Помоги проекту - поделись книгой:
– Вы увидите, как я люблю своё Отечество и насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали предпочтения: представляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то последний.
На что я воскликнула:
– Нет-нет, отнюдь нет.
Тогда она мне сказала:
– Ну, если это не он, так другой, наверно.
На это я не возразила ни слова, и она продолжала:
– Вы увидите, что помехой вам буду не я.
Я притворилась наивной настолько, что она меня много раз бранила за это как в городе, так и в деревне, куда мы отправились после Пасхи».
По поведению Чоглоковой Екатерина не могла не понять, что всё идёт от императрицы и что кандидаты в отцы наследника уже обсуждены, но выбор оставался за нею самой…
А вот по какому принципу они были подобраны, понять очень важно.
Лев Нарышкин был младшим сыном двоюродного брата Петра Первого, Александра Львовича Нарышкина, и статс-дамы Елены Александровны Апраксиной, внучки Петра Матвеевича Апраксина. В 1751 году был назначен камер-юнкером при дворе великого князя Петра Фёдоровича. Фактически он был дальним родственником императрицы.
А вот Сергей Салтыков происходил из ещё более знаменитого рода, восходящего в дальних коленях к Рюриковичам.
В «Чистосердечной исповеди», которую императрица Екатерина Вторая адресовала Григорию Александровичу Потёмкину незадолго до их венчания, она открыто заявила о своих отношениях с молодым красавцем:
«Марья Чоглокова, видя, что чрез девять лет обстоятельствы остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной Государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла инаго к тому способа, как обеим сторонам зделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она на мысли имела. С одной стороны, выбрали вдову Грот… а с другой – Сергея Салтыкова…»
Владислав Ходасевич, внимательно изучавший биографию Павла I, не мог обойти стороной его происхождение. Он проанализировал всё то, что было известно о способностях Петра Фёдоровича, и выяснил, что с помощью некоего Брессана, камер-лакея Петра Фёдоровича, в Ораниенбауме отыскали «хорошенькую вдову г-жу Грот, согласившуюся “испытать” Великого Князя». Об этой вдове Грот императрица упоминала в «Чистосердечной исповеди», написанной ею 21 февраля 1774 года и адресованной Григорию Александровичу Потёмкину.
С. В. Салтыков. Неизвестный художник
Пётр Фёдорович испытания не выдержал. Но надо было каким-то образом доказать обществу способности великого князя к деторождению, ведь двор уже заговорил о романе Сергея Салтыкова и великой княгини Екатерины. Лучший способ бороться со слухами – распустить другие слухи. В распускании слухов принял участие и Сергей Салтыков, который, сумев втереться в доверие к великому князю, уговорил обратиться к врачам, которых сам и предложил, поскольку их задача была если не вылечить, то, по крайней мере, объявить об излечении и хотя бы в глазах общества «сделать его настоящим мужем Екатерины».
Обращение к врачам не привело к излечению, и спустя три года, когда Екатерина родила дочь Анну, Пётр Фёдорович заявил в кругу близких ему друзей, что бог знает откуда берутся беременности у его жены, что он совершенно ни при чём и не знает, должен ли принимать на свой счёт рождающихся детей. Разве это не является ещё одним доказательством того, что Павел Петрович не его сын?!
Владислав Ходасевич отметил:
«Салтыков не только считал себя отцом ребёнка, но и позволял себе впоследствии намекать на это при иностранных дворах».
В «Чистосердечной исповеди» Екатерина II сообщила: «По прошествии двух лет Сергея Салтыкова послали посланником, ибо он себя нескромно вёл, а Марья Чоглокова у Большого Двора уже не была в силе его удержать».
Он был отправлен в Швецию и Саксонию с известием о рождении наследника Павла.
В своих «Записках…» императрица упомянула об этом посольстве:
«Я узнала, что поведение Сергея Салтыкова было очень нескромно и в Швеции, и в Дрездене; и в той и в другой стране он, кроме того, ухаживал за всеми женщинами, которых встречал».
Кроме чего? Императрица не указала, но, скорее всего, ей не нравились его намёки на то, что он является отцом Павла.
Таким образом, Павел уже не являлся потомком ни Романовых, если брать во внимание официальную историю, ни той зарубежной ветви, которая могла возникнуть, если всё-таки Пётр Алексеевич, сын Алексея Михайловича Тишайшего, был подменён во время путешествия в Европу. Эту версию официальная история не принимает, но и не в силах опровергнуть, поскольку слишком много фактов, не имеющих иного объяснения.
Портрет великого князя Павла Петровича, впоследствии императора Павла I, в детстве. Художник А. П. Антропов
Впрочем, нам не столь важно в данном случае, повторяю, именно в данном случае, чей род был прерван в династической линии русских царей. Важно другое – великий князь Павел был сыном русского графа Сергея Васильевича Салтыкова и дочери сына или, что тоже возможно, внука русского князя Ивана Юрьевича Трубецкого, дальнего потомка Рюриковичей. А потому профессор Игорь Панарин, который ныне часто выступает с небольшими и злободневными видеороликами, абсолютно прав, называя Екатерину Великую Рюриковной.
То есть именно в царствование императрицы Елизаветы Петровны было положено начало возвращению на престол русских государей династии Рюриковичей, разумеется, возвращению совершенно секретному, возвращению по крови.
Только начало, поскольку великий князь Пётр Фёдорович всё ещё оставался наследником престола и в случае смерти Елизаветы Петровны автоматически становился российским императором.
Оставался и ещё один отпрыск Романовых – Иоанн Антонович, заточённый в Шлиссельбургскую крепость. Что же касается его братьев и сестёр, то специальным, тоже секретным указом им запрещалось выходить замуж и иметь детей, причём наверняка под страхом смерти. Хотя два брата и две сестры Иоанна Антоновича прожили достаточно, чтобы иметь потомство. Это было сделано в целях пресечения попыток новых дворцовых переворотов. Содержались же Антон Ульрих и Анна Леопольдовна с детьми в большой строгости. Не дозволялись контакты с кем-либо, кроме местных крестьян, да и то из прислуги. Прогулки разрешались лишь в пределах 200 сажен от места содержания. Охрану осуществляла воинская команда со штаб-офицером во главе. Архангельскому губернатору было вменено в обязанность периодически посещать ссыльных и докладывать об их состоянии в Петербург. Обучение детей, в том числе и иностранным языкам, не проводилось. На русском же они общались только с безграмотной прислугой.
Конечно, положение незавидное, но каков же мог быть выход? Сколько бед претерпела Россия из-за время от времени появлявшихся самозванцев! Так что, думаю, повинен в необходимости таковых строгостей прежде всего, как называют его теперь, коллективный Запад. Именно он постоянно мутил воду и искал малейшие поводы, чтобы развязать смуту.
Эпоха дворцовых переворотов была в разгаре. Первый её этап, пришедшийся на начало века, оставил царствованию императрицы Елизаветы Петровны тяжёлое наследство. Именно этот период обеднил династию настолько, что с трудом удавалось выбрать наследника престола. Вспомним, что императрице Анне Иоанновне в своё время пришлось пойти на беспрецедентный указ – объявить наследником престола ещё не только не родившегося, но даже и не запланированного сына своей племянницы Анны Леопольдовны. То есть судьба Иоанна Антоновича была определена ещё задолго до его рождения, когда мать даже замужем не была.
В начале царствования Елизаветы Петровны незримо существовали три враждебные группировки. Одна – непосредственно её, императрицы, вторая – брауншвейгская, фактически созданная ещё Анной Иоанновной при её жизни, и третья – группировка Лопухиных, разгромленная в 1743 году после попытки покушения на Елизавету Петровну.
Зыбок был престол, заговоры тлели в недрах знати.
Ну а судьба двух сыновей и двух дочерей Анны Леопольдовны хоть и сложна, но не так трагична, как старшего, Иоанна Антоновича.
Анна Леопольдовна умерла от родовой горячки, а Антону Ульриху Екатерина Вторая вскоре после восшествия на престол разрешила вернуться к себе на родину, но он остался с детьми, и умер в Холмогорах.
В марте 1780 года императрица Екатерина Вторая, видимо, почувствовав, что достаточно укрепилась на троне, решила облегчить участь детей Анны Леопольдовны. Она обратилась с письмом к сестре Антона Ульриха, Юлиане Марии, к тому времени ставшей королевой Дании, предложив переселить племянников королевы в одно из глухих мест в Датских владениях.
В результате переговоров было определено место поселения – городок Горсенс (ныне Хо́рсенс), что располагался на востоке полуострова Ютландия, и, как говорится в «Википедии», «в ночь на 30 июня на фрегате “Полярная звезда” принцы и принцессы отплыли от берегов России, щедро снабжённые одеждой, посудой и прочими необходимыми вещами. Для содержания их в Горсенсе Екатерина II назначила каждому из них пожизненную пенсию в 8000 рублей. Эта сумма выдавалась от русского двора полностью по 1807 год, то есть до кончины последней представительницы этого семейства».
К началу XIX века в живых осталась одна Екатерина Антоновна. В 1803 году она, уже в возрасте 64 лет, обратилась с письмом к императору Александру Первому, умоляя разрешить ей вернуться в Россию и жалуясь на притеснение местных властей. «Я плачу каждый день, – писала она на русском языке с огромным количеством орфографических и стилистических ошибок, – и не знаю, за что меня послал сюда Бог и почему я так долго живу на свете. Я каждый день вспоминаю Холмогоры, потому что там для меня был рай, а здесь – ад».
Можно себе представить, каково ей было на прогнившем, беспринципном и лицемерном Западе, если ссылка, а ссылки в России не были лёгкими, казалась раем. Император ничего не ответил. Екатерина Антоновна умерла в 1807 году. На том и прервалась окончательно оставшаяся ветвь, имевшая хоть какое-то отношение к Романовым.
Но я забежал далеко вперёд. В годы царствования императрицы Елизаветы Петровны ещё здравствовали и её племянник, и правнук царя Ивана Алексеевича, единокровного брата Петра Первого. Может, конечно, слово «здравствовали» и не совсем здесь подходит. Несостоявшийся Иван VI, конечно, не мог отличаться ни физическим, ни нравственным здоровьем, не был здоров и великий князь Пётр Фёдорович. Сохранились донесения английских и французских послов, которые прямо сообщали своим правительствам, что он вряд ли доживёт до того момента, когда настанет час ступить на престол.
Ничего удивительного. Когда писались эти донесения, императрице не было и пятидесяти лет. Но здоровье её, как бы она ни молодилась и как бы ни скрывала накопившиеся от весёлой жизни болячки, оставляло желать лучшего. В годы Семилетней войны даже сражения на театре военных действий порой зависели от состояния императрицы. Когда здоровье ухудшалось, боевые действия затухали, поскольку некоторые военачальники опасались того, что вот-вот взойдёт на престол приверженец прусского короля Фридриха Второго Пётр Фёдорович. Но едва становилось лучше, боевые действия активизировались.
Историк Вольдемар Балязин в книге «Тайны дома Романовых» писал о том, что к лечению императрица относилась не очень серьёзно, хотя и боялась смерти:
«Врачи давали ей лекарства, и она их принимала, но когда те же врачи давали ей благие советы, требуя воздержания в пище и питье, она отмахивалась от целителей, как от надоедливых мух, и продолжала вести себя как прежде, отказавшись только от парадных обедов, балов и дворцовых выходов. Затем вдруг впала в другую крайность – перестала употреблять скоромную пищу. В марте 1760 года её врач Пуассонье приходил в отчаяние потому, что Елизавета Петровна, ссылаясь на Великий пост, отказывалась выпить бульон, предпочитая греху грозящую ей смерть от отёка легких».
Долгое время состояние здоровья удавалось скрывать от общества. Истинное положение знали только Алексей Григорьевич Разумовский, Иван Иванович Шувалов и ещё некоторые, немногие приближённые придворные.
Историк Н. И. Павленко отметил: «Первый припадок зарегистрирован осенью 1744 г. Случались они и позднее, но без ощутимых последствий… Самый сильный приступ случился 8 сентября 1756 г. В этот день Елизавета Петровна отправилась в приходскую церковь в Царском Селе. Едва началась обедня, как императрица почувствовала себя дурно и молча вышла из церкви. Сделав несколько шагов, она потеряла сознание и упала на траву. Никто из свиты её не сопровождал, и она долгое время лежала безо всякой помощи в окружении толпы окрестных крестьян. Наконец появились придворные дамы и доктора, принесли ширму и канапе и тут же пустили кровь. Процедура не помогла. Всё это продолжалось свыше двух часов, после чего императрицу унесли на канапе во дворец, где в конце концов ей вернули сознание и выходили. И потом хворь посещала её довольно часто: то её лихорадило, то шла кровь носом».
Борьба у трона резко обострилась. В эту борьбу оказалась втянутой и великая княгиня Екатерина Алексеевна.
Екатерина умница, «а мой племянник – дурак!»
Вот как описывает обстановку последних лет царствования императрицы Елизаветы Петровны автор «Истории Екатерины II» А. Брикнер:
«Мало-помалу вопрос о том, что будет с Россией после кончины императрицы (Елизаветы Петровны), становился жгучим, животрепещущим. При слабом здоровье Елизаветы, при постоянно возобновляющихся и опасных припадках нельзя было не заняться этим вопросом… Пётр сближался преимущественно с лакеями, егерями и псарями. Екатерина… служила предметом внимания наиболее выдающихся сановников, которые, ввиду предстоящей перемены на престоле, искали расположения Екатерины… С особенно напряжённым вниманием английский дипломат Уильямс наблюдал во время начала Семилетней войны за настроением умов при русском дворе. Он сообщал в донесениях своему правительству, что Великая Княгиня весьма деятельна, что её очень любят, но что некоторые люди её боятся; что лица, приближённые к Императрице, стараются сблизиться с нею. То были Разумовские и Шуваловы… Предложение (от Шуваловых. –
Как видим, Иван Иванович Бецкой играл немаловажную роль и в решении вопросов, касающихся будущего России. Правда, великая княгиня Екатерина Алексеевна не спешила привлекать его непосредственно к перевороту. На него были другие виды. Екатерина ждала ребёнка от Орлова, и она, зная о том, что Пётр Второй благоволил к Бецкому, рассчитывала, что в случае неудачи он уцелеет и сможет взять на себя заботу о внуке.
Переворот в любом случае дело рискованное. Но в то же время, как показывали события, необходимое.
А. Г. Брикнер, подробно охарактеризовав деяния Екатерины, сделал вывод: «Из всех этих данных видно, каким образом Екатерина была занята мыслью о будущем своём царствовании. Нет сомнения, что тогда уже она мечтала о возможности устранения Петра».
Императрица Елизавета Российская в черной мантилье. Художник П. А. Ротари
В 1757 году французский дипломат писал: «Один Бог ведает, кто будет наследником в случае смерти Императрицы, что может случиться внезапно и даже не считается отдалённым, судя по состоянию здоровья Её Величества… Никто ничего не ожидает от Великого Князя… каждый верит, что есть непременное духовное завещание, сделанное в пользу юного Великого Князя (Павла. –
Нет сомнений в том, что Екатерина выслушивала делаемые ей предложения и даже шла на сближение с теми или иными сановниками, но никогда не замышляя каких-либо действий против императрицы Елизаветы Петровны. Она, безусловно, знала, что Пётр ищет любой предлог избавиться от неё и в лучшем случае добиться отправки в Германию, в худшем – в Сибирь. Елизавета Петровна, судя по документам эпохи, понимала это, ибо не воспользовалась целым рядом видимых причин, чтобы расправиться с Екатериной, а, напротив, в конфликтах между нею и Петром принимала сторону великой княгини. У неё были даже опасения, что Пётр может организовать покушение с целью захвата власти. Те, кто разделял подобные опасения, понимали, что затем последует ссылка или заточение Екатерины и Павла, Пётр же женится на своей фаворитке Воронцовой. Обстановка при дворе накалялась. Активизировали свою деятельность и иностранные дипломаты. Англичане боялись усиления при дворе сановников, более расположенных к Франции, и наоборот.
В то же время французов беспокоила приверженность великого князя Петра Фёдоровича прусскому королю. Россия уже достигла к тому времени такого могущества, не учитывать коего в европейской политике было невозможно. И чем более было признаков того, что дни Елизаветы Петровны сочтены, тем решительнее действовали группировки.
Казалось бы, достаточно прочное положение Екатерины, опирающейся на Разумовских, Шуваловых и Бестужева, сильно пошатнулось после падения последнего. Екатерина считала главным виновником падения Бестужева вице-канцлера Воронцова, который расчищал таким образом дорогу великому князю и своей дочери – фаворитке Петра Фёдоровича – и ослаблял позиции великой княгини. Во всяком случае, арест Бестужева был вызван какой-то коварной клеветой, участником которой, скорее всего, стал великий князь.
Об аресте Бестужева Екатерине первым сообщил Понятовский. Екатерина встревожилась не на шутку. У Бестужева находился документ, который мог дорого ей стоить. Документом тем был манифест, подготовленный для обнародования в случае внезапной кончины императрицы и предоставлявший Екатерине значительную роль в руководстве страной.
Е. Р. Воронцова. Художник А. П. Антропов
Вот что говорится об этом документе в «Записках…»: «Болезненное состояние Императрицы и её частые конвульсии заставляли всех думать о будущем. Граф Бестужев и по месту своему, и по своим способностям, конечно, не менее других должен был заботиться о том, что предстояло. Он знал, что Великому Князю с давних пор внушено к нему отвращение. Ему хорошо была известна умственная слабость этого государя, рождённого наследником стольких престолов. Очень естественно было, что этот государственный человек, как всякий другой, желал удержаться на своём месте. Он знал, что я уже много лет перестала внимать внушениям, которые отделяли меня от него. Кроме того, в личном отношении он, может быть, считал меня единственным существом, на котором, в случае смерти Императрицы, могла быть основана надежда общества. Вследствие таких и подобных размышлений он составил план, чтобы, как скоро Императрица скончается, Великий Князь по праву был объявлен Императором, но чтобы в то же время мне было предоставлено публичное участие в управлении; все лица должны были оставаться на своих местах; Бестужев получал звание вице-президента в трёх государственных коллегиях: иностранной, военной и адмиралтейской. Таким образом, желания его были чрезмерны».
Екатерина, поблагодарив Бестужева, приславшего ей манифест «за добрые намерения», однако возражала ему, ссылаясь на неисполнимость прожектов. Бестужев продолжал работать над документом, переделывая его много раз. Екатерина не перечила Бестужеву, как она говорила, «упрямому старику, которого трудно было разубедить, когда он что-нибудь забирал себе в голову». Но считала вредным в трагический для государства момент (смерть государыни) разжигать конфликт между собой и Петром Фёдоровичем. Таким образом, этот документ был, вполне возможно, не только безобидным, но и неисполнимым, к тому же и не разделяемым самой великой княгиней, но именно существование его ставило её в весьма опасное положение – почти на край гибели…
А вскоре стало известно и то, что открыта переписка Бестужева с Понятовским. «Тем не менее, – писала Екатерина, – я была убеждена, что относительно правительства я не заслуживала ни малейшего упрёка».
И действительно, ничего антигосударственного не было ни в манифесте, ни в переписке Понятовского. Что же касается личных взаимоотношений Екатерины и Понятовского, то Елизавета Петровна давно была в курсе их, но не препятствовала, ибо понимала, кто есть Пётр Фёдорович. Но!.. Она ведь сама призвала его в Россию, сама сделала наследником престола, и теперь деваться было некуда. Приходилось терпеть и надеяться на то, что ещё удастся устроить всё в пользу смышлёного, одарённого, физически крепкого великого князя Павла.
Конечно, если бы Елизавета Петровна узнала о манифесте, заранее подготовленном на случай её смерти, вряд ли бы пришла в восторг, что бы там ни содержалось. Разве ж могли быть приятны размышления придворных и близких, ожидающих кончины государыни, самой государыне?
И потому у Екатерины отлегло от сердца, когда ей сообщили верные люди, что Бестужев успел сжечь манифест. Но были найдены её письма к осуждённому Апраксину, которые, правда, призывали его к храбрым и решительным действиям и потому не составляли криминала. Открыты были и тесные отношения с Бестужевым.
А. Г. Брикнер отметил: «Падение Бестужева не могло не уничтожить, хотя бы временно, многих надежд Екатерины. Канцлер был её сильным союзником и другом; через него она принимала участие в управлении голштинскими делами, через него она могла надеяться достигнуть участия в управлении Россией после кончины Елизаветы».
Великий князь, сподвижники которого заявляли меж собой о Екатерине: «Надо раздавить змею», – падению Бестужева радовался особенно.
В те дни Екатерина писала Понятовскому: «Хотя я в крайней горести ныне, но ещё надежду имею, что несказанные Божие чудеса и в сём случае помогут надеющимся на него».
Предстоял серьёзный разговор с Елизаветой Петровной.
Портрет графа А. П. Бестужева-Рюмина. Художник Л. Токке
Екатерина Алексеевна понимала, что он не может быть лёгким, ведь, несмотря на то что в целом царствование этой государыни отличалось некоторыми мягкостью и кротостью по сравнению с правлениями предшествующими, в нём ещё сохранялось слишком «много грубого, отдававшего Петровской эпохой». Елизавета Петровна унаследовала отцовскую вспыльчивость. Биографы отмечают, что она нередко «собственноручно колотила придворных по щекам и обладала доведённой до виртуозности способностью браниться, бранилась с чувством и продолжительно, припоминая все ранее нанесённые ей обиды, делая колкие намёки и изливая целые потоки не нежных, не идущих к делу и наивных слов».
Впрочем, как отметил историк М. Богословский в книге «Три века», «такие вспышки гнева не влекли за собой серьёзных последствий для тех, кто им подвергался, и проходили так же быстро, как появлялись, уступая место искренним порывам доброты, сентиментальному настроению, грусти и слезам».
В то же время было известно и о том, что императрица вполне могла пойти и на крайнюю суровость, даже жестокость к подданным, если считала это необходимым для дела государственной важности, или, по крайней мере, так ей казалось. Безусловно, Екатерина Алексеевна знала о так называемом дамском заговоре, окончившемся плачевно для заговорщиков. Правда, Екатерина Алексеевна против императрицы ничего не замышляла, но ведь заинтересованным лицам доказать злой умысел в её действиях с помощью пыток выбранных для того придворных особого труда не составляло. Тем более разговоры о том, что великая княгиня вполне может украсить престол, постоянно шли по городу.
Состояние императрицы ухудшалось. Вольдемар Балязин писал: «С конца пятидесятых годов Елизавета Петровна стала часто и подолгу болеть. Нередко случались у неё истерические припадки. Из-за невоздержанности в еде и всяческого отсутствия режима постоянно шла кровь носом, а потом открылись и незаживающие, кровоточащие раны на ногах. За зиму 1760–1761 года она участвовала только в одном празднике, всё время проводя в своей спальне, где принимала и портных, и министров. Она и обеды устраивала в спальне, приглашая к столу лишь самых близких людей, так как шумные и многолюдные застолья уже давно стали утомлять больную императрицу, недавно перешагнувшую пятидесятилетний рубеж. Пословица “Бабий век – сорок лет” в XVIII столетии понималась буквально, ибо тогда было совершенно иным восприятие возрастных реалий: двадцатилетняя девушка считалась уже старой девой, а сорокалетняя женщина – старухой».
Чего же могла ожидать Екатерина Алексеевна в том случае, если клевета на неё, будто бы она рвётся к власти, достигла бы цели и императрица Елизавета Петровна сочла бы её опасной соперницей? Нужно было как-то убедить государыню в том, что она не ищет трона, что, если это нужно для общего дела, готова покинуть Россию.
Вот как вспоминала она об этом в «Записках…»: «Решение моё было принято, и я смотрела на мою высылку или не высылку очень философски; я нашлась бы в любом положении, в которое Провидению угодно было бы меня поставить, и тогда не была бы лишена помощи, которую дают ум и талант каждому по мере его природных способностей; я чувствовала в себе мужество подниматься и спускаться, но так, чтобы моё сердце и душа при этом не превозносились и не возгордились, или, в обратном направлении, не испытали ни падения, ни унижения. Я знала, что я человек и тем самым существо ограниченное и неспособное к совершенству; мои намерения всегда были чисты и честны; если я с самого начала поняла, что любить мужа, который не был достоин любви и вовсе не старался её заслужить, вещь трудная, если не невозможная, то, по крайней мере, я оказала ему и его интересам самую искреннюю привязанность, которую друг и даже слуга может оказать своему другу или господину; мои советы всегда были самыми лучшими, какие я могла придумать для его блага; если он им не следовал, не я была в том виновата, а его собственный рассудок, который не был ни здрав, ни трезв».
В конце концов Елизавета Петровна всё-таки поняла, что великая княгиня неспособна на подлые интриги, что она «любит правду и справедливость; это очень умная женщина», и заявила: «А мой племянник – дурак!»
А ведь Екатерина, когда императрица умерла, по признанию в «Записках…» «горько плакала толико о покойной государыне, которая всякие милости ко мне оказывала и последние два года меня полюбила отменно».
В своих «Записках» княгиня Екатерина Романовна Дашкова вспоминала, что, обеспокоенная судьбой великой княгини, однажды поздно ночью 20 декабря 1761 года, то есть всего за несколько дней до кончины императрицы Елизаветы Петровны, она тайно посетила Екатерину и прямо сказала ей следующее:
«При настоящем порядке вещей, когда Императрица стоит на краю гроба, я не могу больше выносить мысли о той неизвестности, которая ожидает нас с новым событием. Неужели нет никаких средств против грозящей опасности, которая мрачной тучей висит над вашей головой? Во имя неба, доверьтесь мне; я оправдаю вашу доверенность и докажу вам, что я более чем достойна её. Есть ли у вас какой-нибудь план, какая-нибудь предосторожность для вашего спасения? Благоволите ли вы дать приказание и уполномочить меня распоряжением?»
Иные историки полагают, что планы у великой княгини всё-таки были, а они родились ещё в конце пятидесятых годов. Особенно когда весной 1759 года в окружении Екатерины появился Григорий Григорьевич Орлов.
После сражения при Цорндорфе об Орлове заговорил весь Петербург. Это благодаря таким, как он, прусский король сказал о русских воинах:
Поделиться книгой: