Королевская пешка (СИ)

— Я, смею напомнить, Вам за проживание деньги плачу.

— Да что ты там платишь? Мелочь сущую. Считай, из милости тебя приютила.

Вот от такой наглости мне, действительно, дурно стало. Нет, конечно, просила старуха немного. Но благотворительностью здесь и не пахнет. Условия более, чем скромные. Микроволновки нет. Холодильник крошечный. Стиральная машинка доисторическая и на ладан дышит. Чисто, правда. Только чистоту эту сами девочки поддерживают.

Мужчина прервал излияния Марты Адольфовны резким взмахом руки и сквозь зубы процедил:

— Вам будут компенсированы все неудобства.

С некоторым удивлением я наблюдала, как квартирная хозяйка, пробормотав: «Конечно-конечно» ретировалась. Оставалось непонятным, что послужило причиной такой покладистости: обещание что-то так компенсировать или приказной тон гостя.

— Итак, вернемся к моему вопросу. Вас ничего не смущает?

— Нет, — мужчина смерил меня ледяным взглядом, но изо всех сил постарался смягчить свой тон. — Если тебе удобно вести беседы в подобном виде, можешь не одеваться.

— Кто вы?

— Брат твоего отца, Ярослава. И я приехал забрать тебя домой.

— Смешно. А вы не опоздали лет, этак на десять? Хотя, нет. Вы опоздали на все двадцать.

— Мы не могли этого сделать раньше. И ты поймешь, почему.

— Вон пошел! — меня накрыла ледяная волна ярости. — Я вам не нужна была. Вы меня бросили. Да в гробу я видал таких родственничков.

— Неужели ты не хочешь обрести семью?

— Дверь там.

— Все дети хотят иметь…

— Вот именно, что дети, — перебила я дядюшку. — Где вы тут ребенка увидели? Раньше надо было приезжать.

— Ярослава…

— Заметьте, я даже не спросила, как вас зовут.

— Элайя.

— Не спросила потому, что мне это не интересно.

— Возможно нам стоит прогуляться? Поговорить в более непринужденной обстановке. Хочешь позавтракать в самом дорогом ресторане этого города?

— Я хочу, чтобы вы ушли.

— Понимаю, ты злишься на нас. Мы должны были о тебе позаботиться. Но опасались вмешиваться и привлекать внимание к тебе. О причинах столь странного, с твоей точки зрения, поведения не расскажешь в двух словах. Все очень сложно. Позволь объяснить.

Я демонстративно зевнула и попросила его сделать мою жизнь лучше — исчезнуть из нее.

— Ярослава, ты же умная девушка и должна понимать, что мы можем многое тебе дать. Не нужно будет жить в подобном месте. Ты, вообще, забудешь о необходимости работать. Наша семья богата. И ты получишь все, о чем мечтала. Наряды. Украшения. Возможность посмотреть мир, а ведь он намного больше, чем ты себе представляла.

— Мне кажется, или вы пытаетесь меня подкупить?

— А даже если и так?

— Тогда вы впустую тратите свое и мое время.

— Считаешь, что тебя нельзя подкупить? Гордая?

— Почему же нельзя? Можно. Только вам я не по карману.

— Я уже говорил, что наша семья очень богата?

— Да. Можете не повторяться.

— Не хами.

— Я знаю себе цену. И прекрасно понимаю, что ни вы, ни ваш брат заплатить ее не в состоянии. Потому что она, как ни пафосно это звучит, дороже денег.

— Деньги, сами по себе — ничто, а вот возможности, которые они открывают…

— Несколько ограничены. Вы готовы отдать мне свою жизнь? Всю до капли. До последнего вздоха. Сомневаюсь. А именно так поступила моя бабушка. Именно так поступил мой отец.

— Отчим.

— Отец! Ваш брат просто соблазнил чужую жену. Сделал ей ребенка. А потом бросил их на произвол судьбы.

Горло сдавило спазмом. Так всегда было, когда я вспоминала папу Мишу. Тоска, благодарность и иррациональное чувство вины за то, кто я есть. Плод супружеской измены и живое напоминание о предательстве когда-то любимой жены.

Чуть больше двадцати лет назад красавица Нина Черникова бросилась в объятия заезжего мажора, готового водить ее по ресторанам и дарить дорогие подарки. Скорее от скуки, чем от большой любви. Но женщина считала, что вытянула счастливый билет. Полагала ли она это предательством по отношению к законному мужу? Вряд ли. Скорее, гордилась, что попыталась вырваться из нищеты. А простой врач, которому вероломная супруга наставила рога, сначала ушел в запой, а потом в работу.

С женщинами он встречался. Друзья и родственники постоянно пытались его свести с какой-нибудь «хорошей девочкой». Но как-то не складывалось. Наверное, он все еще любил мою мать. Только простить не мог. И правильно. Не стоила она прощения. И любви его не стоила. Но сердце — глупый орган. Оно доводов рассудка не слушает.

Может со временем все бы сладилось. Женился бы он, детей завел. Только времени в запасе у Михаила Черникова не оказалось.

Рак. Последняя стадия. И жизни… от силы, пара месяцев. Это было скорее приговором, не подлежащим обжалованию, чем диагнозом. Ошибка исключалась. Проверено и перепроверено несколько раз. Коллега все-таки.

А когда, молодой еще мужчина — всего-то тридцать четыре на днях исполнилось, шел из больницы домой, ему повстречалась бывшая соседка. Потерянный и опустошенный, он не слишком вслушивался в бойкую речь тети Зины — дамы, разменявшей шестой десяток, но не утративший живости и благодушия. Она высыпала на него целый ворох информации о полузабытых или даже незнакомых людях. Кто женился. Кто развелся и так далее.

Михаил слушал. Кивал, иногда невпопад. Но старался делать вид, будто бы его интересует вся эта словесная шелуха. Не хотелось ему обижать милую в своей простоте женщину. Ведь в последний раз видятся. Так пусть воспоминания об этой встрече у нее не будут омрачены грубым нежеланием общаться. И лишь когда тетя Зина заговорила о его бывшей теще, туман апатии немного рассеялся.

— Да знаешь же ты, наверное. Умерла она. Уж полгода, как. Хорошая была женщина.

— Да, — машинально согласился Михаил.

— А что теперь будет, одному богу известно. На Верочке ведь все в их доме держалось. И Нинке она совсем уж скатиться не позволяла. И за Ярой смотрела. А теперь… пропадет ребенок.

— Какой ребенок?

— Так дочка же Нинкина — Яра. Матери до нее дела нет. Ее только выпивка интересует. Совсем уж беспризорником девчонка растет. Соседи ее, конечно, подкармливают, одежду, оставшуюся от детей или внуков, отдают. Да без толку все это. Вот ты мне скажи, в кого она вырастит с таким-то примером перед глазами?

— Не знаю, — сказал Михаил растерянно, а потом, словно бы решая что-то для себя, нервно дернул головой. — Вы меня простите, тетя Зина. Я тороплюсь очень.

И мужчина решительно зашагал прочь, не оглянувшись на застывшую посреди тротуара бывшую соседку. Запрыгнул в трамвай и больше часа просидел, глядя на унылый пейзаж за окном. Потом вышел на остановке, которую старался избегать последние лет десять. И ноги сами принесли его к знакомой двери в старой панельной пятиэтажке.

Что он хотел увидеть? Пропитую насквозь, опустившуюся женщину, которая сама себя наказала за измену? Узнать, что все это сплетни глупой старухи? Что нет никакой девочки Яры? Или, что живет она в нормальных условиях, а соседям нет нужды ребенка подкармливать?

Дверь ему открыло существо, мало напоминающее даже не женщину — человека. Это растрепанное, неопрятное чучело никак не походило на красивую, обаятельную Нину, которая мечтала о красивой жизни и с трепетом листала страницы глянцевых журналов. Она старательно подражала звездам, копирую их прически и макияж, не жалела денег на изысканные платья. А сейчас стояла драном халате в не первой свежести и благоухала перегаром.

Бывшего мужа Нина узнала не сразу, но это не помешало ей начать плаксиво клянчить деньги на бутылку. Михаила передернуло от отвращения, но водку он купить согласился, и даже закуску пообещал, если ему расскажут про ребенка.

— Думаешь, она твоя? Нет. А вот шутка! Ее на тебя записали. Потому что она родилась через полгода после развода.

— Ты ее любишь?

— Ее? — От такого дикого предположения Нина даже протрезвела немного. — Да разве ж можно эту дрянь любить? Все дети, как дети. Добрые, ласковые. Мам, вот, любят. А эта, не такая. Есть в ней что-то… такое. Глянешь и жутко становится. Я же из-за нее пью. Она как зыркнет своими глазищами, рука сама к бутылке тянется. Жизни с ней не вижу. Думала, рожу и все, как в сказке станет. Пусть, и не сразу. Но вернется он ко мне — родная кровь позовет. Эриан на мне женится и заберет из этой дыры. Ну, или хоть денег на дочь давать будет. Ан, нет. За столько лет не наведался ни разу. Вместо того, чтобы меня из нищеты меня вытащить, эта гадина мертвым грузом на мне повисла. А самое противное, на него это отродье похоже. От меня, словно бы ничего и не досталось. И все мои беды от нее! Вот кому я нужна с таким-то прицепом? Да с ней же ни один мужик не уживается. Сбегают!

— Где она?

— Да, вон. Под вешалкой сидит.

Я действительно там сидела. Это было мое любимое место. С тех пор, когда бабушка умерла. На вешалке все еще висело ее пальто, пахнущее лавандой. Теперь уже едва уловимо. Но здесь так легко представить, что она жива. Просто вышла куда-то. В магазин, например. Или в гости поехала. Помечтать, что вот сейчас щелкнет ключ в замке и она зайдет в прихожую. Поставит на пол тяжелый пакет с молоком, яйцами, мукой и маслом. Потом ласково-ласково спросит: «Ярочка, будем пирожки печь? Твои любимые — с яблоками». А еще она суп сварит. И картошку. И компот. И котлеты пожарит. От этих мыслей у меня в животе заурчало.

Из еды дома была пачка соленого маргарина, да пара горстей гречки, которую приходилось есть сырой. Тогда ее на дольше хватало.

Мужчина удивленно оглянулся. Нагнулся и только тогда увидел меня. Склонил голову на бок. Он смотрел внимательно, но несколько отстраненно. Так люди разглядывают цветы на клумбе или птиц за окном.

— У тебя красивый ребенок. Только худая она очень и бледная. Одни глаза на лице. Губы совсем белые. Ее бы к врачу, анализы сдать. Вдруг, анемия?

— Она может зимой без куртки и босиком в парадной спать. Прямо на кафельной плитке. Другой бы ребенок умер от переохлаждения. А ей хоть бы что. Даже не чихнула. Мне иногда кажется, что она и не человек вовсе.

— А кто?

— Бесовка. Или рептилоид. Я про них по телевизору смотрела. Прилетают инопланетяне. Внедряют женщинам своих зародышей. Существа эти рождаются, растут. И вроде бы похожи на людей, но что-то их всегда выдает.

Мужчину отчетливо передернуло. О закусил губу словно о чем-то раздумывая. А потом громко и властно сказал:

— Я ее забираю.

— Не пойдет она, — пьяно хохотнула Нина. — А силой потащишь — сбежит или чего похуже вытворит. Пытались некоторые ее приручить. Конфеты покупали. Не брала. Ничего из чужих рук не брала. Лишь смотрела, как зверь, готовый броситься в любую минуту. Да и бросается уже. Вон кровь видишь?

Мужчина перевел взгляд на бурое пятно у себя под ногами, а затем с недоумением посмотрел на бывшую жену.

— Ее рук дело. Позавчера гости были. Так она одного из них вилкой ткнула. Вот с таким же каменным лицом, как сейчас. А он ей на этой вилке колбасу нес.

«Он не просто так нес мне лакомство» — хотелось крикнуть ей в лицо. Но тщетность попыток донести до матери хоть что-то я осознала давно. Ей плевать на меня. Плевать на мой страх, голод или одиночество. Бутылка заменила ей целый мир, которым могла бы стать я.

Бесполезно говорить с той, что не желает слушать. Поэтому молчу, и лишь внутренне содрогаюсь, вспоминая того мужчину. Было в нем что-то неправильное. В глубине его глаз плескалось озеро тьмы.

Он улыбался… наиграно и фальшиво. Говорил обманчиво ласковым голосом. Именно так звали детей монстры из сказок: «Иди ко мне, милая добрая девочка». А потом, когда глупышка верила и, действительно подходила, уже совсем другим — страшным голосом добавляли: «Я тебя съем».

Удушливая паника накрывает стоит просто воскресить в памяти тот образ. Но я до боли закусываю губу, стараясь страха не показывать. Нельзя. Это когда бабушка была жива, можно было бояться грозы или плакать из-за рассеченной коленки. Мать от вида слез звереет и бьет, пока сама без сил не свалится. А если ей в глаза смотреть и взгляд не отводить, почему-то пятится и драться не спешит. Только ругается тихо, поминая чертей-инопланетян. И это мне нравится гораздо больше, чем постоянные синяки. Пусть боится.

Это у Тимки из пятого подъезда мама хорошая. Пьет редко — только по выходным. В остальное время еду готовит, стирает, полы моет. Целый пакет печенья ему с зарплаты покупает, а иногда даже конфеты. Понятно же, почему он ее любит и терпит, если она выпьет и начинает его ремнем воспитывать.

Я точно также, как на мать, посмотрела на ее гостя. Прямо. Глаза в глаза. Вон, что удумал. Забрать меня. А зачем? Он, конечно, на тех, кто сюда обычно ходит, не очень похож. Одет чисто. Не пьяный. И пахнет не перегаром, а чем-то приятным. Одеколоном, наверное.

Думала, тоже отшатнется. Но внезапно его лицо озарила такая потрясающе-красивая улыбка, что я даже растерялась немного. Наверное, поэтому вложила свою ладошку в его протянутую руку. Меня вытащили из такого родного убежища, только это отчего-то казалось правильным и совсем не страшным.

— Она уйдет со мной, — сказал мужчина моей матери. Холодно. Жестко. Я думала она не посмеет ему возразить. Ошиблась.

— Ну, нет. А вдруг Эриан за ней приедет?

— Сомневаюсь. Столько лет он о вас не вспоминал.

— А вдруг?

— Тогда тебе не поздоровится. Посмотрит он на девчонку. И что увидит? Кожа да кости. Одета непонятно во что. Спросит у нее, как она с мамой жила? А что ему она ответит? Мама пила, покормить забывала, била. Ты ведь била ее, Нина?

— Наказывала.

— За то, что она, как ты выразилась, «рептилоид»? Или за то, что девочка на отца похожа? Так, что благодарности ты от бывшего любовника не дождешься. Дай бог, если он тебе голову не открутит за то, как ты с его ребенком обращалась.

— Я ее не убила.

— За это он тоже, вряд ли тебя поблагодарит. Нет человека — нет проблемы, как говорится. А так… ему или придется повесить на свою шею груз больших проблем за нежеланного ребенка. Не с тобой же девчонку оставлять. Поэтому ее придется пристраивать куда-нибудь, или забирать к себе. Думаешь его семье это придется по вкусу? Его жена обрадуется дочери от любовницы? Или родители придут в восторг от внучки, у которой спилась мать.

— Я выпиваю! Да! А кто с такой жизнью по-другому поступает?

Мужчина не ответил. Но лицо его закаменело. Мне даже как-то не по себе стало. Хотя я и понимала, что волна раздражения направлена не на меня.

— И, вообще, — вдруг вспыхнула мать. — Тебе она зачем? Хочешь через нее Эриану отомстить? А раз так, не прикидывайся святошей.

— Даже и не думал. Напишешь отказ и забудешь, что дочь у тебя, вообще, была.

— А что мне за это будет? — Но ответ она свой вопрос она ждать не стала, а сразу выставила свои условия. — Ящик водки хочу.

— Два. И даже закуску тебе куплю. Но сделаешь это сейчас.

— Конечно-конечно. — Тут же сменила тон Нина. — Только бумажку какую-нибудь найду.

Она заметалась по прихожей. Начала судорожно открывать и закрывать ящики комода. Как будто бы там могло быть что-то кроме мусора. Эту беготню прекратил странный мужчина, который все еще продолжал крепко держать меня за руку.

— Ты сейчас умоешься, переоденешься. Возьмешь все свои и ее документы, а после этого поедешь со мной в органы опеки. Подпишешь, что тебе скажут — получишь свою водку.

Вот как я попала к моему папе Мише. Вечером мы ужинали на его маленькой, но такой уютной кухне. И на столе было столько еды… аж не верилось. Огурцы, помидоры, странный соленый сыр, хлеб, сметана, кетчуп, вареная картошка и настоящие сосиски. А еще целый поднос со всякими фруктами. Некоторых я и не видела никогда. Но пахли они очень вкусно. Завтра мне обещали купить торт. Только поверить в то, что можно получить столько счастья за такое короткое время, отчего-то не получалось.

Он заговорил со мной лишь когда я с неохотой отложила от себя недоеденный банан. Было жаль до слез, но желудок, отвыкший от подобных объемов еды, решительно бунтовал.