых и бедных. Тех, кто не видел ни одной игрушки, и тех, кто не знал им цены. Но вот смеха, такого счастливого, зажигательного, беспечного, не слышал нигде и никогда. Мы тоже смеемся. Но наш смех не похож на ваш. В нем нет беззаботности…

Как пристально вглядывался он в глаза первоклашек, которые занимались в классе продленного дня. Вот тогда-то и произошел наш с ним откровенный разговор.

— Детство — фундамент, основа будущего человека, будущей жизни. В детстве все уже посеяно в душе человека. Потом оно только растет и расцветает. Может ли быть посев печальней нашего?.. Да, мы не можем подарить детям вашей беззаботности. Мы, учителя, стараемся дать им все, что в наших силах: рассказываем об огромном вкладе арабов во всемирную историю и культурную сокровищницу человечества. Рассказываем о наших ученых, философах, зодчих. Еще в эпоху Возрождения Европа получила от арабов большое культурное наследие: мы внесли свой вклад в алгебру, тригонометрию, астрономию, медицину. Задолго до европейцев мы открыли у себя первые высшие школы. Создали обсерватории, библиотеки, больницы. Обо всем этот должны знать наши дети.

Исса был хорошим учителем. Он многое знал, чувствовал, понимал. Как прекрасно он говорил:

— По пути в Вифлеем зеленели когда-то сады, буйные, плодоносные, на ветвях деревьев пели птицы. Иерусалим! Некогда блиставший золотом и мрамором, окруженный садами… А Тир? Сказочный город солнца и моря. Чистые воды Иордана… Что сталось с великой рекой? От нее остался лишь узкий и мутный поток. А храмы? Им не было равных по красоте и величию. Их создал великий народ. И этот народ сионистские лидеры Израиля хотят втиснуть в резервации, какие колонизаторы устроили для индейцев? Спросите наших детей, что они выберут: жизнь на коленях или смерть?