Германская история: через тернии двух тысячелетий

Историческая наука еще не вынесла окончательных суждений о том, какой отпечаток должно было наложить такое прошлое на характер и психологию народа. Прямым наследием орденского рыцарства стали черно-белое знамя королевской Пруссии, черный крест на белом фоне в ее государственном гербе и на ее главной воинской награде — ордене «Железный крест».

Глава вторая.

На закате средневековья (XIII–XV века)

Облик эпохи

Понятие «позднее средневековье» — сравнительно недавнее, вошедшее в научный оборот в 20–30-е гг. XX столетия, хотя уже во многих работах кон. XIX в. встречается термин «последние времена средневековья», что практически означает то же самое. Конечно, любое определение границ той или иной эпохи и любая ее характеристика содержат элемент произвольности и зависят от точки зрения и общественной позиции ученого. Так, для национальной германской историографии XIX — нач. XX в., отмеченной политическим высокомерием вильгельмовской империи, гибель династии Штауфенов означала конец средневекового пика немецкой истории, после которого наступила долгая эра угасания германского духа. Действительно, есть множество свидетельств того, что во 2-й пол. XIII в. нарождается иная эпоха. Однако «новое» было связано не столько с политическими событиями, сколько с продолжительным социально-экономическим процессом изменений, корни которого лежали в сер. XIII столетия.

Понятие «позднее средневековье» чаще всего ассоциируется с представлениями об упадке, отмирании, закате. Такое отношение к этой эпохе выразил выдающийся нидерландский ученый Йохан Хейзинга, озаглавив свою широко известную культурно-историческую книгу «Осень средневековья» (1919). С историко-экономических позиций эту точку зрения подкрепил известнейший немецкий историк-аграрник Вильгельм Абель, выдвинувший тезис о вековом аграрном кризисе в 1300–1500 гг., хотя в последнее время историки все чаще и острее критикуют созданную Абелем конструкцию. Чтобы полностью ее разрушить, необходимы углубленные сравнительные регионально-эмпирические исследования, но, возможно, этого не сделать и с их помощью.

Показателем того, что позднее средневековье было эпохой кризиса можно считать факт почти непрерывных эпидемий, имевших катастрофические демографические последствия для культурного ландшафта Европы. Стремительное распространение чумы в 1347 г. и многочисленные эпидемии XV в., быстро охватывавшие целые регионы, сами по себе были уже свидетельством наступления новой эпохи — эпохи интернационализации. Мобильность, дальние поездки, восприятие чужестранного опыта — все это имело место на протяжении всего средневековья, но с сер. XIV в. стало становиться массовым явлением. Многочисленные торговцы и ремесленники надолго или навсегда оседали в регионах, далеко отстоявших от мест их рождения. Формировались более или менее единые экономически замкнутые области со своими системами товарно-денежного обращения. Южногерманская экономика развивалась на базе торговли с Италией, доставляя оттуда на немецкие рынки продукцию Ближнего Востока и Индии. Кёльн и Франкфурт-на-Майне превратились в перевалочные пункты торговли между Англией, Фландрией, Северной Германией и Италией. Любек стал центром Ганзейского союза, охватившего экономическое пространство от Англии и Фландрии до северо-восточной Европы. Стали обыденным явлением безналичные денежные взаиморасчеты между крупными торговыми компаниями Брюгге и Флоренции, Аугсбурга и Рима.

Интенсивное расширение международного торгового обмена сопровождалось изменениями политических структур в Германии. Определенно иными стали основы императорской власти. В то время как западноевропейские королевства с кон. XII в. превратились в чисто наследственные монархии, в империи после угасания династии Штауфенов утвердился принцип свободного избрания короля вне зависимости от степени его родства с предыдущим государем. При этом группа наиболее крупных немецких князей сумела монополизировать право выбора в своих руках, превратившись в курфюрстов, т. е. князей-выборщиков, отстранивших прочие группы феодального класса от участия в выборах короля.

Интересы империи в целом и более узкие, династические («домашние») интересы для германских императоров позднего средневековья не являлись идентичными. Более того, собственные интересы отдельной династии, зачастую противоречили интересам империи в целом. В то время как центральная власть становилась все более призрачной и номинальной, усиливалась территориальная власть князей, поддерживавших императора за уступки в их пользу с его стороны. Во 2-й пол. XV в. из-за нарастания военной угрозы со стороны турок и постоянных конфликтов с Бургундией и Францией усилилось стремление к созданию центральных имперских институтов, более или менее независимых от королевской власти. Хотя та все еще цепко держалась за свои властные полномочия, создание в 1495 г. решением Вормсского рейхстага неподвластной императору высшей судебной инстанции — Имперской судебной палаты — означало дальнейший шаг в сторону федерализма. Позднее средневековье, таким образом, было в истории Германии эпохой не столько кризисной, сколько переходной, в которую начинают формироваться общественные структуры, в целом сохранившиеся и в XVII–XVIII вв., а частично перешедшие и в следующий, XIX век.

Позднее средневековье

С Рудольфом I (1273–1291) на трон впервые взошел представитель Габсбургов. Материальной основой императорской власти теперь уже были не утраченные имперские, а «родовые» владения соответствующей династии. Политика царствующего дома в своих владениях стала главным делом каждого императора. Золотая Булла, утвержденная Карлом IV в 1356 г., своего рода основной закон империи, узаконила за семью избранными князьями, курфюрстами исключительное право (фактически задолго до этого самовольно уже присвоенное ими себе), избирать короля, предоставив им и иные привилегии.

С 1438 г. корона — несмотря на то, что империя оставалась выборной монархией, — передавалась в династии Габсбургов практически по наследству. Этот род имел к тому времени самую сильную территориальную власть. В XV в. все чаще выдвигаются требования о проведении реформы империи. Ее безуспешно пытался провести Максимилиан I (1493–1519), который первым принял титул императора без коронования папой римским. Созданные или реорганизованные Максимилианом представительные учреждения — рейхстаг, имперские округа, Высший имперский суд — хотя и сохранились до конца существования империи (1806), не сумели сдержать ее дальнейшего раздробления. Сложился дуализм «императора и империи»: главе империи противостояли имперские сословия — курфюрсты, князья и города. Власть императоров ограничивалась и все больше выхолащивалась «капитуляциями», которые они заключали с курфюрстами при выборах. Князья, особенно великие, значительно расширили свои права за счет императорской власти. И все же империя не распадалась: слава императорской короны еще не померкла, она защищала мелкие и средние территории от нападений могущественных соседей[21].

В то время как значение мелкопоместных графов, владетельных князей и рыцарей постепенно падало, расширялось влияние городов. Они становились центрами экономической власти. Этому способствовал прежде всего заметный расцвет торговли. Объединение торговых городов в союзы еще более укрепило их положение. Один из важнейших таких союзов, Ганза, стал ведущей силой в балтийском регионе. В текстильной промышленности и горном деле появились такие формы хозяйствования, которые выходили за рамки средневековой цеховой организации труда ремесленников и наряду с расширением географии торговли принесли с собой элементы раннего капитализма. Одновременно происходили изменения в духовной сфере, отмеченные печатью Ренессанса и гуманизма. Пробуждение критического мировоззрения было направлено прежде всего против повсеместного засилья церкви.

Смутное время

Гибель династии Штауфенов означала тяжелый удар по имперской идее, но не катастрофу в немецкой истории. Тем не менее окончательно провалились как концепция имперского универсализма, так и идея установления сильной королевской власти в самой Германии, где складывается уникальная форма государственного устройства. Первым и непосредственным следствием конца Штауфенов стало ослабление связей между Германией и Италией, куда более полувека, с 1254 по 1313 г., не ступала нога ни одного германского короля.

Второе следствие коснулось внутренней структуры немецкого государства и общества. Ни одной из трех правивших германских династий не удалось юридически закрепить право семейного наследования трона. Наоборот, имперские притязания приводили к постоянным уступкам и расширению прерогатив светских и духовных правителей. В итоге Германия стала похожей на пестрый ковер государств и владений самой различной величины. В XIII в. многие прежние вассалы императора или герцогов превратились в суверенных правителей, и никто не мог точно сказать, сколько же их было всего и каким весом они обладали. Лишь с течением времени стали вырисовываться более или менее устойчивые контуры в этом зыбком и постоянно меняющемся процессе территориализации Германии и в ее политическом облике.

После эпохи Штауфенов появилось большое число ставших свободными людьми министериалов, прежде управлявших королевскими землями. Оказавшись теперь без хозяина, эти земли были быстро захвачены крупными князьями. Но значительная их часть осталась в руках бывших министериалов, превративших их в свои наследственные владения. Правители различных территорий получили теперь прежние права короля — им принадлежала здесь высшая судебная власть, они стали господами городов и церкви, в их ведении находились горное дело, финансы и пошлины. Все они стремились окончательно освободиться от любой зависимости от королевской власти. Лишь князья церкви еще были заинтересованы в сохранении прочной королевской власти, способной хоть как-то защитить их земли от посягательств жадных соседей.

Период междуцарствия в 1254–1273 гг., строго говоря, можно назвать исторической фикцией, потому что в Германии, пусть и на бумаге, всегда имелся избранный король, а то и сразу два. После смерти Конрада IV единственным обладателем королевского титула остался Вильгельм Голландский, но его власть не выходила за пределы северо-западной Германии. К тому же в 1256 г. он погиб при подавлении крестьянского восстания во Фрисландии. После этого в Германии вновь были избраны два короля-иностранца, о которых речь шла в первой главе. Но этот вакуум политической власти имел неоднозначные последствия. Коль скоро во главе социальной пирамиды не было общепризнанного монарха, на всех ступенях феодальной лестницы постоянно и неизбежно вспыхивали междоусобные конфликты, приводившие к совершенно хаотической ситуации.

Габсбурги и борьба за власть

В 1273 г. устроившим всех кандидатом оказался граф Рудольф Габсбург, владевший небольшой территорией в юго-западной Германии. Он не принадлежал к числу сильных и богатых правителей, но как раз это было по душе курфюрстам, которые желали иметь короля, но слабого и безвредного для их интересов. Однако с избранием Рудольфа они крупно просчитались.

Новый король прежде был одним из самых активных сторонников Штауфенов, крестником Фридриха II, и даже сопровождал Конрадина во время его драматического похода в Италию. Осторожный и умный политик, он превосходно использовал популярность императорской идеи и широкое стремление к возрождению блеска эпохи Штауфенов. Не случайно постоянно появлявшиеся в стране «лжефридрихи» всегда находили себе много сторонников.

Главной опорой Рудольфа стали города, переживавшие экономический подъем и заинтересованные в сильной центральной власти, способной обеспечить их независимость от притязаний местных правителей. Именно города стали для короля основным источником солдат и денег. К тому же ему улыбнулась фортуна: угас род Бабенбергов, владевший одной из самых крупных территорий империи от Дуная до Адриатики, где находились богатые месторождения железной и серебряной руды. Эти земли уже объявил своей собственностью богемский король Оттокар, но Рудольф потребовал вернуть их назад, что привело к войне. Оттокар погиб в одном из сражений, а наследство угасшей династии было разделено между сыновьями Рудольфа. Тем самым Габсбурги стали владельцами обширной и богатой территории и 600 лет сохраняли ее за собой. Кроме того, гибель богемского короля предотвратила попытку осуществления им тайного плана выхода Богемии из империи и создания нового мощного государства из Австрии, Богемии и Польши[22].

Однако резкое усиление дома Габсбургов вызвало опасения других немецких князей. Они отказались признать королевские права за старшим сыном Рудольфа Альбрехтом и выбрали королем снова не слишком знатного и богатого графа Адольфа Нассау, который не смог устоять против поднявшего мятеж Альбрехта, завладевшего в 1298 г. вожделенным троном. Второй Габсбург был энергичным, но слишком надменным человеком, хотя, может быть, как раз эти качества помогли ему восстановить авторитет королевской власти. Однако в 1308 г. Альбрехт погиб от руки собственного племянника Иоганна.

Курфюрсты вновь использовали возможность не допустить складывания наследственной династии и в очередной раз избрали короля со стороны — графа Генриха Люксембургского, за которого энергично выступал его брат — архиепископ Трира. В лице Генриха на немецком троне впервые оказался человек, родным языком которого был французский и который всей своей жизнью был связан с Францией, становившейся политическим центром Европы. Генрих также не хотел ограничиваться только Германией и по традиции обратил свои взоры на Италию, которую по-прежнему раздирала анархия.

В это время у христианского мира было два папы, один — в Риме, второй — в провансальском Авиньоне. Римляне обратились за помощью к Генриху, который, перевалив через Альпы, с триумфом был встречен в Италии и сразу же оказался предан. Хотя Генрих по крови не был немцем, судьба распорядилась так, что его не миновала участь многих германских королей — в 1313 г. смерть настигла его на итальянской земле. Однако до этого он успел женить сына на наследнице богемской короны и основал новую династию на востоке империи, куда постепенно перемещался ее политический центр, а Вена и Прага на несколько веков стали по сути двумя столицами Германии.

Недолгая люксембургская интермедия в 1314 г. закончилась новым двойным избранием. На этот раз королями оказались Фридрих Австрийский и Людвиг, герцог Баварский, между которыми немедленно вспыхнула война, втянувшая в себя князей, среднее дворянство и города. Победу одержал Людвиг, живое воплощение силы и рыцарского духа. Ему было уготовано долгое правление (1314–1347), за время которого воинственный король прибрал к рукам Бранденбург, Голландию и Тироль, нажив себе из-за этого множество врагов. Безмерные притязания Людвига обеспокоили князей, которые никак не могли смириться с тем, чтобы в Германии появился такой король, который начнет возвращать себе потерянные ранее права[23].

Однако Людвиг не довел до конца борьбу с княжеской оппозицией, даже имея неплохие шансы для победы. Его политический курс скоро сместился в более опасную, но традиционную для германских королей плоскость — противостояние с папством. Королевский двор в Мюнхене стал прибежищем для всех идейных противников папы, прежде всего для францисканских монахов, рьяно выступавших против вмешательства церкви в мирские дела. Позиция Людвига, который еще в 1324 г. был отлучен авиньонским папой Иоанном XXII, навлекла на него сильнейшую ненависть римской курии. Чтобы возбудить в народе недовольство королем, папа Иоанн запретил отправлять церковную службу во многих городах Германии, поддерживавших короля. Однако немецкие князья были раздражены вмешательством папы во внутренние дела государства и вынесли решение, по которому королю, избранному коллегией курфюрстов, не требуется никакого папского благословения. Германию наводнил поток антипапских памфлетов, воздействие которых подогревалось резкими проповедями францисканцев. Это был первый зародыш движения, вылившегося два века спустя в Реформацию.

Но и на этот раз папе и его покровителю — французскому королю, вступившему в знаменитую Столетнюю войну с союзной Людвигу Англией, удалось выставить против германского короля опасного соперника — короля Богемии Карла Люксембурга. Это был воспитанный при французском дворе, искушенный в политике и образованный человек, в отличие от грубоватого и малограмотного Людвига. Новую войну предотвратила только внезапная смерть Людвига во время охоты. После этого Карла единогласно избрали германским королем и императором Священной Римской империи.

С эпохи Каролингов процедура избрания королей в Германии медленно, но неуклонно менялась. Полностью проследить этот процесс невозможно, так как сам ритуал письменно был зафиксирован гораздо позднее. У германских племен в принципе каждый свободный мужчина мог принимать участие в выборах. На деле уже тогда дело обстояло иначе, право голоса имели только владельцы ленов или должностей. В X–XII вв. голоса не подсчитывали, побеждал тот, чьи сторонники оказывались самыми крикливыми. Избрание являлось, в сущности, религиозным ритуалом, королевский титул считался действительным лишь после того, как майнцский архиепископ совершал обряд торжественного помазания в ахенской капелле Карла Великого.

Постепенно из слоя всех феодалов выделилась небольшая группа имперских князей, а из них — коллегия выборщиков-курфюрстов. Этими князьями были архиепископы Майнца, Кёльна и Трира, пфальцграф Рейнский, маркграф Бранденбурга, герцог саксонский и богемский король. Впервые коллегия собралась в 1257 г. Окончательно процедура избрания короля была определена, как указывалось выше, в 1356 г. Золотой буллой Карла IV, названной так из-за золотой печати королевской канцелярии. Она урегулировала права курфюрстов, включив в их число и королей Богемии. Булла ввела принцип подчинения большинству голосов, что должно было исключить возможность двойного избрания. В ней также провозглашалось, что владения курфюрстов неделимы и передаются только старшему наследнику мужского пола.

Курфюрсты получили особые привилегии, превращавшие их в суверенных правителей своих владений. Феодальный характер буллы проявился в том, что она запрещала всякие политические объединения внутри городов и союзы между городами. Суть Золотой буллы, этой первой «конституции» в Германии, которая действовала пять веков, заключалась в отстранении папы от участия в избрании короля, которое превратилось отныне в чисто внутригерманское дело. Принятие Золотой буллы навело определенный порядок и установило четкие правила избрания короля, но вместе с тем это означало, что в Германии сложился иной тип власти, чем в Англии, Испании и Франции.

Города и торговля

Еще с эпохи Каролингов короли собирали знатных мужчин на собрания — рейхстаги, когда речь шла о принятии важного закона, выступлении в поход, введении новых налогов. Постепенно рейхстаги превратились в представительство светских и духовных правителей, образующих имперские сословия. В XIV в. рейхстаг становится постоянным политическим институтом империи. Он заседал довольно часто, однако не регулярно, а его согласие было необходимо для решений и действий императора. Прежде всего это касалось посылки местных отрядов в имперскую армию и налоговых вопросов. Таким образом, к кон. XIV в. оформилась трехступенчатая система — император, коллегия курфюрстов, рейхстаг. Она была малоэффективной, неповоротливой и враждебной по отношению к новой силе общества — городам.

Со времен Генриха IV богатство, население и влияние городов неуклонно возрастали. Они настойчиво стремились освободиться от любых форм зависимости от местных светских или духовных правителей. Такую свободу им могла предоставить императорская грамота. Для самих кайзеров города стали важным противовесом власти князей. Хотя последние в 1231–1232 гг. сумели добиться от Фридриха II некоторого ограничения прав городов, сдержать рост их влияния они не могли.

К кон. XIV в. в Германии насчитывалось около сотни свободных городов, получивших от императора привилегии и собственное городское право. Они все решительнее требовали особого статуса в политической структуре империи — представительства в рейхстаге наряду с князьями и духовенством. В кон. XV в. города были объединены в самостоятельное имперское сословие и их представители стали полноправными членами рейхстага. Такие города, как Аугсбург, Нюрнберг, Ульм, по значению и силе не уступали большинству княжеских территорий.

Чтобы усилить свое политическое влияние и защитить торговые интересы, города стремились заключать между собой союзы. В 1254 г. на закате эпохи Штауфенов возник Рейнский союз, куда вошли и местные правители, чтобы упрочить свое положение в те неспокойные времена. На юго-западе Германии в течение трех столетий просуществовал мощный военно-политический Швабский союз. Самым известным из вошедших в историю союзов городов стала Ганза. Первоначально это было обыкновенное купеческое объединение с центром в Любеке. В 1365 г. собрался первый съезд северогерманских торговцев, создавший Ганзу городов, эмблемой которой стал герб Любека — имперский орел. Ганза представляла собой объединение одновременно и хрупкое, и прочное. Хрупкость определялась нестабильностью союза, в который входило неопределенное количество городов, в разное время колебавшееся от 70 до 170, а иногда и до 300. Города ревниво относились к своим прерогативам, при случае соперничали и даже конфликтовали друг с другом. Прочность же Ганзы проистекала из общности экономических интересов, рождающих сплоченность и солидарность.

В период своего расцвета Ганза держала под контролем не только пространства Северного и Балтийского морей от Брюгге до Риги, но и торговые центры в глубине материка от Кёльна до Кракова. Однако важнейшими звеньями этой торговой сети оставались портовые города — Брюгге и Гент, Гамбург и Любек, Росток и Висмар, Данциг и Рига[24]. Из Восточной и Северной Европы ганзейцы в трюмах своих прочных судов-коггов везли на Запад лес, воск, ворвань, пушнину, сельдь, рожь и пшеницу, а обратно — соль, сукна, вина, оружие, посуду. Старая ганзейская поговорка гласила: «Мы покупаем в Англии лису за грош, а потом продаем англичанам лисий хвост за талер». Ганза являлась то союзником, то противником Немецкого ордена, но чаще всего вместе с ним боролась с датскими королями, пытавшимися установить свое господство на Балтике. Опорными пунктами дальней торговли Ганзы были ее общие для всех купцов укрепленные конторы с правами экстерриториальности, крупнейшие из которых находились в Новгороде на Руси, в Висбю на острове Готланд, в Бергене в Норвегии и в Лондоне. В XIV столетии Ганза монополизировала морскую торговлю между Западом и Востоком Европы, Скандинавией и Средиземноморьем, Англией и континентом. Однако по сравнению с прибылями средиземноморской торговли доходы на Севере от тяжеловесных, объемистых и относительно дешевых грузов оставались довольно скромными. Как правило, норма прибыли колебалась в пределах 5%, тогда как затраты и риск всегда были значительными.

С нач. XV в. происходит постепенный упадок Ганзы. Свою роль сыграл в этом ряд факторов: соперничество между отдельными городами, усилившееся из-за того, что в это время цены на зерновые и меха стали снижаться, а цены на промышленные товары — расти. Усилились немецкие территориальные княжества, прибиравшие торговлю к своим рукам, а также Дания, Польша, Русь, теснившие ганзейские города, внутри которых обострились противоречия между патрициатом и ремесленниками. Наконец, Ганза так и не смогла стать подлинно крепким союзом настолько, чтобы успешно сопротивляться постепенному ограничению своих прежних привилегий в северных государствах; за Ганзой не стояло сильной государственной власти. К концу средневековья этому оригинальному торговому объединению, в целом так и застрявшему на стадии простого обмена, не было больше места в системе национальных централизованных государств.

Крестьянство

На всем протяжении средних веков абсолютное большинство, от 90 до 95% населения, составляли крестьяне, если учесть, что и значительная часть горожан, кроме ремесла и торговли, занималась еще и обработкой принадлежавших им участков земли. История крестьян не слишком ярка и разнообразна, ее персонажи анонимны. Их жизнь протекала в повседневных заботах, у которых нет блеска и славы героических деяний. Более того, на протяжении веков историография практически игнорировала жизнь народа в целом и ограничивалась изучением определенных его категорий, слоев, привилегированных групп. Однако история народа — это не столько показ исторических событий, сколько история форм жизни. Причем события, которые обычно представляются эпохальными, обретают иной вид, если посмотреть на них с точки зрения их воздействия на народную жизнь. Конечно, события — это точки опоры истории, но их понимание и значение чаще всего скрыты от их участников и жертв.

С X до сер. XIV в. население Германии постоянно росло. Если во времена Оттонов там проживало не более 5 млн. чел., то в 1-й пол. XIV в. по различным оценкам численность населения колебалось в пределах 14–18 млн. Столь значительный разброс в цифрах вызван отсутствием точных данных и разной методикой исчисления. Бесспорно, однако, что заметный прирост населения был обусловлен в первую очередь улучшением климата. Повышение среднегодовых температур позволило обрабатывать и те земли, которые прежде были слишком сырыми или долго лежали под снежным покровом. Таким образом, земля могла теперь прокормить больше людей, чем ранее. Площадь лесов постоянно сокращалась, их место занимали пашни и пастбища. Продуктивность земледелия повысилась благодаря распространению плуга с железным лемехом и применению ярма, в которое запрягали тягловый скот. Однако в целом урожайность оставалась низкой, и населению постоянно угрожала опасность голода в случае неурожая зерновых, хотя эта опасность и уменьшалась с разведением новых культур, особенно различных сортов свеклы, не столь подверженной капризам погоды.

С ростом городов сельские районы также медленно втягивались в торговые отношения. Крестьянин уже производил не только исключительно для собственного потребления, но и для продажи на рынках, тем более что «почти во всей Германии крестьянин даже из отдаленных селений мог в один день добраться до городского рынка, а к вечеру возвратиться домой»[25].

Если глава крестьянской семьи преимущественно возделывал землю, то остальные ее члены все чаще занимались домашними промыслами также для продажи своих изделий на рынке. Деньги были нужны и крестьянину. Не только для того, чтобы купить орудия труда или совершенно необходимые товары вроде соли, но и чтобы уплатить оброк. Деньги, однако, постоянно обесценивались. Землевладельцы, которых это также затрагивало, всеми способами стремились компенсировать ущерб, часто требуя платежей натурой, которые, казалось, уже ушли в прошлое. Феодалы, разумеется, были сильнее крестьян втянуты в товарно-денежные отношения, особенно с эпохи Крестовых походов, ожививших связи Европы с Востоком.

Еще во времена Каролингов начался процесс лишения крестьян личной свободы, а к XIV в. небольшое количество свободных крестьян сохранилось лишь в отдаленных и труднодоступных районах, в альпийских долинах, в Тироле, на побережье Северного моря и во Фрисландии. Существование таких островков крестьянской свободы являлось для мелких и крупных феодалов бельмом на глазу. Они всеми силами старались включить их в отношения зависимости, особенно там, где крестьяне для сохранения исконных свобод объединялись в союзы, признававшие над собой только королевско-императорскую власть. Так, в XIII в. бременский архиепископ с разрешения папы даже объявил крестовый поход против свободных и непокорных крестьянских общин в низовьях Везера. Несколько раз австрийские герцоги безуспешно пытались подчинить себе крестьян в будущих швейцарских кантонах Ури и Швиц, но в конце концов признали их независимость.

В целом же практически во всей Германии крестьяне находились в различной степени зависимости, причем нередко сразу от нескольких феодалов — собственников земли либо исполнителей судебной власти. Кроме того, крестьяне везде платили церковную десятину и отрабатывали барщину на монастырских или епископских землях. Немецкий крестьянин был опутан сетями зависимости, повинностей и платежей. Некоторым облегчением от этого гнета стала восточная колонизация, в которой особенно охотно участвовала крестьянская молодежь, лишняя на родительском дворе.

Привести положение немецких крестьян эпохи средневековья к общему знаменателю очень трудно, в различных регионах оно было различным. При этом недостаточно описать правовой статус крестьянина, надо учесть и его жизненный мир. В какой-то мере зависимое положение крестьян сглаживала деревенская или соседская община, во главе которой стояли избираемые старосты — шульцы. Община распоряжалась своей землей — альмендой, устанавливала обязательный севооборот, организовывала совместную заготовку в общинном лесу дров на зиму. Часто община обладала и судебной властью, кроме тех случаев, которые подпадали под юрисдикцию феодала, а то и самого короля[26].

Средневековый крестьянин не был индивидом в современном смысле, он являлся частицей общины, которая поддерживала и защищала его. В истории средневековой Германии было немало крестьянских волнений, но крупные крестьянские выступления начались лишь тогда, когда княжеское государство перешло к политике подчинения своей власти всех сфер жизни, когда оно в лице своего административного аппарата и своих налоговых законов вторглось в основанные на старогерманском праве структуры крестьянской общины и вызвало ее возмущение.

Культура

Долгое время крестьяне оставались для историков немыми, так как у них не было письменно зафиксированной культуры. В средневековой Германии, как и в других христианских странах, существовало как бы две литературы, латинская и немецкая. Но кроме них имелась и третья литература, оставшаяся тайной для многих последующих поколений. Анонимная литература, распространявшаяся устно, представляет неисчерпаемый источник, о котором, к сожалению, существуют только обрывочные сведения. Ее темы, герои, сказания давали богатейший материал литературе писаной.

У средневекового народа была феноменальная память, столетиями сохранявшая сведения о тех событиях и людях, о которых заново узнала историческая наука только в XIX в. благодаря научному методу исследования и систематическому сравнению источников. Литературе XII–XIII вв. почти ничего не было известно о великой эпохе переселения народов, происходившем за восемь — девять веков до этого. Но в устных героических сказаниях и легендах говорилось о гуннах и их жестоком короле Аттиле, об остготах и Теодорихе (Дитрихе Бернском), об ушедших с берегов Рейна на юг бургундах, о вандалах, растаявших в дымке африканского побережья. Песни, сказания, легенды передавались из поколения в поколение, становясь все более красочными и обрастая новыми выдуманными подробностями. Лишь в эпоху позднего средневековья этот фольклор стали записывать и даже печатать.

С середины XIX столетия наступает первая классическая эпоха немецкой литературы, источником которой послужили Крестовые походы и славное время Штауфенов. Она открыла новые духовные горизонты, ожили жанры эпоса, романа, придворной поэзии, путевых впечатлений и исторических сочинений. Неизвестный автор «Песни о Нибелунгах» превратил древние языческие легенды в героический эпос. В монастырских библиотеках обнаружили античные произведения об Александре Великом. Из Франции пришла легенда о короле Артуре и рыцарях Круглого стола и весь кельтский цикл о святом Граале.

Богатейшим диапазоном чувств и тем блистало творчество Вальтера фон дер Фогельвейде (1170–1230), который на протяжении 40 лет отражал в своих произведениях ход политических событий, став как бы летописцем своего времени. Он был большим мастером лирики и религиозной поэзии, певцом любви и борцом против имперских притязаний папского престола. В его шпрухах — стихотворных изречениях — папа уподобляется волку в овечьей шкуре, новому Иуде, предающему христианство.

«Черная смерть»

С самого начала человечество на его пути сопровождали болезни и эпидемии. История эпидемий таинственным образом превратилась в часть человеческой истории. Самой ужасной из болезней, поражавших людей в то время, была бубонная чума. «Черная смерть», как ее называли, повергала людей в ужас стремительностью своего распространения и тем, что заболевший умирал в страшных мучениях. Кожа зараженного быстро покрывалась черными пятнами, которые вздувались гнойными волдырями и лопались, буквально вырывая куски человеческого тела.

В первый раз чума свирепствовала в Европе в VII в., но о той эпидемии известно мало. Некоторые ученые полагают, что именно она способствовала окончательному крушению античной цивилизации. Вторично чума вернулась через семь веков и была описана значительно подробнее. На итальянских кораблях она в 1347 г. достигла Лигурии и Сицилии, а спустя два года добралась уже до Шотландии, Скандинавии, Руси. Ее разносчиками были прежде всего войска, торговцы, паломники и бродяги, а также, разумеется, крысы. За несколько дней и даже часов ее жертвами становились целые деревни и города. Некоторые районы обезлюдели почти полностью, другие же, будто по мановению волшебной палочки, чума обошла стороной. В Германии чума опустошила долину Рейна, Швабию, Баварию, Франконию, Саксонию и восточные области на границе с Польшей, в то время как северо-запад страны оказался незатронутым. Это была одна из величайших катастроф в истории немецкого народа, унесшая свыше трети населения (многие историки полагают, что умерло около половины), или примерно 3–4 миллиона жизней. Это было тем более ужасно, что произошло всего за один — два года.

Многие деревни, расположенные на бедных почвах, в предгорьях и на местах выкорчеванных лесов, теперь исчезли, так как их уцелевшие жители перебирались в более плодородные местности. Почти полностью прекратилась восточная колонизация. За немногими исключениями, такими как переселение немецких горняков в Богемию и Словакию, теперь началась усиленная внутренняя германизация славянского населения в Бранденбурге, Мекленбурге, Померании, Силезии, Пруссии. Ослабленные чумой Немецкий орден и Ганза перешли к обороне от находящихся на подъеме Польши, Чехии, Венгрии, Литвы и даже Руси. В 1410 г. орден потерпел первое сокрушительное поражение под Танненбергом (Грюнвальдом) от объединенного польско-литовского войска, в которое входили и русские полки. Почти в это же время в Чехии разразились Гуситские войны, которые были и реакцией на немецкую колонизацию.

«Черная смерть» сеяла в людях страх и ужас. Потрясения вели одних к сомнению в милости провидения, других — к поискам причин этой божьей кары за людские грехи. Во всей Европе, но особенно в Германии, обыденным зрелищем стали процессии дико вопящих флагеллантов, самозабвенно бичующих себя и своих спутников, надеясь вымолить этим бичеванием и самоистязанием милость Всевышнего. Людям присуще, однако, винить во всех бедах и напастях, тем более непонятных им, не столько себя, сколько других. А ведь враги Бога и человечества жили рядом, они должны были пасть жертвами того отчаяния и той жажды мести, которые овладевали людьми, тем более что эти жертвы не могли защитить себя. Евреи — вот кто был виновником, эти чужаки, даже непохожие на других иностранцев. Многим они казались нечистой силой, от которой можно было ожидать чего угодно. Чума вызвала волну еврейских погромов с убийствами, грабежами и изгнаниями. (Это был второй всплеск погромов — первые происходили при первых Крестовых походах.)

Повсюду ходили слухи, будто евреи отравляют колодцы, чтобы вызвать повальный мор. Поэтому будет справедливо, если они заплатят за это злодейство своим добром и даже жизнями. На этот раз евреи к тому же не могли надеяться на заступничество императора или епископов, как это происходило в эпоху Крестовых походов, когда жизни многих ни в чем не повинных людей были спасены. Евреи Нюрнберга за большие деньги приобрели императорскую охранную грамоту. Но магистрат города за еще большую сумму купил у Карла IV право отменить выданную им же самим грамоту. Когда после этого по Нюрнбергу прокатилась вакханалия кровавых расправ и поджогов, император нагло потребовал и получил свою долю имущества, награбленного у несчастных жертв. Во многих других немецких городах происходило то же самое. Чудом уцелевшие бежали на Восток, в Польшу и Литву, как уже делали это их предки в кон. XI в. Тамошние власти резонно полагали, что поток сравнительно образованных и умелых торговцев, лекарей, ремесленников принесет только пользу. Опустошенная эпидемией Германия оказалась вдобавок и почти «очищенной от евреев», если употребить тот оборот речи, который шесть веков спустя прочно вошел в нацистский лексикон.

Чума пожирала людей, но не природу. Опустели деревни, спрос на продукцию которых резко упал, заросли сорняками заброшенные пашни. С другой стороны, начался процесс укрупнения земельных площадей, оставшихся без умерших владельцев. Наследники, соседи, господа присоединяли эти земли к своим хозяйствам. Рабочих рук стало гораздо меньше, и они подорожали. Заработки в сельском хозяйстве резко возросли, а цены на продукты заметно упали. Чтобы удержать на селе крестьян и арендаторов, землевладельцы либо соглашались на послабления, либо пытались насильно воспрепятствовать их уходу. Поэтому после эпидемии в некоторых областях положение крестьян даже улучшилось, барщина и платежи были уменьшены, в других же, наоборот, чума привела к усилению закрепощения. К тому же с кон. XIII в. климат в Европе вновь ухудшился, на побережье Северного моря бушевали шторма, а вода покрывала все новые и новые участки суши.

Города, замкнутые в своих стенах со скученным населением, пострадали от чумы еще больше деревень. И в городском хозяйстве происходили схожие процессы — число рабочих рук уменьшилось, упали цены на ремесленную продукцию. Но выжившие горожане оказались владельцами выморочного имущества, орудий труда, сырья, готовых изделий, благородных металлов. Чума стала, таким образом, источником многих крупных бюргерских состояний. Начавшийся в XV–XVI вв. подъем ранних форм капитализма в ремесле, торговле, финансах, горном деле был заметно облегчен такой концентрацией богатств в руках немногих владельцев.

Религия и мистика

Еще до чумного нашествия религиозные и мистические темы занимали в немецкой литературе большое место, что было особенно заметно на фоне угасания придворной культуры после эпохи Штауфенов.

Размышления о смысле человеческого бытия, об отношении человека к божественной воле, поиски путей спасения души — все это и прежде интересовало людей. Страшное испытание еще более усилило тягу к метафизическим раздумьям о жизни и смерти. К тому же «черная смерть» не исчезла так же внезапно, как появилась, она возвращалась несколько раз, хотя и не столь свирепая. Людей охватывал страх, они чувствовали, что их жизни угрожала постоянная опасность, а спасение, как они верили, могло прийти только свыше.

Такой же страх вызывало еще одно — угроза с Востока. Турки, которые лишь недавно пришли из степей Азии, большими силами упорно продвигались вперед. Византийская империя, вернее ее остатки, прижатые к берегам Босфора и Мраморного моря, была обречена. Турки переправились через Дарданеллы, высадились на землю Европы и со всех сторон окружили Константинополь. Захватив Балканы, они угрожали уже и Центральной Европе. В 1396 г. под Никополем на Дунае турки наголову разгромили большое европейское рыцарское войско венгерского короля и будущего императора Сигизмунда, младшего сына Карла IV.

Чума и турки казались христианам двумя карами, ниспосланными Богом. В это время получает распространение францисканское учение о чистоте, отрешенности от земной суеты и отказе от материальных богатств, явно противоречившее корыстолюбию папства и его стремлению к участию в светских делах. «Немецкая мистика» доминиканских монахов и страстных проповедников Иоганна Таул ера и Генриха Сузо расходилась по всей Германии. Они были учениками выдающегося, самого глубокого и радикального представителя немецкой мистики Мейстера Экхарта (1260–1328). В основе его богословской системы лежало учение о сущности, которую он отождествлял с Богом. Он считал, что первым проявлением божественной сущности является природа, а в человеке различал чувственное начало и «искру» божественного огня, зажженного в душе. Эта искра заставляет человека стремиться к добру и бороться со злом. Но отдельные добрые поступки не делают человека святым. Наоборот, святость заставляет человека творить добрые дела. Человек, открывший в себе божественную искру, перестает быть обособленным существом, а созерцает непосредственно самого Бога в его первооснове и сущности, а не в раздробленности в отдельных творениях. По убеждению Экхарта, такое постижение в принципе доступно каждому человеку, если он освободится от грехов, отрешится от внешнего мира и углубится в самого себя. Учение Экхарта подрывало безраздельно господствовавшие до него чисто схоластические построения, и поколебало прежний идеал религиозной жизни — святые дела под руководством и наблюдением церкви.

Повсеместно возникали полусветские-полумонашеские братства, целью которых являлись нравственное самосовершенствование и воспитание народа. Особенно популярными были братства бегардов, бегинок, а прежде все братство «Братья и сестры общей жизни», которое занималось устройством школ, переписыванием и распространением книг. В этом обществе возникло оригинальное религиозное учение «новая набожность», где еще довольно гуманно проступала идея свободы человека в вопросах веры и его самостоятельности даже перед Богом. В противовес католицизму, все эти сектанты утверждали, что, совершая добрые дела и ведя аскетическую жизнь, человек может сам познать божественное откровение и не нуждается в посредничестве церкви.

Для представителей торгово-ремесленных бюргерских слоев была характерна глубокая внутренняя набожность. Духовные запросы органично сочетались с ростом знания и сноровки в торговле и финансовых делах, которые требовали хотя бы небольших навыков чтения, письма, счета. Задолго до Лютера по Германии ходили сотни экземпляров Библии, неизвестно когда, где и кем переведенной на немецкий язык, но очень посредственно и с многочисленными ошибками. Можно с основанием утверждать, что «новая набожность» и рост знаний, связанных с делами торговли, легли в основу позднейшего гуманизма и значительно способствовали росту силы и богатства городов в Швабии и Франконии на Верхнем Рейне во 2-й пол. XV в.

В 1400 г. «черная смерть» снова возвратилась в Германию и унесла множество жизней. Адский оскал смерти затмил светлый образ Мадонны, а люди стремились поскорее вкусить все мыслимые радости от столь хрупкой жизни. В бюргерской культуре на первый план начинает выдвигаться личность, отдельный человек, в то время как крестьянский образ жизни покоился на общине, на принципе коллективизма. Стремясь выжить и успеть насладиться жизнью, люди все чаще преступали запреты официально господствующей средневековой морали, которые никогда не пользовались особым уважением, но которые никто не осмеливался нарушать открыто. Мятущийся дух предренессансной эпохи, порыв к свободе и радостям жизни отразил Джованни Боккаччо в книге новелл «Декамерон», первый перевод которой появился в Германии в 1471 г.

Власть и церковь

Превративший Прагу в столицу империи Карл IV, отец которого был французом, а мать чешкой, стал одним из самых значительных немецких правителей, но уже иного склада, чем прежние короли уходящего средневековья. Он обладал большой дипломатической изворотливостью, умел прекрасно организовывать дела и предпочитал решать спорные вопросы не войной, а заключением династических браков[27]. Во многом именно ему Богемия и Прага обязаны своим мощным экономическим и культурным расцветом, самым показательным примером которого, возможно, является основание в Праге в 1348 г. первого немецкого университета, который и поныне называется Карлов университет.

За время своего правления Карл сумел значительно увеличить собственные владения, прибрав к рукам Силезское герцогство, отделившееся от Польши, и Бранденбургскую марку. Теперь дом Люксембургов получил два курфюршеских голоса, к которым добавился и третий — королевского родственника, трирского архиепископа Балдуина. Сам Карл, амбиции которого долгое время простирались и на польскую корону, женил младшего сына Сигизмунда на наследнице венгерского трона. Но пока Карл был занят восточными проблемами, его влияние заметно упало как в Италии, так и в Германии, где его восточная политика не вызывала никакого интереса.

Карл был избран королем в противовес Людвигу Баварскому при поддержке папы, но за время его долгого тридцатилетнего правления церковная система погрузилась в хаос. Папы сидели в Авиньоне, будучи то ли гостями, то ли пленниками французского дома Валуа, а Италия, где столкнулись интересы нескольких государств, все громче требовала возвращения папства в Рим, которое и состоялось по настойчивому приглашению авантюриста и фактического хозяина Рима Кола ди Риенцы, бурную жизнь которого много веков спустя блестяще изобразил Рихард Вагнер в своей опере. Но первое возвращение папства в Вечный город стало только эпизодом, послужившим прелюдией к еще более драматичному периоду в средневековой церковной истории — великой западной схизме, когда одновременно имелись два папы, осыпавшие друг друга проклятиями и угрозами.

Верующие, которых больше интересовало только спасение собственной души, с растущим негодованием наблюдали за этим одновременно красочным и смешным спектаклем. Короли, князья и городские республики использовали схизму, чтобы избавиться от назойливых и надоевших папских притязаний. Господами своей национальной церкви стали монархи Франции и Англии, Кастилии и Арагона, Сицилии и Неаполя. В Германии политические силы раскололись на две партии, каждая из которых поддерживала своего папу. Прежде, в IX–X вв., император в таких случаях либо выбирал одного из двух пап-соперников, либо называл имя третьего по своему усмотрению. Но эти времена давно миновали, а продолжавшаяся свара двух пап вела к упадку авторитета церкви в глазах паствы, которая громко роптала и требовала наведения порядка. Возмущалась она и императором, который не был в состоянии совладать с этим фарсом. Зачем в таком случае вообще нужны папа и император? Такие еретические вопросы раздавались все чаще. И разве мог подумать император, засевший в своем замке Карлштейн, где хранились имперские регалии и редкостные коллекции, что в недалеком будущем именно народ его любимой Чехии поднимет бунт против церкви и власти?

Преемник Карла Венцель, вступивший на престол в 1378 г., совсем не покидал пределов Богемии и ни разу не ступил ногой в Германию, бывшую для него абсолютно чужой. Ленивый и вялый Венцель в конце концов вызвал крайнее негодование князей, которые не стремились иметь сильного короля, но и не хотели остаться вообще без сюзерена, являвшегося все же гарантом закона и права. К тому же они опасались, что к хаосу в церкви прибавится и неразбериха в самой империи.

Поэтому в 1400 г. терпение курфюрстов лопнуло и они, объявив Венцеля низложенным за его полное бездействие, избрали королем рейнского пфальцграфа Рупрехта, который, впрочем, тоже не оставил в истории заметного следа. Но это было связано не с его личностью, а с уже установившимся правилом избирать такого короля, у которого нет достаточной силы и богатства. Так что Рупрехт и не мог иметь большого веса, чтобы усилить королевскую власть и положить конец двоепапству, а вернее — троепапству, так как в 1409 г. Пизанский собор низложил как авиньонского папу Бенедикта XIII, так и римского папу Григория XII, избрав папой миланского архиепископа Александра. Теперь отлучения и проклятья исполнялись уже не дуэтом, а трио.

Если Рупрехт и собирался навести в церкви порядок, то этому помешала его смерть в 1410 г. Вновь встал вопрос о наследнике трона, но не было и речи о возвращении в принципе законного монарха Венцеля, полностью погрязшего к этому времени в пьянстве и чревоугодии. После некоторых колебаний курфюрсты предложили корону его младшему брату, венгерскому королю Сигизмунду, истинному рыцарю — он отличался неимоверной вспыльчивостью и всегда пустым кошельком. Едва усевшись на троне, он начал разбираться с религиозной смутой, которая была только внешним проявлением глубокого общего кризиса церкви.

Сигизмунд мог опереться на широкие круги священников и теологов, призывающих вернуться к евангелическим заповедям и восстановить нравственность церкви. Для этого требовалось созвать Вселенский собор, который стоял выше власти папы. Такой собор всегда созывался папой, но сейчас поднаторевшие юристы объявили, что, поскольку истинным главой христианского мира является император, он имеет полное право сам созвать собор. Монарх объявил о созыве собора в 1415 г. в Констанце, на южном берегу Бодензее. Собору удалось, наконец, прекратить продолжительную схизму и избрать нового папу, Мартина V. Однако это избрание было объявлено недействительным из-за нарушения процедуры. Мартин начал усиленно добиваться поддержки королей Англии и Франции, обещая им право назначения епископов и часть церковных богатств. Не стоит и говорить, что монархи охотно пошли на соглашение, к которому папа пригласил присоединиться и немецких князей.

В Германии, где надежды на оздоровление церкви были особенно сильными, такое неапостольское поведение папы вызвало возмущение и горькое разочарование. Но в Германии не было еще тогда такого социального слоя, который был бы действительно заинтересован в глубоком реформировании церкви. Констанцский собор восстановил единство церкви, но не очистил ее. Но если не было тогда класса, способного стать носителем реформ, то нашелся народ, взявший на себя эту миссию. Император, обещавший помилование Гусу и, тем не менее, давший согласие на его сожжение, и собор, который объявил учение Гуса ересью, а самого Гуса приговорил к сожжению, дали толчок к гуситской революции в Чехии.

Гуситские войны

Ян Гус, магистр теологии и профессор Пражского университета, пользовался огромной популярностью. Он великолепно читал лекции на сложные теологические темы и произносил страстные проповеди, понятные каждому и доходившие до сердец его слушателей. Гус поднял свой голос за право народа на справедливость, за его желание иметь простых, небогатых и честных пастырей. Он утверждал, что каждый сам должен изучать слово Божье, не нуждаясь в посредниках. Из книг английских теологов и философов Уильяма Оккама и Джона Уиклифа (останки которого как еретика были выкопаны и сожжены после его смерти) Гус перенял мысль о том, что Бог, непостижимый для человеческого разума, сделал разум господином всего сущего, и законы последнего можно познать. Еще более важной была мысль о суверенности христианского народа, которому не нужен институт церкви, даже не упоминаемый в Священном Писании. Рационализм, демократическое избрание священников самими прихожанами, отклонение всех небиблейских традиций — вот основные идеи учения Гуса, который не отрекся от своих убеждений, даже когда был схвачен и осужден на казнь. Ян Гус был сожжен 6 июля 1415 г. Когда в 1419 г. умер богемский король Венцель и престол должен был занять его единственный наследник — брат Сигизмунд, чехи взялись за оружие, не желая видеть на престоле убийцу их национального героя.

На первых порах главным лозунгом гуситского движения стало требование причастия для всех прихожан хлебом и вином — так тогда причащались только высшее духовенство и в особых случаях короли, — а не только хлебом. По сути это был протест против права церкви устанавливать обряды по своему усмотрению. Те, кто последовательно придерживался указанного требования, назывались «чашниками», или утраквитами, и представляли умеренное крыло гуситского движения, включавшее главным образом мелких дворян, бюргерство и среднее духовенство.

Сигизмунд отклонил требования гуситов и попытался силой принудить их к повиновению, но императорская армия в 1420 г. потерпела под Прагой поражение. Восставшие, во главе которых стояли мелкие рыцари под предводительством Яна Жижки, сражались за свою свободу 20 лет, совершая походы в Австрию, Словакию и Германию, доходя до Тюрингии и Швабии.

Гуситское восстание стало первой крупной религиозной войной в Европе (после Крестового похода на альбигойцев Прованса). Но эта война была еще и социальной, и за долгие годы, что она длилась, ее цели приобретали все более радикальный характер, обнаруживая революционные тенденции от требований установления религиозной свободы к требованиям имущественного равенства, отмены всех налогов и арендной платы. Радикальное крыло гуситов представляли «табориты» (по названию их опорного города Табора). Раскол между чашниками и таборитами перерос в открытую ожесточенную войну, в которой гашники стали на сторону властей, предав гуситское движение. Последнее являлось не только религиозным и социальным, но и национальным восстанием: оно имело антинемецкую направленность (что воспрепятствовало его распространению на Германию). Это была великая страница в истории маленького народа, живущего в постоянном страхе перед опасностью порабощения более сильными соседями[28].

Двадцать лет почти непрерывной и напряженной кровавой борьбы утомили людей. Непобежденные внешними врагами, гуситы пали жертвой внутреннего конфликта. Чашники, которых тайно поддерживал Сигизмунд, не просто отошли от таборитов, но и начали против них войну. В решающей битве 30 мая 1434 г. под Липанами армия таборитов была разгромлена. Но многие цели движения осуществились: Чехия получила религиозную свободу и особое управление, а император смог, наконец, торжественно вступить в город своего отца. Немецкая колонизация Богемии и Моравии была приостановлена, чешский язык признавался вторым официальным наряду с немецким. Гуситская революция закончилась, как и все революции, реставрацией, но такой, которая во многом отвечала задачам борьбы, ведь Ян Гус и табориты призывали к возврату назад, к первоистокам церкви.

Может показаться, что восстание гуситов не имеет прямого отношения к немецкой истории, но это не так. Оно было одним из ее центральных событий, показало слабость власти императора и уязвимость римской курии и послужило одной из ступеней к будущей немецкой Реформации.

Нарастание анархии

Со смертью Сигизмунда закончилось правление династии Люксембургов. Его единственная дочь Елизавета была женой Альбрехта Австрийского, главы старшей линии дома Габсбургов, короля Богемии и Венгрии. Теперь он стал и германским королем. Внешне власть Альбрехта выглядела более внушительной, чем была на самом деле. Богемия была опустошена за время гуситских войн, Венгрию раздирали конфликты между различными дворянскими партиями, к тому же на ее границах уже маячили османские полчища. Обе эти страны доставляли больше хлопот, чем спокойствия.

Итак, после векового с четвертью перерыва на немецком троне вновь уселись Габсбурги. На этот раз — не считая короткого правления баварских Виттельсбахов в 1740–1745 гг. — они властвовали над империей до самого ее краха в 1806 г.[29].

По отзывам современников, Альбрехт был одаренным человеком, но раскрыть свои таланты ему не посчастливилось. В 1439 г., после всего двух лет правления, он скончался, оставив беременную королеву. Родившийся через несколько месяцев сын, Ладислав Посмертный, наследовал троны Богемии и Венгрии, но для Германии коллегия курфюрстов предпочла избрать королем не ребенка, а главу младшей габсбургской линии, штирийского герцога Фридриха. После Барбароссы это был второй король, которому судьба подарила долгое царствование (1439–1494), но только этим он и остался заметен в истории. Вялый и нерешительный Фридрих III быстро вызвал разочарование у народов, связывавших с молодым монархом упования на облегчение своего положения. Значительные исторические события эпохи происходили без участия императора, почти не покидавшего свои австрийские владения. Он уступил давлению папства и отказался от попыток реформирования церкви, несмотря на то что на этом настаивали многие теологи и юристы и что это, собственно, отвечало бы и интересам самой императорской власти.