Помоги проекту - поделись книгой:
«Этих людей легче убить, нежели победить!»
Е. Р. Дашкова. Художник Д. Г. Левицкий
Орлов был потомственным военным. Он родился 17 октября 1734 года в семье генерал-майора Григория Ивановича Орлова, который к тому времени уже стал новгородским генерал-губернатором.
Все его четыре брата отличались богатырским телосложением, отменным здоровьем и тоже прошли через службу военную.
В 1749 году Григорий Орлов был определён в Санкт-Петербургский сухопутный шляхетный кадетский корпус, после окончания которого в 1757 году был зачислен поручиком в лейб-гвардии Семёновский полк. В составе этого полка он и отправился вскоре в действующую армию. А уже в августе следующего, 1758 года ему довелось участвовать в сражении при Цорндорфе.
Тяжелейшим и кровопролитнейшим было это сражение.
Особенно досталось русской пехоте, атакованной конницей Фридриха одновременно с фронта, фланга и тыла. Врагу удалось захватить несколько наших артиллерийских батарей на правом фланге.
Григорий Орлов был ранен в начале сражения, но остался в строю, отказался он идти в лазарет и после второго ранения. Такие случаи в ту пору были редкостью. Когда в третий раз неподалёку разорвалось ядро и он был засыпан землёю, товарищи уже мысленно простились с ним. Но Орлов выбрался из-под завала. Ему кричали: «Ползи в тыл, в лазарет, прикроем!» Но началась очередная атака пруссаков, и Орлов снова ринулся в бой.
Данных о характере ранений не сохранилось, но известно, что каждая из ран, полученных Григорием Орловым, давала право выйти из боя.
За подвиги в сражении отважному поручику был пожалован чин капитана и оказана высокая честь доставить в столице государыне победную реляцию, а заодно и сопроводить захваченного в плен флигель-адъютанта прусского короля графа фон Шверина. Вместе с Орловым в доставке Шверина участвовал его двоюродный брат капитан Александр Зиновьев.
Государыню граф фон Шверин не интересовал, а вот при малом дворе он был с огромным удовольствием принят и обласкан великим князем Петром Фёдоровичем.
Г. Г. Орлов. Художник Ф. С. Рокотов
Великая княгиня Екатерина уже слышала о храбром гвардейце. Теперь же увидела его в обществе графа фон Шверина и великого князя Петра. Орлов ей понравился. Высок, станет, красив. Да и воспитан. И домашнее образование генерал Орлов дал своим детям отменное, а уж в корпусе обучение и воспитание было на высоте. Можно лишь догадываться по чьей инициативе, но Орлов был оставлен в столице и в действующую армию не вернулся. Но и это ещё не все. В 1760 году, тоже не известно по чьей инициативе, его перевели в артиллерию, и он тут же получил назначение адъютантом графа Петра Ивановича Шувалова, который покровительствовал создателю знаменитых в то время «единорогов», получивших наименование «Шуваловских», и добился принятия их на вооружение русской армии. Эти «единороги» были изобретены в 1757 году Михаилом Васильевичем Даниловым, майором артиллерии, фейерверкером, изобретателем и мемуаристом, занимавшим должность начальника Санкт-Петербургской артиллерийской школы.
Чин адъютанта Шувалова открыл Григорию Орлову вход в высший свет. Тогда-то, видимо, и вспомнились встречи с очаровавшей его великой княгиней. Впрочем, встречи были официальными, в присутствии великого князя и пленного адъютанта.
Не забыла об Орлове и Екатерина. В «Чистосердечной исповеди» она ясно выразилась о том, что полный разрыв отношений с Понятовским произошёл не без старания Григория:
«Но тригодишная отлучка, то есть от 1758, и старательства Кн[язя] Гр[игория] Григорьевича], которого паки добрые люди заставили приметить, переменили образ мыслей…»
О развитии отношений Екатерины и Орлова сведений очень и очень мало. Они тщательно скрывали эту связь. Орлов же, пользовавшийся необыкновенной популярностью в гвардии, сам, ну и конечно, с помощью братьев, всеми силами старался создавать авторитет Екатерине, привлекая на её сторону умы и сердца гвардейцев.
А между тем всем было уже ясно, что императрице Елизавете Петровне осталось недолго жить на белом свете. В сентябре 1760 года лейб-медиком вместо умершего Павла Кондоиди Елизавета Петровна назначила Якова Фомича Монсея (1710–1773), которому и выпало лечить её до самого последнего вздоха.
28 декабря 1761 года он писал в «СПб. ведомостях»:
«Ещё с прошедшего года монархиня подвержена была болезненным припадкам в груди, опухоли в ногах, вообще оказались все признаки завалов в животе. Простуда, последовавшая 17 ноября 1761 года, имела следствием лихорадочные припадки, которые пресеклись 1 декабря. Но с 12 числа того же месяца состояние ухудшилось… хотя врачи сначала почитали болезнь сию неправильным волнением крови, происходящим от геморроидов, но при кровопущении весьма изумились, находя в крови воспаление. Последнее явление служит им некоторым образом извинением касательно кровопускания, учинённого ими при опухолях в ногах, и на другой день также отворяли кровь, но без всякой ощутительной пользы для страждущей. 22 декабря последовала новая и сильная противу прежнего рвота с кровью, и императрица скончалась 25-го того же месяца в три часа пополудни. Врачи, пользовавшие монархиню в последней болезни её, были лейб-медики Мунсей, Шиллинг и Крузе».
Историк Павленко писал: «Почти весь 1761 г. она провела в покоях, где принимала министров и давала распоряжения. Когда ей становилось легче, она не ограничивала себя в еде. После чего случались болезненные припадки. В июле произошёл сильный приступ, на несколько часов лишивший Елизавету Петровну сознания. Хотя после этого ей стало немного легче, её состояние не вызывало сомнений – она медленно угасала. 23 декабря врачи признали положение безнадёжным, и на следующий день императрица, будучи в сознании, со всеми прощалась. 25 декабря 1761 года граф Мерси д'Аржанто доносил австрийской эрцгерцогине Марии Терезии: “Припадок, которым началась болезнь русской императрицы, повторился с Её Величеством в ночь с 3 на 4 число этого месяца, и притом так сильно, что она несколько часов лежала изнеможённая, как бы в последнем издыхании, после чего наступило истощение всего организма при постоянной потере крови из различных органов тела”».
В «Википедии» отмечено:
«Используя современную нозологию, можно предположить, что Елизавета Петровна страдала портальным циррозом печени, связанным, возможно, с пороком сердца и длительной сердечно-сосудистой недостаточностью (“опухоли в ногах”) и осложнившимся смертельными кровотечениями из варикозно расширенных вен пищевода (“рвота с кровью”). Так что упоминание старых врачей о “геморроидах” не было столь уж беспочвенным».
Смерть Елизаветы Петровны показала, кто есть кто при дворе. Её племянник, которого она вытащила в Россию, подняла на необыкновенную высоту, сделав наследником престола, женила, не скрывал радости по поводу её кончины и едва не пустился в пляс, даже не сознавая, что пляшет не только на костях своей благодетельницы, но и на своих костях и костях династии Романовых по мужской ветви, ибо императрица была всё-таки родной дочерью того, кто находился на престоле, родной дочерью царя, а затем императора, кто бы он там ни был на самом деле. Он носил фамилию Романов.
О том же, что Павел вовсе не его сын, новоиспечённый Пётр III, как свидетельствуют и его признание, и его действия на престоле, конечно, знал.
Портрет Екатерины II в трауре по императрице Елизавете Петровне. Художник В. Эриксен
Императрица Елизавета Петровна, где-то не понимая того, а где-то даже способствуя, тоже ввиду непонимания, проложила в годы своего царствования путь к возрождению на престоле династии Рюриковичей, правда, по умолчанию. Более того, итог этих её действий держался в строжайшем секрете, поскольку разглашение этого секрета неминуемо могло привести к очередным переворотам и смутам в Российской империи.
Главная драма «послецарствия» Елизаветы Петровны
Первая же драма развернулась по воле последнего отпрыска Романовых по линии дочерей Петра Первого – сына Анны Петровны и племянника Елизаветы Петровны, заступившего на российский престол под именем Петра Третьего.
Быть может, всё как-то и упорядочилось бы, поведи он себя адекватно, быть может, вошло бы в норму, хотя это, конечно, не могло не обернуться бедами для России в дальнейшем. Да только император Пётр Третий сразу ополчил против себя прогрессивное русское общество, сведя на нет все победы Семилетней войны, да к тому же передав целый русский корпус в распоряжение недавнего врага России Фридриха Второго для действий против недавней, хоть и ненадёжной, продажной, но союзницы Австрии. Мало того, он задумал избавиться и от законной своей супруги Екатерины Алексеевны, и от мнимого своего сына. Что касается детей, которых родила она, то Пётр Фёдорович прямо заявил, что не знает, откуда его жена берёт беременности и что он здесь совершенно ни при чём.
Непонятно только, для чего ему нужна была фаворитка Елизавета Воронцова, если он имел некоторую серьёзную ущербность. Обычно фаворитки непременно рождали детей – редкий случай, когда им удавалось избежать этого. Но у Воронцовой от Петра Фёдоровича детей не было. Ещё одно подтверждение того, что он и не способен был их иметь.
Решив заточить Екатерину Алексеевну вместе с Павлом в Шлиссельбургскую крепость, где даже были подготовлены для них казематы, он подписал себе приговор.
Свершился переворот, в результате которого на престол вступила Екатерина Вторая.
О жестоком убийстве свергнутого с престола императора Петра Фёдоровича написано много. Причём почти все выдумщики обвиняют в убийстве императрицу Екатерину II, несмотря на то что она сама пришла в ужас, получив весть о его кончине, именно о кончине, а не убийстве. А ведь существует великое множество различных косвенных свидетельств очевидцев, отрывков из воспоминаний и аналитических материалов, которые подтверждают полную невиновность государыни в этой смерти и прямо указывают на того, кому эта смерть была выгодна.
Екатерина II на балконе Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день переворота 28 июня (9 июля) 1762 года. Художник И. Х. Кестнер
Впрочем, не лучше ли попробовать реставрировать события, изобразив их в более живом повествовании, но при этом ни в коей мере не отступая от правды?
Итак, попробуем окунуться в Петербург, взбудораженный переворотом.
После свержения ненавидимого всеми императора Петра III, который, собственно, сам себя и сделал ненавидимым не только в столице, но и во всех уголках России, до которых докатились рассказы о его вредных деяниях, Санкт-Петербург бурлил и бушевал несколько дней. Лились рекой горячительные напитки, неизменные спутники всех революционных потрясений, гулял народ и «не народ» тоже. Гуляли все – и добропорядочные граждане, и воры, и преступники покруче. Гуляли, пили здравицу матушке-императрице и выискивали на улицах иностранцев, от которых, как кричали повсюду, и «происходит на Руси всё зло».
Императрице пришлось даже выйти на балкон дворца, чтобы показаться народу и объявить о своём здравии, поскольку поползли слухи, что иноземцы извели под шумок её, «избавительницу от лютого тирана».
Но далеко не все предавались в эти дни разудалым празднествам… Кто-то действительно искренне считал, что дело сделано и наступило время благоденствия. А кто-то полагал, что пройден лишь первый рубеж на пути к «царству разума». К таковым относился и воспитатель великого князя Павла Петровича граф Никита Иванович Панин.
В тот день, с которого всё началось, он, отправив своего подопечного на очередной урок – занятия не прекращались и в те бурные дни, – Панин вышел в небольшую гостиную, окна которой выходили на шумящую разноголосицей улицу. Затворив окно, чтобы не было так слышно буйства народного, он сказал лакею:
– Просите графа Теплова.
Григорий Николаевич Теплов, активный участник переворота, то есть на этом этапе соратник Панина, доложил, что свергнутому императору срочно лекарь понадобился. Орлов сообщил, что Пётр Фёдорович просит прислать Иоганна Людерса.
Н. И. Панин. Художник А. Рослин
Ну что же, император низложен. Казалось бы, дело сделано, однако Панин заявил Теплову о том, что положено только начало. Нельзя же было позволить этому сумасшедшему заточить Павла, на которого все надежды. А ведь не случайно Иоанна Антоновича увезли из Шлиссельбургской крепости в дальний монастырь, чтобы не соединять двух, даже трёх столь опасных узников в одном остроге. Место Иоанна должны были занять супруга императора и его сын! Разве можно было такое допустить? А теперь новая задача – подготовить Павла Петровича к замене на престоле Екатерины. Панин пояснил, что решение новоиспечённой императрицы Екатерины отпустить Петра Фёдоровича в его любимую Голштинию может стать помехой. И прибавил, что низложенный император не должен покинуть пределы России. За границей он помеха планам по возведению на престол Павла и, таким образом, в какой-то мере защита для Екатерины. Когда придёт время Павла занять престол при живом Петре Фёдоровиче, даже отправленном в Европу, устранение императрицы не достигнет желаемой цели. Не удастся в этом случае отдать престол воспитаннику Панина Павлу Петровичу.
Обосновав свои цели, Никита Панин заявил:
– Нужно, чтобы Пётр Фёдорович был официально похоронен здесь, в России. Нужно, чтобы его смерть была реальной и официально признанной. Конечно, в России самозванство с некоторых пор в моде, но чем больше народу будет знать о том, что бывший император умер и похоронен, тем меньше возможностей у самозванцев.
Теплов внимательно смотрел на Панина, пытаясь понять, серьёзно ли он говорит, действительно ли хочет поручить столь деликатное, но опасное дело, которое является серьёзным преступлением, или это какая-то иезуитская провокация. Он, Теплов, действительный член Академии наук и художеств и фактический руководитель Академии вот уже на протяжении более полутора десятков лет, занимался созданием устава Московского университета и «Проекта к учреждению университета Батуринского», но никогда ему не приходилось делать то, что собирался поручить ему граф Никита Панин. Теплов был тесно связан с Разумовскими.
Когда на престол вступила императрица Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич Разумовский стал её морганатическим супругом, он перевёз из Малороссии в Россию, в Петербург, свою мать и младшего брата Кирилла Григорьевича, которому шёл пятнадцатый год. Брат до той поры нигде не учился, и Алексей Григорьевич отправил его в Европу, приставив к нему Григория Николаевича Теплова, который был всего на год или два старше своего подопечного. Теплов, сын истопника – оттого и получил такую фамилию, – прошёл обучение сначала в петербургской школе Феофана Прокоповича, куда попал по его настоянию, а затем и в Пруссии.
Г. Н. Теплов. Неизвестный художник
Полагали, что всё это делалось именно по протекции Прокоповича, которого считали его настоящим отцом. С 1736 года Теплов служил переводчиком в Академии наук и искусств, в 1741 году стал адъюнктом Академии по ботанике, затем учился во Франции. Алексей Григорьевич Разумовский, заметив способности Теплова к наукам, поручил ему своего брата, с которым они быстро подружились. Кирилл прошёл курс наук в Италии и Франции, прослушал лекции в Гёттингенском университете и в 16 лет он по возвращении в Петербург получил от государыни графский титул и чин действительного камергера.
А спустя два года Елизавета Петровна сделала Кирилла президентом Петербургской академии наук «в рассуждение усмотренной в нём особливой способности и приобретённого в науках искусства». Разумеется, назначение было воспринято учёным миром с большим удивлением. Но всё Елизавета Петровна продумала. Фактически академией руководил именно Григорий Николаевич Теплов, который хоть и был ненамного старше, но получил прекрасное по тому времени образование. Правда, в 1750 году императрица направила тридцатидвухлетнего Кирилла Разумовского гетманом в Малороссию, сохранив за ним все должности. Теплов вновь сопровождал своего подопечного, причём отправился вслед за ним с удовольствием, решив написать историю Малороссии, хотя задачу эту, несмотря на то что собрал богатый материал, так и не выполнил. Ещё до переворота Теплову удалось установить добрые отношения с великой княгиней Екатериной Алексеевной, а вот в период правления Петра III он оказался в опале и даже подвергался допросам в связи с какими-то неосторожными заявлениями об императоре. В этот период он коротко сошёлся с братьями Орловыми и участвовал в перевороте. Ему было поручено составить акт об отречении Петра III и манифест о вступлении на престол Екатерины II.
И вот теперь, можно сказать, на пике своего взлёта, когда он вошёл уже в придворные круги более высокие, нежели при Елизавете Петровне, Панин предлагал ему принять участие в действии, которое могло свести на нет все достижения. Но Панин прекрасно знал, какие рычаги необходимо использовать, чтобы заставить Теплова сделать то, что было ему необходимо.
– Придётся вам выполнить эту миссию, брат Григорий, – твёрдо сказал Панин, вот этим самым обращением «брат» не оставляя никаких лазеек для возражений.
– Мне самому? – с ужасом спросил Теплов. – Но как же быть с лекарем?
Панин усмехнулся. Ответил не сразу, словно испытывая собеседника, которого превращал из простого сообщника в делах, касающихся возведения на престол Екатерины Алексеевны, в соучастника убийства свергнутого императора.
– Вы же понимаете, брат Григорий, что мне сделать это несподручно. В данной обстановке я не могу оставить наследника престола ни на минуту. Да и с какой стати мне ехать в Ропшу? Как объяснить такую поездку? Это вызовет подозрение. А вы едете по поручению самой императрицы. Но отвезёте в Ропшу не Людерса, а Карла Фридриха Крузе! – И Панин жестом остановил попытку Теплова что-то возразить. – Да-да, того самого лейб-медика Крузе, которого Пётр Фёдорович ещё в апреле отправил в отставку. Ему сейчас не до того, чтобы выбирать. Лекарь нужен. Видно, разыгрались болячки, а их у него много.
Панин снова помолчал, глядя на сразу побледневшего Теплова, и с улыбкой продолжил:
– Ну-ну, полноте. Отвезёте Круза – вот вам и прикрытие. А для выполнения своего задания надёжного человека я дам. Вам только нужно доставить его в Ропшу под видом своего слуги. Расположение дворца тамошнего он знает. Вам же необходимо отвлечь внимание Григория и Алексея Орловых. Где высадить слугу моего, он подскажет. Как найти чёрный ход, он знает. Внутри разберётся, в какой комнате пленника держат. Своё дело сделает и незаметно вернётся в карету. Как только даст сигнал через кучера, сразу мчитесь ко мне… Долго не задерживайтесь. Важно, чтобы Орловы обнаружили, что бывший император убит, когда вы уже уедете.
Теплов, человек хоть и незнатный, но высокой учёности, не был совсем уж неискушённым в интригах. Поговаривали даже, что в какое-то время Теплов едва не составил конкуренцию самому Алексею Григорьевичу, только уже не в науке, а в сердечных делах императрицы Елизаветы. Она была к нему благосклонна. Но тут не интрига. Тут дело серьёзнее. Ещё не известно, как отреагирует на это убийство государыня. А ежели следствие назначит?!
Конечно, и участие в перевороте, случись провал, тоже было бы вовсе не заслугой. Участникам не сносить головы. Но Теплов, как уже говорилось, не случайно примкнул к заговорщикам. Он был в опале.
Никита Панин был твёрд и неумолим. Да и имелись у него серьёзные рычаги, которые мог вполне использовать в случае несогласия. Теплов вынужден был согласиться.
Санкт-Петербург бурлил и кипел с того самого момента, как город облетела весть о свержении ненавистного всем императора. Иностранцам, которых немало проникло в Россию и оседлало столицу со времён Петра Первого, приходилось прятаться в домах у знакомых русских вельмож. Их дома в справедливом бешенстве и гневе разоряли. Горожане, открыто заявляя, что беды все только от иноземцев, были в этом очень во многом правы. Таковых уж иноземцев расплодили в России Пётр и ближайшие его преемники. Императрице вельможи не раз уже предлагали усмирить народные волеизъявления силой, но она, понимая, что эти все беспорядки направлены совсем не против неё, запрещала принимать какие-либо меры.
Портрет императора Петра III Фёдоровича. Художник Л. К. Пфандцельт
Расстояние до Ропши невелико, всего 45 километров. На почтовых при средней скорости 12 километров в час чуть более трёх часов надобно.
Мчался Теплов к Ропше, а тревожные думы спешили вместе с ним и покоя не давали. Как-то всё получится?! Время лихое, переворот всё спишет. А вдруг да Орловы свои виды имеют на сложившуюся ситуацию, вдруг да просчитали, что живой Пётр Фёдорович, как говорил Панин, лучше, нежели мёртвый? Тут ведь и головы лишиться можно.
Вот и Ропша, имение с дворцом, в который не раз приезжала прежде на охоту императрица Елизавета Петровна. Это имение подарила она Петру Фёдоровичу, в то время ещё великому князю, наследнику престола. Панину доводилось бывать во дворце, поэтому он хорошо знал расположение. Бывал ли прежде там нелюдимый слуга Панина, сидевший в карете напротив, Теплов не знал. Слуга кутался в плащ, несмотря на жару. Но был в то же время хладнокровен и спокоен. Молчал всю дорогу и лекарь.
У ограды дворцового комплекса остановила охрана. Теплов пояснил, что везёт лекаря по приказу самой государыни. Это пояснение, да вензеля на карете, да кафтан придворного на ездовом возымели действие.
Лихо подкатили к центральному входу. Дворец достаточно велик. Два крыла, к которым от центрального здания вели анфилады.
У входа – часовые. Карета с императорскими гербами заставила их подобраться, вытянуться. Прибежал офицер, придерживая шпагу у пояса.
– Доложите. Граф Теплов из Петербурга. По поводу бывшего императора…
Что ж, ничего не солгал. Действительно ведь по поводу Петра Фёдоровича прибыл. И пакет привёз, правда не от императрицы, а от воспитателя наследника престола. С Орловыми Теплов знаком. Ну а уж графа Никиту Панина они и подавно знают. На этапе свершения переворота по одну сторону баррикад были. С чего бы Алехану заподозрить, что могло что-то измениться? Под шумок слуга Панина юркнул в кустарник.
Вышел здоровяк Алексей Орлов, Алехан, как кликали его братья.
Теплов вручил пакет для Григория Орлова. Он и сам не знал, что в пакете, не должен был бы знать, вот и не знал. Сразу подумал: верно, ещё какая-то хитрость. Что-то такое понаписал Панин, что могло заинтересовать, но не могло быть исполнено без ведома императрицы. Главное, затеять разговор, даже спор. Теплов и на словах должен был кое-что передать. Тоже для отвода глаз. Советы всякие… Мол, глядите в оба, есть сведения, что этой ночью Петра Фёдоровича собираются отбить. Будет нападение…
За Алеханом вышел красавец Григорий Орлов, любимец гвардейцев, подлинный герой Семилетней войны. Теплов знал, что в одном из сражений Орлов оставался в строю, несмотря на три серьёзные раны. И ещё один вышел здоровяк – роста гвардейского, тоже хорош собой, высок, строен, подтянут – хоть портрет пиши.
У Теплова всё продумано. На приглашение к столу ответил:
– Нет. Во дворец не пойду. Там глаза и уши. Здесь поговорим…
О лекаре пока ни слова, словно забыл. А тот и без того, перепуганный событиями, сидел тихо, как велено.
Поделиться книгой: