Имажинали

— Я не смогу простить вас. Но я не в силах вас убить.

С этими словами она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Тишина в королевских покоях эхом вторила ее шагам.

Покинув замок, она вернулась в особняк, где ее ждали лейтенанты ее роты. К тому времени, когда Карл придет в себя, если вообще придет, она уже будет далеко. Существовали другие короли, другие земли, другие битвы. Мгновение принадлежало ей, стояла глубокая ночь, и она пустится в странствие со своими друзьями.

Йохан Элио

На самом высоком престоле в мире…[9]

Очнувшись, Шарль де Батц-Кастельмор удивился тому, что не мертв. А ведь он совершенно отчетливо помнил, что его убили. Голландская пуля пробила ему лоб напротив стен Маастрихта, когда он собирался идти на штурм — на еще один, окончательный, штурм.

Капитан-лейтенант королевских мушкетеров нисколько не питал сомнений в незамедлительном и, как он считал до сего момента, непоправимом воздействии мерки раскаленного свинца, засевшей у него внутри черепа, в серой губчатой массе, где таилось его сознание — если верить месье Декарту, в труды которого он частенько поглядывал, когда выдавались (довольно редкие) свободные минуты.

А следовательно, граф д’Артаньян воскликнул:

— Я так мыслю, что я уже не существую!

— Ошибка вполне резонная, ибо совсем недавно так и было, — ответил хорошо знакомый ему голос.

Пытаясь приноровиться к обстановке (ибо царил полумрак), Шарль де Батц-Кастельмор разобрал склонившееся над ним лицо.

— Вы? — изумился он. — Савиньен?

— Я, — подтвердил Сирано. — К вашим услугам, старый мой друг.

— Разве сами вы не покинули этот свет семнадцать лет назад?

— Если угодно. И вот я здесь, почти двадцать лет спустя…

— Я, должно быть, сплю.

Савиньен де Сирано покачал подбородком. Он указал пальцем на отметину в центре лба д’Артаньяна.

— Вы действительно убиты той пулей. Мне жаль, поверьте.

— Ценю ваше сочувствие, но это не ваша вина.

— Не моя. Однако ж руку снайпера, засевшего сверху стены, пришлось направить.

Шарль де Батц-Кастельмор нахмурил бровь, столь же пышную, что и его шевелюра да усы.

— Короче говоря, — сказал он, — мою жизнь отняли не случайно. Но кто, как и почему?

— Я буду рад просветить вас, мой друг. Вместо длинных речей я приглашаю вас совершить небольшую прогулку. Вы найдете ответы на свои вопросы.

Это было достойное предложение. Капитан-лейтенант мушкетеров (должность обошлась ему в восемьдесят тысяч ливров!) поднялся с постели. Он с удивлением обнаружил в теле легкость, он оказался гораздо легче, чем привык себя ощущать, увлекаясь хорошей кухней. Должно быть, душа была тяжелее, чем он считал, ибо, пока ее ему не вернули, он весит чуть больше тщедушного ребенка. Он поделился этим любопытным наблюдением со своим покойным другом, и в ответ услыхал следующее:

— Здесь всё делается легче. За исключением дипломатии. Увы, с этим повсюду одинаково!

С этими словами Сирано отдернул занавеску. Сероватый свет залил комнату. Последняя была великолепно обставлена кем-то, обладающим несомненным вкусом. Но д’Артаньян вместо интерьера предпочел обратить внимание на вид, открывшийся из единственного окна.

Снаружи взгляду представала полоса усеянного звездами темного неба, которое доминировало над унылым пейзажем из камня и пыли, картиной бесконечной пустыни. На передний план выступали несколько любопытных зданий — своего рода башень, украшенных изящной лепниной (статуями зверей невиданных пород, хохочущими или гримасничающими демоническими рожицами, спиралями, завитушками и прочими математическими фигурами, бросающими вызов законам разума и логики), и соединенных между собой множеством крытых дорожек и мостов. По упомянутым переходам то приходили, то уходили какие-то люди, другие люди выглядывали с бесчисленных балконов с барочными балюстрадами, которые примыкали к фасадам зданий. Все вместе смотрелось как сочетание изобилия с вакханалией, словно плод воображения прихотливого архитектора, избавленного от сдерживающих рамок изящества или классических канонов строительства.

— Восхитительно, правда? — осведомился Сирано. — Я понимаю, какое действие с первого взгляда производит Селенополис. Кое-какие слабые умы этот вид может утянуть в пучину безумия.

— То же действие бывает от войны, а я повидал достаточно полей сражений, чтобы понять, что способен выдержать.

— Вы в точности назвали одну из причин, которые привели вас на Луну.

Сирано, пройдя вперед, повел друга из комнаты. Они проследовали через рабочий кабинет, затем через премилый вестибюль, и оказались под открытым небом. Вдоль наружной стены башни, в которой располагалось жилище Савиньена, шла бесконечная винтовая лестница. Д’Артаньян настороженно подошел к выступу, взглянул в пустоту и отступил назад.

— Дьявольщина! — воскликнул он. — Нам ведь ничто не мешает провалиться в бездну!

— Отчего же: какая-то небесная механика замедляет падение тел. Однако вы и без того ничем не рискуете.

— Почему это?

— Потому, что вы уже мертвы! Пока вы остаетесь в Селенополисе, так и будет.

— Пока я тут остаюсь… Значит, с этим нет определенности?

— Нисколько. Но мы еще поговорим об этом.

Они начали долгий круговой спуск. По дороге Сирано приветствовал множество субъектов, единственной общей чертой которых, на взгляд д’Артаньяна, было, как это ни парадоксально, полнейшее разнообразие их внешности. Размеры, вес, цвет кожи, одежда, язык — ни один из них не походил на другого. Некоторые, судя по расположению членов тела, даже людьми не были; нередко попадались лишние руки и ноги, а туловище и лоб могли украшать пара крыльев или рогов.

— Кто они все? — спросил капитан-лейтенант.

— Покойники. Всевозможного происхождения: земного, небесного, из преисподней. Вам встретились древние существа, и в том числе демоны и архангелы. Мужчины и женщины из давно ушедших времен, которые своим телосложением, соглашусь, могли удивить вас.

— Зачем они собрались здесь?

— Ба! а куда вы хотели их отправить? Дом для блуждающих душ находится здесь, и нигде больше. Заметьте, что порой кое-кто попадает на Луну неожиданно и по собственному желанию. Как это случилось со мной.

— Надо бы вам рассказать мне, каким образом вы это проделали…

За чрезвычайно приятной беседой оба приятеля добрались до подножия башни. Д’Артаньян был слишком счастлив снова встретить Сирано, чтобы упрекать его за зловещий подарок. Он был мертв, подумаешь! Ха, он неплохо пожил — гораздо лучше, чем большинство его современников, к тому же подольше. Он развлекался, дрался, пил и веселился без оглядки. Более того, преисподняя ему не представлялась тем жутким царством, где грешников ожидают бесчисленные муки, которые живописали священники и прочие пророки светопреставления. Нужно признать, пейзажи Луны за пределами Селенополиса навевали меланхолию, но человек, слишком часто созерцавший поля сражений Земли, находил определенный комфорт в этих монотонных пыльных просторах, где преобладал серый цвет — без малейших следов красного.

У подножия башен произрастало подобие растительности, что-то вроде пучков сероватых водорослей высотою в человеческий рост, слегка колышущихся несмотря на отсутствие ветра. Д’Артаньян заметил несколько деревьев, схожих с массивными дубами, посаженных в стороне от прохожих путей; местные жители по всей очевидности относились к дубам с большим пиететом, поскольку крайне старательно обходили их стороной. Спросив об этом Сирано, он получил следующий ответ:

— Плоды, что приносят эти деревья — сокровище, и всякий, кто наложит на них руку без прямого разрешения нашего монарха, понесет справедливое, и с тем суровое, наказание.

— Дьявольщина! Что за суровое наказание можно назначить тому, кто уже простился с жизнью?

— Знайте, что в этом отношении воображение безгранично, и что наказание не является уделом одних лишь живых.

Д’Артаньян призадумался, прежде чем ответить:

— Тот, кто правит этим королевством, похоже, не сильно отличается от нашего доброго Людовика… Разве что трон у него, конечно, повыше.

— Как и амбиции, — тут же добавил Сирано.

— Боже правый! Уж кто и амбициозен, если не Людовик Четырнадцатый. Достаточно взглянуть на участь, которую он собрался уготовить остальной Европе — с переменным, скажу вам, успехом…

— В этом-то и состоит наша проблема, — перебил его Савиньен.

— Что? Только не говорите мне, что вы опасаетесь, будто наша армия вторгнется на Луну! — пошутил д’Артаньян.

Угрюмая мина товарища заставила его вновь посерьезнеть.

— Я знал, что вы быстро сообразите, — сказал Сирано, пытаясь выдавить улыбку. — Речь действительно идет об угрозе вторжения. Но в ином направлении, чем вы предположили.

Невероятная правда предстала перед капитаном-лейтенантом мушкетеров во всей своей дикости.

— Силы небесные! — воскликнул он.

Комментарий был достаточно красноречив.

* * *

— Теперь вы понимаете, — сказал Сирано несколько мгновений спустя, — почему я затребовал вашего здесь присутствия.

Они продолжали путь в молчании, размышляя каждый о своем, вдоль по лабиринту, который змеился вокруг подножия башен. Мало-помалу, однако, они приблизились к зданию, более внушительному, чем остальные. Его опоясывала колоннада в античном стиле, а добираться дотуда следовало по головокружительной лестнице, скроенной по мерке зевсовых шагов! Подняв глаза к небу, д’Артаньян увидал лес шпилей, фронтонов, дымовых труб, горгулий и других — уже не поддающихся опознанию — изысков, слишком многочисленных, чтобы охватить их единым взглядом.

— Дворец Лунного короля, — сообщил Сирано.

— Разве у него нет другого имени? — изумился д’Артаньян.

— Как не быть. Но для вас оно окажется непроизносимо. Я сам, спустя почти семнадцать лет, все еще не наловчился. Едва ли я смогу вам его высвистеть.

Однако он постарался. Трель не лишена была гармоничности, хотя мелодия вряд ли отвечала понятиям прекрасного, принятым при дворе Людовика Четырнадцатого.

— Что ж, это заставило бы месье Люлли содрогнуться — сразу и от ужаса, и от любопытства, — заверил д’Артаньян.

— Наверняка. Но именно так обращаются к монарху, говоря на его языке.

— Превосходно.

Сирано, впрочем, повел своего друга прочь от ступеней дворца, где теснилась толпа существ еще более разнообразных, чем те, кого они видели до сих пор. В отличие от предыдущих, выглядевших мирно, последние шли с высокомерно задранными подбородками (или что там их заменяло), и на груди своей (или иной части, соединяющей главу с другими членами тела) выставляли напоказ целое созвездие живописных наград.

— Королевские фельдмаршалы, — догадался капитан-лейтенант.

— Именно. Его Величество созвал их, чтобы обсудить наилучшую стратегию в видах вторжения.

— Вторжения, — повторил д’Артаньян недоверчиво. — Какая муха укусила вашего государя?

— Боюсь, роль настырного насекомого сыграл я, — признался Сирано.

— Вы? Как так?

Савиньен вздохнул.

— Вы знаете мое влечение к риторике, мою страсть к спорам и, что уж там, признаюсь, мою склонность приукрашивать самые презренные вещи. Короче говоря, король наслушался, как я год за годом превозносил достоинства и красоты Земли и королевства Франции, и понял, что его скромная империя бледнеет в сравнении с ними.

— Стало быть, его побудила ревность?

— Скорее — желание прибрать себе то, что делает счастливым других.

— Пусть так. В конце концов, нашими правителями часто движут схожие причины. В силах ли армия вашего короля победить армию Людовика?

— Так же уверенно, как луна затмевает ночью солнце.

Это не требовало комментариев. Вот и д’Артаньян, в свою очередь, довольствовался вздохом.

— Но еще остается последняя надежда помешать ордам селенитов обрушиться на поля Франции, — вполголоса сказал Сирано, внезапно переходя на заговорщический тон.

— Вот тут-то, несомненно, и появляюсь я, — догадался д’Артаньян.

— И никто иной кроме вас, мой друг. А теперь позвольте мне описать вам стратагему, призванную все решить…

* * *

Не прошло и часа, как Лунному королю доложили, что Шарль де Батц-Кастельмор, капитан-лейтенант мушкетеров короля Франции (с Земли), испрашивает аудиенции.

— Пусть войдет, и без промедления! — повелел монарх.

И д’Артаньян с высокомерным видом зашагал посреди замолкшей ассамблеи по бесконечной, инкрустированной хрустальными крупицами ковровой дорожке, ведущей к трону. За тем, как он идет, следили тысячи пар глаз. Но лишь взгляд короля завладел вниманием бывшего кадета из Гаскони — две умирающие звезды, мечущие в него свои ледяные огни, ибо лучи их проникали в самое сердце и грозили заморозить душу. Тот, кто терял себя в этом взгляде, обречен был плутать в безмолвных глубинах бесконечного космоса, которого так боялся Блез Паскаль, — по крайней мере, именно так почувствовал себя под ним Шарль де Батц-Кастельмор, и потому ухитрился чуть отвернуть голову, стараясь при этом не выказать чересчур демонстративного безразличия, чтобы не совершить ненароком преступления «lèse-majesté»[10].

Наконец, завершив путь, казалось, отнявший часы, он застыл перед украшенным драгоценностями помостом, где надменно восседал король, чье имя следовало высвистывать. Этот последний вновь заговорил:

— Итак, сударь, чем я обязан чести вашего присутствия?

— В конечном итоге — убийственной меткости голландского стрелка, — ответил д’Артаньян, наклоняясь, чтобы показать дыру в середине лба. — Но если бы и не это роковое обстоятельство, я бы пустил сам себе пулю в голову, чтобы попасть сюда.

— К чему так торопить неизбежное?

— Потому что, сир, этого хотел мой король. А то, чего хочет Людовик…

— Да, да, я это знаю, — перебил с раздраженным видом лунный государь. — К делу, сударь, к делу!

— Дело же в том, сир, что наши астрономы смогли пронаблюдать за передвижениями ваших войск на границе между скрытой и видимой сторонами вашего королевства, — солгал д’Артаньян, повторяя наставления, полученные им ранее от Сирано.

— Продолжайте…

— В настоящее время Людовик вплотную занят своими врагами из Четверного союза, который объединяет ни много ни мало как Соединенные провинции, Священную Римскую империю, Бранденбург и Испанию, иными словами, половину Европы. Поэтому ему совершенно ни к чему открывать новый фронт на небесах!

— Это понятно. Так что же тогда он мне предлагает?

— Мир, сир, и согласие между нашими народами.

— Боюсь, мне нужно большего.