Помоги проекту - поделись книгой:
— Министры Людовика продумывают некоторые уступки территории, — сказал д’Артаньян.
Это был единственный козырь в игре, мудро подсказанный Сирано, тонким знатоком менталитета короля. Если лунному монарху пообещать достаточно (а это следовало сделать, ведь вся луна-то у него уже была!), то он позволит себя уломать или, по крайней мере, ослабит настороженность. Поначалу, кажется, это принесло свои плоды:
— Ну, — сказал тот, — клянусь, я всегда мечтал о клочке
Эта шутка вызвала в ассамблее лунных вельмож волну смешков.
— Вместе с тем, — продолжал король, — у меня есть одно условие к столь щедрому предложению вашего правителя.
Д’Артаньян ждал этого момента.
— Я весь внимание, сир, — сказал он.
— Вы встретитесь в одиночном бою с моим бойцом. Если вы победите, я приму мир Людовика. Если нет, ваша голова послужит штандартом для моей армии. Что скажете?
— Что зрелище вышло бы прекрасное, но что я сожалею, поскольку должен вас его лишить, поскольку я выиграю.
— Не могу приветствовать такой самоуверенности. Рискуя обидеть вас, господин мушкетер, замечу, что вы уже не молоды и в непривычных условиях. Это придает опасности поединку.
— Но много ли славы в торжестве, когда выигрываешь без риска? Конечно, нет. А я за всю свою жизнь стал привычен к заслуженным почестям. К чему меняться, пусть и в смерти?
— Браво, вот это другой разговор! Теперь настало вам время приготовиться к новой смерти, на сей раз ни на что не надеясь, кроме забвения в небытии…
Весь Селенополис, где возможность поразвлечься представлялась редко, собрался посмотреть на дуэль. Чтобы вместилось столько душ, поединок проводили на дне расширяющегося воронкой кратера, по склону которого шли ярусы естественных ступеней.
Д’Артаньяну показалось, будто он попирает стопой последний круг «Преисподней» Данте. «Это маленький шаг для меня, — размышлял он, ступая на ковер из пыли, — но гигантский скачок во тьму для всего человечества, если я потерплю неудачу…».
Сирано протянул ему свою шпагу — легкий и отточенный клинок, прекрасно сбалансированный и чудесно лежащий в руке. Старый мушкетер ожидал бойца Луны, сделав тем временем несколько несильных взмахов, чтобы свыкнуться с малым сопротивлением окружающего воздуха — точнее, с его отсутствием.
Вдруг зрители заволновались, оттого что появился его противник, грациозно слетевший с темного небесного свода. Первым, что заметил д’Артаньян, была искусно выкованная маска, скрывшая черты лица этого человека — по крайней мере, он не был демоном или архангелом! У него имелось две руки, две ноги и, насколько мог судить капитан-лейтенант, все, положенное анатомии подлинного человека. Во всем прочем он оделся скромно: брюки и простая рубашка со свободными рукавами, расстегнутая у воротника на груди; грудь покрывали шрамы, которые свидетельствовали об известном знакомстве с клинком.
Дуэлянты встали лицом друг к другу и подняли шпаги в салюте. Затем без лишних предисловий начался поединок. Фехтовальщик в маске показал преимущество в скорости и подвижности, что доказывало его давнюю привычность к физическим условиям мертвого светила. Д’Артаньян, в свою очередь, обладал достаточным опытом, чтобы предвидеть атаки и финты и достойно их парировать. Таким образом, схватка началась с этапа взаимной оценки, когда каждый мог точно выявить возможности другого.
Очень скоро череда ударов ускорилась, и д’Артаньян понял, что его, по всей очевидности превосходящая, сила оказывается бесполезной. Напротив, если он не будет контролировать свои движения, то рискует в своем выпаде вынестись далеко за точку намеченного укола. Поэтому он положил себе сдерживать собственный пыл.
Лунный боец, должно быть, почувствовал перемену в поведении землянина, потому что тут же скорректировал свою манеру действий. Он больше не довольствовался тем, что кружил вокруг своего противника, но принялся то и дело поистине скакать блохой, высоко подпрыгивая и кружась вверх тормашками, прежде чем обрушиться на мушкетера, выставив шпагу как жало чудовищной осы, готовой стремглав проткнуть его. Надо ли пояснять, что д’Артаньяну никогда не приходилось сражаться подобным образом: полутанцуя, полувзлетая, замедляясь в движениях почти до полной неподвижности, а затем внезапно нанося молниеносный удар!
Клинок противника прошил ткань его платья и вошел в плоть на уровне левого плеча, невдалеке от места, где следовало биться его сердцу — если бы он был жив (хотя жгучую резь он все равно почувствовал).
— О дьявол!
Жжение перешло в сильную боль, а д’Артаньян получил еще один удар, на этот раз в предплечье. Совершенно точно пора было реагировать, чтобы не наглотаться лунной пыли. Если он и дальше продолжит врастать обеими ногами в землю, подобно упрямому Антею, то бретер в маске незамедлительно заставит его свести счеты с жизнью — что бы это ни означало для того, кто уже и так мертв!
Он поджидал подходящего момента, делая вид, что уступает все более и более яростным атакам терзающего его диковинного слепня, отступая при необходимости, блокируя колющие удары, уклоняясь от сильных рубящих…
Вскоре представился долгожданный миг, когда тот открылся. Лунный боец, воодушевившись тем, что явно завладел положением, забыл о самом элементарном благоразумии. Он, к вящему удовольствию зрителей, принялся резвиться, исполняя виртуозные фигуры в воздухе, по завершении которых уже даже не пытался оцарапать кожу противника. Он походил на сдуревшую птицу, которая развлекается и дразнит старого льва, не беря во внимание длины его когтей.
Но вот д’Артаньян, кажется, рухнул. Собравшиеся привстали на трибунах. Значит, все кончено! Но нет, ибо капитан-лейтенант королевских мушкетеров молниеносным движением распрямил ноги, как пружину, и подпрыгнул в воздух. В том же рывке он направил свой клинок в горло противника, провоцируя требуемую реакцию. Боец Луны попытался парировать удар, отведя клинок к груди. При этом он обнажил остальную часть своего тела. Когда он осознал свою ошибку, было уже слишком поздно: д’Артаньян, достигнув вершины своего недолгого взлета, падал обратно к дну кратера, шпага теперь целилась в открывшийся живот.
Отточенный металл рассек внутренности, вываливая кишки и потроха подобно гирляндам из плоти, и наружу выплеснулся замедленный ливень из органов, из крови и прочих ценных, если не жизненно критичных, жидкостей.
— Ага! — прорычал старый лев, его лапы коснулись земли.
Боец упал так, как следовало падать тому, во что он превратился: выпотрошенный мешок, наполовину освобожденный от своего содержимого. Он, однако, не умер, так как смерть его уже приключилась много лет назад. Все же, будучи уже не в состоянии продолжать поединок, он вынужден был сдаться и уступить победу землянину.
Явились парой архангел с демоном, чтобы забрать истерзанное тело бойца. Прежде, чем тот исчез, д’Артаньян захотел удовлетворить любопытство и снял его маску. Он не удивился, узнав наконец открывшееся молодое лицо: то был Арман де Сийег д’Атос д’Отвиль, дворянин из Беарна, мушкетер короля, убитый на дуэли почти тридцать лет назад.
— Мой дорогой Атос, — сказал д’Артаньян, — по крайней мере, ты сохранил молодость, добравшись до Луны задолго до меня. Как жаль, что я стал причиной твоей второй смерти.
— Неважно, я тебя прощаю, — выдохнул Атос. — Я успел пресытиться всеми прелестями Селенополиса. Теперь я собираюсь посмотреть, что лежит дальше — на Солнце, быть может. Сохрани это на память обо мне…
Он указал на металлическую маску. Д’Артаньян пообещал не расставаться с ней. А затем Атос отбыл навсегда.
— Ешьте, — промолвил Сирано.
Он держал на ладони что-то вроде уродливого яблочка.
— А что это? — осведомился д’Артаньян.
— Оно с дерева жизни. Вы уже такие раньше видели.
— Припоминаю. Чтобы сорвать этот плод, необходимо королевское разрешение.
— Коль скоро вы выиграли дуэль, оно у вас есть.
Старый мушкетер откусил немного, и не ощутил во рту никаких изысканных ароматов. Яблоко было безвкусно и непривлекательно. Какой и жизнь представала для большинства людей…
Он почувствовал, как обмякает, его веки внезапно отяжелели.
— Что со мной происходит? — кое-как выговорил он.
— Вы начинаете долгий путь обратно на Землю, мой друг. Передавайте Людовику привет, как только увидитесь с ним; и время от времени, любуясь лунным светом, вспоминайте обо мне…
Шарль де Батц-Кастельмор погрузился в сон. Ему снилось, что он бесконечно низвергается вниз, и он знал, что на самом деле это не сон. Он пришел в себя посреди ночи у подножия стены. Вокруг высились груды трупов — французских и голландских, — от них сквозь накатывающийся туман доносился тошнотворный запах свежепролитой крови. Шум битвы утих. Даже не хрипели больше раненые — должно быть, многие из них превратились в свеженьких горожан Селенополиса.
Что Маастрихт, сдался? Походило на то! Д’Артаньян встал, стряхнул пыль с одежды, пощупал лоб и с облегчением обнаружил, что в нем нет пулевого отверстия.
Он поспешил в лагерь короля. К счастью, придворные и маршалы еще были там. Людовик спал в своей палатке, но как только гасконца узнали, бросились будить короля, чтобы сообщить ему новость о воскрешении капитан-лейтенанта.
Недавняя победа над голландцами улучшила настроение Людовика, и он тепло принял гостя. Однако, по мере того, как развертывался рассказ д’Артаньяна о его лунных приключениях, лицо короля мрачнело.
— О каких же уступках вы от моего имени договорились с властителем мертвой звезды? — пожелал наконец он узнать.
Д’Артаньян ему сообщил. Сначала Людовик никак не отреагировал. Затем, нежданно-негаданно, он разразился смехом таким заразительным, что веселье охватило всех лакеев, придворных и маршалов, собравшихся в полевом шатре.
Когда всеобщее веселье утихло, Людовик снова спросил:
— Но как месье де Сирано мог быть уверен, что его предложение встретят благосклонно?
— Чтобы понять это, сир, следовало бы повидать безбрежные унылые равнины Луны, — отвечал д’Артаньян. — За вычетом башен Селенополиса, которые не что иное, как приют блуждающих душ, повсюду одно лишь запустение.
— Однако Сирано, похоже, находит в них свое удовольствие.
— У него философский интерес, который довольствуется беседами с несколькими Древними; но я готов поспорить, что в конце концов он тоже устанет от этого и вернется на Землю. Или отправится еще дальше…
— Замечательно. Остается только еще один момент — внешность небесного властителя. Нет ли риска, что она вызовет волнения там, где он отныне станет править?
— Думаю, у меня есть решение этой проблемы. По правде говоря, его подарил мне один старинный друг.
Людовик подавил зевок:
— Итак, все решено, господин капитан-лейтенант. Я поручаю вам оказать нашему августейшему гостю наилучший прием. А теперь удаляйтесь, я желаю завершить свой вечер.
— И что же? Что было дальше?
— Вы услышали всю историю, — ответил старик. — О том, как я погиб, как спас землю Франции от новой угрозы, как вернулся к жизни.
— Но не о том, как вы справились с последней миссией, доверенной вам Людовиком! Прошу вас, сударь, окажите мне честь и приоткройте завесу над истиной.
Вздох д’Артаньяна прервал приступ кашля.
— Вначале я принял Лунного короля на острове Сент-Маргерит, где специально для него подготовили укрепленную резиденцию. Поверьте, он был в восторге от окружения! Голубое небо, синее море, воздух, полный тонких ароматов… Затем, когда месье де Сен-Марса, губернатора острова Сент-Маргерит, перевели в Париж для управления Бастилией, вполне естественно, что его самый знаменитый и таинственный гость последовал за ним туда.
— Прекрасно вас понимаю, но неужели никто так и не заподозрил его особенной природы?
— Его черты долгое время скрывала маска Атоса. Конечно, это не помешало кое-кому строить на этот предмет самые дикие предположения. И тем не менее под ней находился не кто иной, как лунный король, наслаждающийся курортной жизнью на Земле. Все же через тридцать четыре долгих года каникулы закончились.
— Что же произошло?
— Хотите верьте, хотите нет, но возможно затосковать даже по самым унылым пейзажам. Поэтому с согласия Людовика мы вернули нашему гостю свободу. Под маску вместо него мы упрятали бедолагу по имени Марчиали, которого, наверное, история и запомнит как единственную «железную маску».
— А если он снова пригрозит вторжением на нашу землю?
— Держу пари, всегда найдется герой, который встанет на пути таких замыслов. Но это буду уже не я.
Д’Артаньян снова закашлялся, еще болезненнее, но тем не менее улыбнулся и наконец бросил:
— Ибо я наконец-то отправляюсь к моему дорогому Сирано, который ждет меня, чтобы исследовать государства и империи Солнца. Но это уже другая история, которую не поведает никто. А теперь оставьте меня, мне нужно побыть одному, чтобы приготовиться к путешествию.
Молодой Франсуа-Мари Аруэ поклонился и вышел. Он больше никогда не возвращался в дом этого странного старца, который утверждал, что он никто иной, как знаменитый капитан-лейтенант королевских мушкетеров д’Артаньян, погибший более сорока лет назад при осаде Маастрихта. Фантасмагорическая история рассказанная этим почти столетним господином, была забавна, полна фантазии и способна поразить воображение студента-юриста, начинающего вольнодумца, метящего в литераторы. Как знать, однажды, когда ему покажется, что пришло время вернуться к временам только что умершего Людовика XIV, он вернет — быть может, вернет, — ее в свет, подправив на свой вкус[11].
Но до той поры еще следовало дожить. Так что к дьяволу королей и их капитанов, будь они с Земли или же с Луны, ибо, как бы ни были они могущественны, все они сидели на одних и тех же ягодицах, и если в история и заключался урок, так он в том, что всегда найдется сапог по мерке упомянутых ягодиц!
Любознательный читатель может обратиться к первым страницам «Иного света, или государств и империй Луны» (l’Autre Monde ou les États et Empires de la Lune) — рассказа Сирано де Бержерака о своей экспедиции. Следует отметить, однако, что автор смешивает реальность и вымысел, поскольку описывает свое возвращение на Землю, тогда как всем известно, что он никогда не покидал Селенополиса, довольствуясь редкой отправкой писем и рукописей своему издателю и книготорговцу с попутными метеоритами.
Волшебницы и колдуны
Марго
Марго пришла в себя, будто очнулась от кошмара. Однако все то, что она пережила за ночь, не пропало под светом дня прочь. К ее лицу и рыжим волосам прилипла засохшая грязь, низ живота налился пульсирующей болью, а кровь на бедрах, под разодранными юбками, выглядела почти нереально алой. Она продрогла и проголодалась, одежда на ней была изорвана, тело покрывали синяки, и вся она кровоточила физически и душевно.
За закрытой дверью трактира царила тишина, словно там стояла лишь декорация, заброшенный и покинутый каркас.
Звук церковного колокола вывел ее из оцепенения. Девушка стянула края своей рваной блузки и пошла в сторону Томблина.
В деревне, как обычно, на нее поглядывали с едва скрываемой враждебностью. На некоторых лицах читалось любопытство, но ни одном из них не выражалось сочувствия.
Марго шла, держась прямо и изображая решимость. Она цеплялась за эту видимость, за эту маску, как за спасательный круг, чтобы не дрогнуть, не рухнуть на глазах окружающих людей, которые ее совершенно не знали, но сторонились ее как зачумленной. Почему деревенские так обращались с ней? В глубине души, впрочем, Марго это знала: она была слишком красивой, слишком свободной — в ней было все то, чего не было в них, и чего они могли только вожделеть и чему завидовать.
Однажды, когда ей было десять лет, Том — единственный мальчик, которому хватало смелости с ней заговаривать, — объяснил ей, что люди в деревне считают ее дьявольским исчадьем. Он пробормотал, что это все из-за того, что мать Марго умерла, рожая ее. Том, покраснев, добавил, что считает ее очень красивой и совсем не злой. Марго толком его не поняла, а Том умер через четыре года, покрывшись оспинами по всему телу, и больше разговаривать им не довелось. Девушка пересекла Томблин, и никто не пошевелился, чтобы прийти ей на помощь; лишь тыкались в ее сторону грязные пальцы. Отсюда она направилась в Бель-Омбраж, замок дамы Вьелль.
Это было сурово выглядящее сооружение. Высокий, широкий гранитный замок на вершине холма, окруженный толстыми стенами и небольшой примыкающей часовней, отбрасывал на деревню свою покровительственную тень. Во внутреннем дворе располагались тренировочная площадка, конюшни и казармы, а также оставалось достаточно места, чтобы жители деревни могли там укрыться в случае нападения.
Возле дежурного караула у привратной решетки замка Марго попросила встречи с бальи[12]. Солдат едва взглянул на нее, смутившись от синяков девушки и их самоочевидного значения. Марго гадала, жалеет ли он ее, стыдится ли того, что тоже мужчина, или же чувствует вину за то, что сам когда-то вынашивал подобную идею и нашел ее завлекательной… Стражник кликнул одного из своих товарищей, чтобы попросить того проводить ее, с радостью отделываясь от девушки.
Бальи пользовался репутацией человека доброго и верного. К несчастью для Марго, эта верность преобладала над его чувством справедливости. Он выслушал рассказ юной женщины, печально покачивая своей большой лысой головой.
— То, что с тобой случилось, не может не потрясти, — сказал он, набрасывая на ее плечи накидку, за которой сразу же кого-то послал. — Но ты, должно быть, ошибаешься. Сын нашего шателена[13] — человек чести, которому незачем опускаться до таких поступков, как — без обид — возиться с дерзкой девкой. Ты, вероятно, перепутала его с кем-то другим во время испытания, через которое тебе пришлось пройти…
Бальи словно заколебался, а потом добавил:
— Ты, может быть, сочтешь меня жестоким, но… Даже если то, что ты говоришь, правда, неужто ты думаешь, чтобы леди Вьелль наказала своего единственного сына? Знаешь… Тебе лучше пойти домой. Забудь обо всем этом, и скоро оно покажется тебе обычным кошмаром. Так будет лучше для тебя. И для всех остальных.
А затем выпроводил ее.
Марго больше не к кому было обратиться. Она осталась сама наедине с собой, в голове у нее кружились образы прошлой ночи. Ее пугал малейший шум, она принимала свист ветра за смешки, а стук плохо закрепленных ставен — за удары кулаков.
Она поняла, что никогда раньше не знала настоящего испуга. Не то, что сейчас. Она боялась не темной ночи или троллей, рыскающих под мостами — они не имели никакого отношения к реальному миру, это были всего лишь детские страхи. Но Квентин и его люди… Они могли вернуться в любой момент, выбить ногами дверь, с воплем броситься на нее, как свора собак, сорвать с нее одежду и начать все сначала. Марго жила одиноко, кто бы их остановил?
Мало-помалу страх уступил место гневу. Глухому гневу, исполненному ненависти к этим людям, которые ее ужасали. Она сто раз, тысячу раз представляла себе, какие муки она их заставила бы испытать, если бы была в силах. Если бы она была сильнее, если бы она не была женщиной, если бы она умела обращаться с оружием…
Поделиться книгой: