Помоги проекту - поделись книгой:
«Що то за голова, що то за розум!»
Выражение, вынесенное в название главы, принадлежит малороссийскому казаку Григорию Яковлевичу Розуму, ничем не выделявшемуся среди станичников, бывшему, как и все в округе, безграмотным, да ещё и драчливому, причём нередко распускавшему руки и дома. Бывают же невероятные повороты судьбы – сын этого никчёмного Розума стал графом Российской империи, одним из самых богатых людей, и мало того, вошёл в историю как очень близкий к императрице Елизавете Петровне человек, с которым она, по мнению ряда историков и свидетельствам современников, даже тайно венчалась в Москве, в Перовской церкви.
Но начнём по порядку.
Елизавета Петровна, ещё и не мечтавшая об императорской короне, прозябала под неусыпным оком своей жестокосердной сестрицы, а Григорий Розум растил сына Алексея, если так можно сказать, поскольку сын жил сам по себе.
Алексей был пастухом. Выгонял поутру стадо станичное и на широких приднепровских просторах распевал мелодичные и по большей части печальные малороссийские песни, разве что кроме ныне знаменитого гимна некоего странного злокачественного новообразования: «Ще не вмерла Украина».
Вот уж где раздолье было пробовать голос! Никто не мешал, никто, как думалось, и не слушал. Так ведь услышали, услышали и сообщили дьячку близлежащего села Чемер. Дьячок послушал Алексея Розума, привлёк его к церковным песнопениям и стал обучать грамоте. Узнав о том, отец пришёл в бешенство, сильно побил сына, но тот продолжал в свободное от работы время ходить к дьячку, а быстро выучившись грамоте, стал приносить книги домой и с упоением читать их. Однажды вернувшись домой в сильном подпитии, Григорий Розум застал сына за этим занятием, вырвал книгу, а потом схватил топор и едва не зарубил юношу. Алексей бежал к дьячку и больше дома не появлялся. Вот так начинался жизненный путь будущего графа и морганатического супруга будущей русской императрицы.
О том, что случилось дальше, рассказал Пётр Михайлович Майков:
«В начале 1731 года чрез Чемер проезжал полковник Фёдор Степанович Вишневский, возвращаясь из Венгрии, куда ездил за покупкою вина для императрицы Анны Иоанновны, и, пленившись голосом и наружностью мальчика, уговорил дьячка отпустить с ним в Петербург его воспитанника. Приехав в Петербург, Вишневский представил мальчика обер-гофмаршалу графу Рейнгольду Левенвольде, и он поместил молодого малороссиянина в хор при большом дворе. Алексей Розум недолго оставался в этом хоре…»
О том, что произошло далее, рассказал в своих воспоминаниях французский посланник в России в 1739–1742 годах маркиз де ла Шетарди. Он писал:
«Некая Нарышкина, впоследствии вышедшая замуж, доверенная Елизаветы, была поражена (инцидент относится к 1732 году) фигурой Разумовского, которого она случайно увидела. Это в самом деле красавец, брюнет с окладистой чёрной бородой, черты которого, уже сложившиеся, имеют всю привлекательность, какую только может иметь деликатное лицо. Рост его также бросается в глаза. Он высок, широкоплеч… Хотя в его манере держаться остаётся нечто неуклюжее, результат воспитания и происхождения, однако заботы царевны, направленные на то, чтобы вышколить и – хотя ему уже тридцать два года – научить танцевать всегда в её присутствии, под руководством создавшего здешние балеты француза, могут исправить этот недостаток. Нарышкина не знала, что значит делать различие между желанием и его удовлетворением. Она приняла все меры, и Разумовский не ушёл от неё. Упадок духа, в котором она находилась, возвращаясь домой, возбудил нежные расспросы Елизаветы и её любопытство. Та не скрыла от неё ничего. Немедленно было принято решение привлечь к себе этого нечеловечного мужчину, которому сострадание было чуждо».
Ну а далее, по словам Майкова, «Алексей Розум перешёл ко двору Елизаветы Петровны, где первым лицом в то время был сержант, камер-паж Алексей Никифорович Шубин. Но очень скоро Алексей Григорьевич стал пользоваться особым почётом, был отделён от прочего хора певчих, считался наравне с камердинерами цесаревны и получал равное с ними содержание».
Маркиз де ла Шетарди. Гравюра XVIII в.
Они с Елизаветой были почти ровесниками. Алексей постарше всего на полгода. У современников не вызывало сомнение то, что между ними возникли искренние чувства. Для Елизаветы Петровны Разумовский стал тем маяком в бурном море дворцовой свары, который придавал силы в борьбе за выживание. Именно за выживание. Речь о том, чтобы занять русский престол, долгое время вообще не шла. Уже в 1731 году императрица Анна Иоанновна учредила Канцелярию тайных розыскных дел, поставив во главе графа Андрея Ивановича Ушакова. Всякое инакомыслие жестоко пресекалось. Императрица чувствовала, что народ, с радостью принявший её воцарение, отшатнулся, увидев, что ничего доброго реформы её не несут. Над страной нависла зловещая тень Бирона. Ушаков принимал личное участие в розыске, жестоких пытках и казнях, и императрица, неравнодушная к жестокостям, требовала ежедневных подробных докладов о действиях сыска.
У Анны Иоанновны детей не было. Но она, несмотря на то что была, даже по тогдашним меркам, молода, тем не менее заботилась о престолонаследии, главным образом потому, что опасалась, как бы трон не достался дочери Петра Первого.
Уже вскоре после восшествия на престол, в 1732 году, она издала специальный указ, согласно которому престол должен наследовать потомок по мужской линии её племянницы Елизаветы Екатерины Христины, дочери родной сестры Екатерины Иоанновны, герцогини Мекленбургской. Екатерина – та самая сестра, вместо которой вдовствующая царица Прасковья Фёдоровна выдала замуж за хилого иноземца свою нелюбимую дочь Анну. Екатерина вернулась в Россию вместе с дочерью в 1722 году. Её дочь при православном крещении получила имя Анны Леопольдовны. Анна Иоанновна относилась к ней как к родной дочери. Правда, замуж выдала всё-таки за иноземца – герцога брауншвейгского Антона Ульриха. В августе 1740 года Анна Леопольдовна родила сына, которого назвали Иоанном.
Впрочем, умирать Анна Иоанновна не собиралась. Вела прежний весёлый образ жизни, не отказывала себе в роскоши, продолжая связь со всесильным Бироном.
Бирон был постоянно рядом с ней. Вот и 5 октября 1740 года обедал с императрицей. Всё шло как обычно, и вдруг императрица побледнела, попыталась встать и тут же рухнула на пол, потеряв сознание. Иноземные медики признали состояние её тяжёлым. Они диагностировали подагру, которой сопутствовала мочекаменная болезнь.
В стране снова нарастала смена власти. Впрочем, на этот раз всё было сделано как бы по закону. На трон претендовал двухмесячный Иоанн Антонович при регентстве… Вот тут и начались разногласия. На роль регента претендовал Бирон. Его и назначила Анна, хотя и далеко не все высшие сановники России приветствовали такой поворот.
А болезнь развивалась и подтачивала остаток жизненных сил. 16 октября, после очередного припадка, врачи объявили, что часы императрицы сочтены. Она и сама чувствовала это. Были тут же призваны к ней Остерман и Бирон.
Анна Леопольдовна с сыном Иоанном. Неизвестный художник
Императрица подтвердила своим указом, что наследует престол Иоанн Антонович при регентстве Бирона. Этим указом Анна Иоанновна лишила прав на престол и Елизавету Петровну, и сына Анны Петровны – Карла Петра Ульриха, сделав безграничным правителем иноземного конюха с грубыми и жестокими повадками почти на два десятка лет, вплоть до совершеннолетия императора Иоанна VI.
В 9 часов вечера 17 октября 1740 года Анна Иоанновна скончалась на 48-м году жизни.
Впрочем, Бирон прекрасно понимал, что сидит на пороховой бочке. И он иноземец, да и император – седьмая вода на киселе. Кому это понравится?
Нужно было принимать какое-то кардинальное решение. Вот тут и вспомнил, что Елизавета Петровна прозябает в долгах, от которых спасает лишь её царственное происхождение. Тут же задумал комбинацию. Пригласил во дворец Елизавету и этак милостиво заявил ей, что сочувствует, что сам пришёл в ужас от известий о её долгах.
Тут же вернул все деньги, которые незаконно забрала у неё Анна Иоанновна, и осыпал всевозможными милостями. Но на эту странную перемену в отношении к Елизавете Петровне обратил внимание французский посланник Шетарди.
А Елизавета Петровна радовалась неожиданному спасению от кредиторов и ни о чём не подозревала.
На предупреждение Шетарди о том, что Бирон затеял коварный ход, ответила, что всякие опасения напрасны.
Но замысел Бирона разгадала, не исключено, что тоже с помощью Шетарди, и Анна Леопольдовна. Тут же призвала к себе фельдмаршала Миниха и канцлера Остермана, которые в данной ситуации могли стать её союзникам. Полный захват власти Бироном не оставлял и им никаких надежд.
Бирон спешил. Он понимал, что только брак с Елизаветой с последующим возведением её на престол может окончательно упрочить его власть.
Миних и Остерман упредили его. Бирон был арестован и сослан в Сибирь.
Борьба на этом не только не прекратилась, но обострилась ещё более. Анна Леопольдовна понимала, что регентство, которое досталось ей после падения Бирона, будет непрочным, пока существует Елизавета Петровна, поскольку она является дочерью царя. Усилили опасения и сообщения о том, что у Елизаветы были тайные контакты с Бироном. Значит, и она что-то замышляла.
Елизавета Петровна имела значительно больше прав на престол, чем всё брауншвейгское семейство.
Планы были самые решительные. Анна Леопольдовна стала готовить убийство Елизаветы Петровны или, как запасной вариант, ссылку в монастырь.
Но известно, что посеявший ветер – пожнёт бурю. Она не оставила выбора Елизавете Петровне. Если не взять власть, гибель неизбежна.
Но как взять власть? Ведь сохранить тайну подготовки к перевороту крайне сложно. Уже при первых встречах с соратниками произошла утечка информации. Английская разведка узнала о зреющем заговоре и сообщила о нём Анне Леопольдовне.
Та встретилась с Елизаветой Петровной и показала письмо, в котором и содержалось сообщение о заговоре.
– Я уверяю тебя, Аннушка, что против тебя ничего не имею, – пыталась убедить племянницу Елизавета.
Но та едва ли поверила.
Елизавета Петровна была в тревоге. Она прекрасно понимала, что если начнут следствие, то на дыбе наверняка кто-то из заговорщиков признается и выложит всё. А это для неё верная смерть.
Заговор стали готовить в особой тайне. Елизавета Петровна попыталась привлечь на свою сторону французскую и шведскую партии.
И тут же данные о продолжении действий заговорщиков поступили к Анне Леопольдовне.
Вот что пишет о готовящемся перевороте в своей книге «Елизавета Петровна» Евгений Анисимов:
«В марте 1741 года министр иностранных дел Великобритании лорд Гаррингтон через своего посла в России Эдуарда Финча сообщил русскому правительству, что, согласно донесениям английских дипломатов из Стокгольма, цесаревна Елизавета Петровна вступила в сговор со шведским и французским посланниками в Петербурге – Эриком Нолькеном и маркизом де ла Шетарди – и что заговорщики составляют “большую партию”, готовую взяться за оружие и совершить переворот как раз в тот момент, когда Швеция объявит войну России и вторгнется на её территорию на Карельском перешейке. Далее в меморандуме говорилось, что весь план уже в деталях разработан Елизаветой и иностранными дипломатами и что видную роль в заговоре играет личный хирург цесаревны И. Г. Лесток, который выполняет роль связного между цесаревной и иностранцами, замешанными в антиправительственном заговоре».
Таким образом, возникла большая партия заговорщиков. По словам автора книги, эта партия с оружием в руках готовилась совершить переворот. Странно звучит, не правда ли? Елизавета Петровна, которой как дочери императора принадлежал российский престол, не имела права занять его? Не имела права вернуть, то, что у неё отняли? Разве в соответствии с законом она не считалась цесаревной? Брауншвейгская семейка преступным образом отобрала у неё право. Так почему же ей не попытаться вернуть престол? Да пусть это будет переворот. И союзники, Франция и Швеция, поддержат.
Как уже упоминалось в цитате, Швеция должна была объявить войну России и занять территорию на Карельском перешейке. В меморандуме так и говорилось.
Английская разведка пыталась противодействовать перевороту. Вся информация передавалась английскому резиденту Финчу, который находился в это время в Петербурге. Он передавал данные министру правительства графу Остерману (правительство малолетнего Иоанна Антоновича). Также Финч сообщил Антону Ульриху о том, что готовится.
Евгений Анисимов в своей книге указал: «Последний отвечал английскому дипломату, что власти действительно располагают некоторыми сведениями о недипломатической деятельности аккредитованных при российском дворе».
Как-то Антон Ульрих разговорился о перевороте с графом Остерманом и английским резидентом Финчем.
– Я подозревал, что посланник Шетарди с шведским посланником Эриком Нолькеном затевает заговор против правительства, – заметил Антон Ульрих.
Остерман подтвердил:
– Да, готовится переворот. Они не думают, какую опасную игру они затевают.
– Среди заговорщиков Иоганн Лесток, – сообщил Антон Ульрих. – Я не раз видел, как он отправлялся к Елизавете Петровне вечером. Может, у них серьёзные отношения?
Можно сделать и такой вывод: Антону Ульриху все это привиделось во сне. От выпитого вина может все что угодно привидеться. Западные европейцы любят нажираться до свинячьего визга. Не было и не могло быть серьёзных отношений между Иоганном Лестоком и Елизаветой Петровной. Для Елизаветы Петровны Иоганн Лесток был не только другом, но и духовным наставником, и лечащим врачом.
Евгений Анисимов отметил: «Конечно, демарш Финча не был актом бескорыстия – Англия не хотела, чтобы в результате прихода к власти Елизаветы, которую поддерживала через своего посланника враждебная Британии Франция, позиции французов в России усилились. Этим и объясняется, как понимает читатель, столь необычный и откровенный меморандум лорда Гаррингтона… Наконец к осени 1741 года о готовящемся путче Елизаветы знали уже многие и в Петербурге, и за границей. Положения мартовского меморандума Гаррингтона находили всё новые и новые подтверждения».
Итак, подготовка переворота продолжалась. Как ни пыталась английская разведка сообщить русскому правительству, что законная русская наследница престола готовит переворот, и как бы ни старались помешать всеми силами, ничего не получалось.
Главное, что гвардия была на стороне наследницы престола, на стороне законной наследницы, которая, в представлении офицеров, была русской. Гвардейцы считали её чуть не своей кумой. Они с особым почтением относились к будущей императрице, ведь она дочь императора Петра Первого. Елизавета была в добрых отношениях с гвардией, крестила офицерских детей и даже помогала воспитывать их.
В гвардии её называли «наша Афродита».
Летом 1741 года Швеция, как и предупреждал Гаррингтон, объявила войну России. Шведские войска заняли некоторые территории на Карельском полуострове и продолжали наращивать усилия.
В своей книге «Елизавета Петровна» Евгений Анисимов приводит такой факт:
«В октябре 1741 года среди трофеев, доставшихся русской армии, оказались отпечатанные манифесты шведского главнокомандующего генерала К. Э. Левенгаупта к русскому народу, в которых говорилось, что шведы начали войну исключительно из самых благородных целей – они якобы хотят освободить русский народ от засилья “чужеземцев, дабы он мог свободно избрать себе законного государя”».
Как видим, шведы не оставили своих попыток организовать смуту в России. Ну а что касается выборов «законного государя», то, помнится, они уже в 1613 году предпринимали некоторые действия, но тогда номер не прошёл. Их ставленник не прошёл.
В той части, в которой их действия способствовали свержению брауншвейгской семейки, они были даже полезны. Но нужно было держать ухо востро. В период, предшествующий перевороту, в ближайшем окружении Елизаветы Петровны появился князь Иван Юрьевич Трубецкой. Ему уже были знакомы методы работы шведов, ведь в плену его старались завербовать и использовать в нужное время и в нужном месте. Заметив, что Елизавета Петровна прислушивается к шведской трескотне по поводу помощи России в избавлении от иноземцев, он сразу предостерёг от легковерия, пояснив истинные цели политики этаких вот помощников. Трубецкой не зря столько лет провёл в плену. Он хорошо понял, что на Западе, да и в Скандинавских странах, друзей у России не может быть по определению. Возможны лишь временные, ситуативные союзники.
И князь Иван Юрьевич, и его сын Иван Бецкой твёрдо встали на сторону государыни, и им, особенно сыну, предстояло ещё сыграть важную роль в судьбе России.
Между тем Анна Леопольдовна, получая постоянные сигналы о подготовке переворота, медлила. Остерман советовал немедленно арестовать Лестока, утверждая, что именно он стоит во главе заговора. Даже высказал предположение, что Лесток согласовывает свои действия со шведами.
И. Г. Лесток. Художник Г. К. Гроот
Остерман просил не просто взять Лестока, но добиться путём пыток раскрытия планов заговорщиков. Советовал он и жёстко поговорить с Елизаветой Петровной, возможно, даже в присутствии членов правительства. Остерман был уверен, что Елизавета Петровна через Лестока поддерживает связь со шведским командованием. Но Анна Леопольдовна на решительные действия не отважилась. Историк Анисимов указывает: «На ближайшем куртаге-приеме при дворе в понедельник 23 ноября 1741 года, прервав карточную игру, правительница встала из-за стола и пригласила тётушку Елизавету для беседы в соседний покой…»
И снова Елизавета Петровна сумела убедить племянницу, что никаких действий против неё предпринимать не собирается.
«Рискнула собственно собой»
Фраза, которая вынесена в название главы, относится к перевороту 28 июня 1762 года, в результате которого на престол взошла императрица Екатерина Вторая. Полностью цитата звучит так: «Она только рискнула собственно собою, когда мужество её оказалось необходимым для окончательной развязки начатого дела». Так писал о государыне в монографии «История Екатерины Второй» её биограф Александр Брикнер.
Но давайте посмотрим, можно ли эти слова отнести к Елизавете Петровне, ведь ей тоже пришлось вырывать власть у негодяев, «посыпавшихся в Россию как сор из дырявого мешка». Так определил события того времени историк Василий Осипович Ключевский.
Подготовка к перевороту шла полным ходом, но тут, как и позднее, в 1762 году, всё было подготовлено русскими патриотами при участии, и даже порой серьёзном, тех иностранцев, правительствам которых была выгодна смена власти. Елизавете же оставалось действительно возглавить удар против иноземной нечисти.
Хоть Анна Леопольдовна и была внучкой царя Ивана V и Прасковьи Фёдоровны, урождённой Салтыковой, да только отцом её стал иноземец, да и замуж выдали её за иноземца. Увы, не всем удавалось сохранить русский дух в нерусском окружении, или, как в случае с Екатериной Второй, стать более русской, чем многие русские. А ведь великая государыня, возвысившая славу России, была рождена пруссачкой, хотя и от сына русского князя Ивана Юрьевича Трубецкого… От того самого Ивана Ивановича Бецкого, который родился в Швеции, где находился в плену его отец. Об этом подробно рассказано в моих книгах, выпущенных издательством «Вече»: в 2016 году «Орлы Екатерины в любви и сражениях», в серии «Любовные драмы», и в 2019 году – «Екатерина Великая», в серии «Лучшие биографии».
Среди тех, кто окружал Елизавету Петровну и готовил переворот, был и упомянутый выше князь Иван Юрьевич Трубецкой, что обусловило впоследствии многие события, связанные с его сыном Иваном Бецким.
Ну а что касается самого князя Ивана Юрьевича Трубецкого, потомка одного из колен Рюриковичей, то судьба его после возвращения из плена сложилась вполне благоприятно. Не у дел он оставался лишь короткое время в период царствования Екатерины Первой, а при Петре II стал генерал-фельдмаршалом. Отметился он и в событиях, связанных с так называемыми верховниками. Выступил против кондиций, ограничивающих самодержавную власть. С одной стороны, конечно, сыграло роль то, что его племянница, ставшая супругой графа Салтыкова, оказалась близкой родственницей вступившей на престол Анны Иоанновны, но с другой – дело было и в глубоком понимании сущности русского самодержавия. Князь был достаточно грамотным человеком, недаром стремился дать достойное образование и сыну своему Ивану Бецкому. После восшествия на престол Анны Иоанновны князь был осыпан милостями, награждён орденами Св. Андрея Первозванного и Св. Александра Невского, стал членом Военной коллегии, а в мае 1739 года получил назначение на должность московского генерал-губернатора, правда уже в декабре подал прошение об отставке.
В этот период сын, Иван Иванович Бецкой, побывавший в минувшие годы за границей и на учёбе, и на дипломатической службе, находился при нём. Судьба же его замечательна.
Отец отдал его в Копенгагенский кадетский корпус, чтобы затем возвратить в Россию. То ли после окончания кадетского корпуса, то ли во время чего-то наподобие стажировки, Бецкой на учениях упал с лошади, был сильно изранен прошедшим над ним эскадроном. Идущей в строю лошади, которая никогда не наступит на лежащего на земле человека, очень трудно соразмерить свою поступь, вот Бецкой и пострадал. Так и остался невыясненным вопрос, случайность ли это или преднамеренный акт, совершённый теми, кто пытался заставить отца его, князя Ивана Бецкого, служить тайным силам. Вспомним вербовку в плену.
После травмы Бецкой отправился в путешествие, намереваясь затем вернуться в Россию.
Пётр Майков, ссылаясь на других авторов, указывал, что «привязанность Бецкого к отцу удерживала его при нём; он не захотел с ним разлучаться, приехал в Россию и записался в Коллегию иностранных дел, чтобы жить дома и продолжать заниматься своим окончательным образованием».
В России Бецкой был записан, по обычаям того времени, в военную службу, правда, записан поздновато. Ведь исчисление выслуги у дворянских детей начиналось порой едва ли не с рождения. Широко известно, сколь сдерживало служебный рост Александра Васильевича Суворова то, что отец долго не считал возможным направить его на стезю военную, полагая, что он для того слаб здоровьем. Суворов благодаря своим удивительным подвигам сумел догнать, а затем и перегнать записанных ранее него. Но Бецкой был направлен отцом на дипломатическое поприще.
Несмотря на то что он состоял при отце, по словам Петра Майкова, «канцлер Остерман обращал особенное внимание на способности Бецкого и неоднократно посылал его курьером к иностранным дворам. Его познания, ловкость, деятельность много способствовали его повышению, чему также сильно содействовало и покровительство Анастасии Гессен-Гамбургской», его родной сестры по отцу.
Затем Бецкой попал в Париж, «где, по близким отношениям И. Ю. Трубецкого к В. Л. Долгорукому, и мог быть определён последним при посольстве, в качестве секретаря».
А в Париже, вполне естественно, не только служба занимала его. В знаменитом словаре Брокгауза и Эфрона о Бецком сообщается:
«Выйдя в отставку, он путешествовал по Европе и, между прочим, в Париже был представлен герцогине Ангальт-Цербстской – Иоганне Елизавете (будущей матери будущей императрицы Екатерины II), которая и в то время, и впоследствии относилась к нему очень милостиво…»
Точнее не скажешь. Издание-то особого рода, энциклопедическое, выражения в нём точны. Лишнего не говорится. Да и не всегда обязательно писать напрямую. Думайте сами… В данном случае не важно, что делал Бецкой в Париже, важно, какие отношения были у него с Иоганной Елизаветой.
Мы не будем спешить с выводами и делать заключения, а лучше попробуем разобраться с теми фактами, которые ни у кого не вызывали сомнений.
Получив новое назначение состоять при отце, Иван Иванович Бецкой через некоторое время выехал в Россию, простившись с Парижем. И почти одновременно с ним столицу Франции покинула и Иоганна Елизавета. Она спешно отправилась к себе на родину, поскольку, как выяснилось впоследствии, к тому были веские причины.
Бецкой вернулся в Россию «с депешами по секретным делам». Служил при отце, генерал-фельдмаршале, в чине генеральс-адъютанта. Тут нужно уточнить. На слуху у нас чин генерал-адъютанта. В чём же разница? Да в том, что у государей в ту пору были генерал-адъютанты, а у крупных генералов – генеральс-адъютанты. Так именовалась, говоря языком нынешним, должность, а звание… Воинское звание, к примеру, у Ивана Ивановича Бецкого при назначении было – майор, а вскоре он стал подполковником.
Ну а что касается парижских приключений, то на них обратили внимание не только авторы упомянутого выше словаря. Знаменитый журналист-историограф Н. И. Греч, по словам современников, «весьма компетентный вследствие своего тесного взаимодействия с III Отделением Его Императорского Величества канцелярии, где ему были открыты многие документы» (это уже при Николае Первом), писал:
«Немецкая принцесса происходила от русской крови. Принц Ангальт-Цербстский был комендантом в Штеттине и жил с женой в разладе. Она проводила большую часть времени за границею, в забавах и развлечениях всякого рода. Во время пребывания в Париже, в 1728 г., сделался ей известным молодой человек, бывший при прусском посольстве, Иван Иванович Бецкой, сын пленника в Швеции князя Трубецкого, прекрасный собой, умный, образованный. Вскоре, по принятии его в число гостей княгини Ангальт-Цербстской, она отправилась к своему мужу в Штеттин и там 21 апреля 1729 г. разрешилась от бремени принцессою Софиею Августою, в святом крещении Екатерина Алексеевна. Связь Бецкого с княгинею Ангальт-Цербстской была всем известна».
Долгое время этой темы никто не касался ни в литературе, ни в кино. А вот не так давно Борис Алмазов в статье «Екатерина Великая – русская?» об Иоганне Елизавете сообщил следующее:
«Её положение и жизнь были весьма незавидны. Собственно, если можно так выразиться, она принадлежала ко второсортной аристократии. Владение её супруга герцога Христиана Августа Ангальт-Цербст-Беренбургского, расположенное на клочке земли, некогда заселённой лужицкими славянами, нищенствовало. Иоганна Елизавета, происходившая из другого тоже обедневшего немецкого княжеского дома Голштейн-Готторпского (тоже нищего), всегда остро чувствовала свою бедность и своё положение приживалки при европейских дворах. В двусмысленном положении находился и Бецкой, который, однако, в отличие от герцогини, в средствах стеснён не был. Иван Иванович был пригож, статен, блестяще образован, свободно говорил на нескольких европейских языках. Ощущая себя, безусловно, русским, он по воспитанию был совершенный европеец, да и в России к этому времени почти не жил. Но как это свойственно эмигрантам, вообще людям, долго живущим вне Родины, он был горячим патриотом, видя Россию в некотором ореоле собственных мечтаний. Русский без России, незаконнорождённый княжеский сын и безвестная немецкая аристократка, понимавшая свою роль марионетки в большой политике. Не исключено, что “встретились два одиночества…”»
Поделиться книгой: