Начальник райотдела

— Где наткнулся? Случайно на очевидцев преступления не натыкаются, — пошутила Юмашева. Она посмотрела на часы, пора ехать в управление, там ее ждет очередное взыскание от тучного мужчины в генеральской шинели.

— В пятнадцатой квартире, помнишь блондинку-понятую? — Резник весело ухмыльнулся.

— О-о, хорошо помню, такая бойкая женщина с пышным бюстом. Это не очевидец, это же клад, настоящий клад, — она хлопнула Резника по плечу, не скрывая радости, — и ты наткнулся на нее неслучайно, а в результате целенаправленно организованных оперативно-розыскных мероприятий в процессе работы по уголовному делу. Живой очевидец — это настоящий клад. Резник — ты гений!

— Клад. Гений. — Резник многозначительно сцепил пальцы в замок. — Согласен, что я гений. Согласен, что блондинка — настоящий клад. С нее и начнем копать. Вместе?

«Он даже ростом стал повыше и лицом посолиднел», — удивилась Юмашева перевоплощениям своего друга, но вслух лишь сухо произнесла.

— Вместе, Славочка, вместе. А сейчас мне в управление надо съездить. Ого, уже время.

Юмашева охнула, схватила куртку, взялась уже за ручку двери, но вдруг остановилась, будто вспомнила о чем-то важном, неотложном.

— Резник, не поеду в управление. Ведь чуть не забыла, меня Карпова ждет, она пришла к десяти, а тут такая катавасия. Пока с ней не поговорю, никуда не поеду. Ты давай зови эту твою свидетельницу. Управление никуда не денется. На своем законном месте останется, а свидетели имеют тенденцию переходить в другое измерение без всякого спросу. Ну, Резник, за дело. По коням!

* * *

Карпова вошла в кабинет бочком, словно опасалась, либо потолок обрушится на ее голову, либо кто-нибудь отругает. Она долго вытирала ноги о несуществующий коврик, затем медленно приблизилась к столу. Юмашева скривила губы, раздумывая, сколько минут стоит уделить Анне Семеновне. Время катастрофически улетучивалось, не оставляя крохотной надежды хоть однажды в этой жизни увидеться с Андреем.

— Анна Семеновна, расскажите, как вы живете? Как отношения с невесткой? С внуком? Извините, что заставила ждать, видите, у нас столько волнений в отделе, — сказала она, скрывая истинное настроение за ложной приветливостью.

— Да уж, такая кутерьма была, все вас искали, кричали, ругались. — Анна Семеновна доверительно понизила голос.

— Уже нашли, не обращайте внимания, Анна Семеновна. Слушаю вас.

— Гюзель Аркадьевна, ваш сотрудник — Виктор Дмитриевич — не стал меня слушать. Пиши, говорит, заявление, отказывайся от своих слов. Вот я и пришла к вам. — Карпова выпрямилась и вдруг визгливо заголосила: — Да я тридцать лет в заводе отпахала, инвалид второй группы, коренная ленинградка, блокадница, а он говорит, отказывайся.

— Анна Семеновна, тихо-тихо, не волнуйтесь, давайте по порядку. Что вы хотите от нас?

Юмашева достала чистый лист бумаги и протянула Карповой, с раздражением размышляя: «Придется разобраться в этом деле, иначе голосистая старушка тоже уйдет в другое измерение. Хотя по возрасту она далеко еще не старушка. Как же она умудрилась в блокадницы записаться? А-а, наверное, ребенком была во время войны».

— Хочу, чтобы вы нашли моего Женьку. Он живой, здесь он, в городе, у меня был день рожденья, я все ждала, когда он меня поздравит. — Анна Семеновна понизила голос почти до шепота.

— Поздравил? — скучным голосом спросила Юмашева.

— Нет, не поздравил, — Анна Семеновна не уловила иронии в тоне Юмашевой, — зря у телефона просидела весь день.

— Анна Семеновна, хотите, я с вашей невесткой поговорю? Как ее звать, кажется, Наташа, — Гюзель Аркадьевна сделала пометку в блокноте.

— Поговорите, отчего не поговорить-то. Только толку от этого разговора никакого не будет. Она, эта Наташка, скрытная, стерва, — Карпова шумно засопела, не скрывая ярости.

— А что еще можно сделать? Как вы считаете?

— Вы этого мужика, Наташкиного ухажера, потрясите, вылитый бандит.

— Хорошо, Анна Семеновна, обещаю вам, что обязательно вызовем и невестку вашу и ее знакомого. Вы удовлетворены?

— Гюзель Аркадьевна, скажите ей, чтобы внука ко мне отпускала. — Анна Семеновна заплакала, крупные слезы обильно стекали по морщинистым щекам.

— Анна Семеновна, будете плакать, ничего не стану делать, прекратите сейчас же. Не могу видеть, когда женщины плачут.

«Жаль, Резник не видит очередной душещипательной сцены. Юмашева утирает слезы обиженной заявительнице. Слава моментально размазал бы меня по стенам кабинета за излишнюю сентиментальность». — Гюзель Аркадьевна достала из стола бумажные салфетки и протянула Карповой.

— Извините, Гюзель Аркадьевна, больше не буду. Я пойду?

— Идите, Анна Семеновна, я сама вам позвоню, дня через два-три. Не плачьте и не расстраивайтесь. Мы тщательно разберемся в вашем деле.

«В каком деле я собралась разбираться, один черт знает», — подумала Юмашева, провожая взглядом Анну Семеновну, глядя, как она возится с дверной ручкой, ускользающей из неловких старческих рук. Дверь распахнулась гораздо раньше, чем Карпова сладила с хитрым приспособлением. Анна Семеновна с трудом удержала равновесие, и Юмашевой пришлось птицей вылететь из-за стола, чтобы удержать ее от падения. Схватив Карпову за пояс болоневого пальто, она усадила ее на стул и повернулась к сержанту, рывком открывшему злосчастную дверь.

— Петров, что случилось? Террористы напали? Война началась? ЛАЭС взорвали? — рявкнула она, поглаживая Карпову по спине.

— Нет, война еще не началась. И террористы не напали. На ЛАЭС все спокойно. А вот шприц нашли в «аквариуме». Уборщица убирала и нашла.

— Какой шприц? Откуда он в камере? Почему не досмотрели задержанных? — Юмашева подошла к Петрову. Он держал шприц на ладони. Маленький шприц уместился на чистом носовом платке, которым сержант предусмотрительно прихватил ценное вещественное доказательство, чтобы, не дай бог, не коснуться его пальцами.

— Там сидели Силкин и Ильин. Ну, этот, по кличке — «Димон». Их досмотрели. Но они, наверное, спрятали его где-нибудь… В общем, когда Силкин умер внезапно, мы с майором подумали, что он ширнулся чем-нибудь поганым у себя в квартире. Оказывается, в камере…

— За то, что не досмотрели задержанных, как следует, получите по полной программе. А сейчас составьте акт в присутствии понятых. Отвезите к экспертам, пусть они посмотрят, что там было.

— Акт составили, эксперты уже ждут. — Сержант откозырял и, взглянув на Анну Семеновну, сказал: — Бабушка, пошли со мной, отвезу прямо до дома.

— Вот и внук у вас нашелся, — засмеялась Юмашева, — Анна Семеновна, идите, они отвезут вас домой, идите.

Гюзель посмотрела на себя в зеркало, едва за сержантом и Карповой закрылась дверь: «Хочу быть женщиной всегда, при любых обстоятельствах. Это высокое звание. Значительно выше звания полковника». Вскоре она выезжала из старинного переулка на Центральную улицу, сосредоточенно глядя на дорогу.

* * *

Резник ворвался в кабинет без стука. За ним степенно вошла миловидная блондинка. Юмашева сначала не узнала ее, слишком невероятные изменения произошли с ней за прошедшие сутки. Сочный макияж с ярко-голубыми тенями под надбровными дугами, ярко-рябиновая помада на губах, угольные стрелки на веках, завитая челка на лбу, весь этот художественный антураж делал женщину какой-то выпуклой и одновременно симпатичной. «Надо же, макияж у нее, как у главной солистки “Лицедеев”, а выглядит вполне безобидно, даже, можно сказать, заманчиво и сексуально», — Юмашева внимательно смотрела на раскрашенное лицо, пытаясь разглядеть человека в блондинке.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Юмашева.

— Здравствуйте, — с непомерным чувством собственного достоинства ответила блондинка, по-свойски усаживаясь рядом с ней.

— Слава, вы уже поговорили? — спросила Гюзель Аркадьевна у Резника, оставшегося стоять возле двери. Он иронически улыбался, поглядывая на женщин.

— Нет, еще не успели толком поговорить. Гюзель Аркадьевна, мне уезжать надо. Начальник управления срочно вызывает, — извиняющимся тоном сказал Резник и открыл дверь. — Как освобожусь, сразу подъеду, — крикнул он уже из коридора.

— Как вас зовут? — спросила Юмашева блондинку. Вдруг вспомнила, что в управление должна была ехать она. Если срочно вызвали Резника, значит, все равно разговор пойдет о проблемах отдела. «Не дай бог, если Резника отстранят от кураторства и поменяют на другого инспектора, не дай бог, — подумала она, — тогда мне обеспечена пропасть, точно пропаду, видит бог, пропаду».

— Марина Евгеньевна Полетаева, — блондинка широко улыбнулась рябиновыми губами.

— Марина Евгеньевна, вы догадываетесь, какие вопросы я хочу вам задать? — тоска, внезапно навалившаяся на нее, не проходила, и Юмашева приложила правую руку к левой стороне груди, пытаясь этим жестом унять ноющую боль.

— С сердцем плохо? — спросила Полетаева.

— Нет, с сердцем у меня хорошо, слишком хорошо, — делано засмеялась Гюзель Аркадьевна. — Так вы догадываетесь или точно знаете, какие вопросы вам будут задавать?

Она слегка отодвинулась от Полетаевой. «Резник ехидно улыбался, разглядывая нас. Мы с этой Мариной такие разные, и все равно мы обе — женщины», — подумала Юмашева, прислушиваясь к бешеному перестуку в левой стороне груди.

— Знаю, точно знаю. Ко мне уже приходили, спрашивали, но я сказала, что никого не видела, ничего не слышала. — Полетаева беззастенчиво разглядывала Юмашеву с головы до ног.

«Пялится на меня, как на манекен. Словно в первый раз в жизни видит женщину-начальника», — думала Гюзель Аркадьевна, изнемогая от какого-то странного предчувствия. Она кожей ощущала, что скоро сбудется что-то невероятно-плохое, но что?

— А кто приходил? Он представился, документы показывал?

— Нет, не представился, документов не показывал, но пригрозил, дескать, если что знаешь да скрываешь от меня, плохо тебе будет, — Полетаева оживилась.

«Она не из трусливых, — думала Гюзель Аркадьевна, глядя на рябиновые пухлые губы, двигавшиеся в бешеном ритме, — наоборот, будет сидеть и с нетерпением ждать, когда к ней придут разбираться, уж тогда она им всем покажет, где раки зимуют».

— Сможете ли вы опознать этого человека? И попытайтесь вспомнить, кого вы видели в день убийства, — Юмашева прошла к столу и включила диктофон.

— Приметы помню. А в день убийства видела вот что — приехала синяя «Нива», из нее вышел парень в черной шапочке и черной куртке, вошел в подъезд, потом раздался выстрел, дверь открылась, парень вышел из подъезда, сел в «Ниву» и уехал.

— Он сам был за рулем? — Юмашева решила включить второй диктофон. «На всякий случай, вечно меня эта техника подводит, отключается сама собой», — она старалась не встречаться взглядом с Полетаевой, чтобы та не догадалась о сердечном приступе, беззастенчиво терзавшем левую половину тела Гюзели.

— Нет, за рулем сидел другой, но я не разглядела его. Стекла в «Ниве» были тонированные. И номера не видела, я бы запомнила. «Нива» стояла боком, не разглядела. — Полетаева разволновалась. Она замахала руками и повернулась лицом к свету, и лишь тогда Юмашева увидела, что макияж делает ее лицо безобразным, клоунским, ненастоящим, словно это нелепое лицо случайно забрело в отдел полиции с какого-то бесовского карнавала.

— Насколько я понимаю, вы сможете опознать двух человек; того, кто приходил к вам и угрожал, и того, кто входил и выходил из подъезда Кучинского в день убийства?

— Да-да, — Полетаевой явно не нравились назойливые вопросы, — смогу опознать. И фоторобот могу составить, приметы хорошо запомнила.

— Это хорошо, это очень хорошо. Марина Евгеньевна, у вас есть время? Сейчас пойдет машина в экспертное управление, может, вы съездите с нашими сотрудниками, чтобы составить фоторобот?

— Есть-есть, меня предупредил Владислав Алексеевич.

— Кто-кто предупредил? — испуганно спросила Юмашева.

— Владислав Алексеевич. — Полетаева удивленно выгнула подчерненные брови, и без того выгнутые дугой.

— Ах, да-да, Резник, — улыбнулась Юмашева и спрятала полыхнувшее лицо в бумаги.

«Забыла, что у Резника есть имя, простое человеческое имя — Владислав Алексеевич».

Юмашева нажала кнопку селектора и спросила:

— Петров уехал? Нет еще? Тогда пусть возьмет с собой еще одну попутчицу, да, у меня в кабинете. Надо фоторобот составить. Два фоторобота.

— Марина Евгеньевна, в машине ни с кем не разговаривайте, мало ли что. Вам придется много и долго разговаривать с экспертом, поберегите силы. Когда закончите составлять портреты, вас отвезут по любому адресу, который вы назовете.

— Никакой адрес я называть не буду, пусть меня домой отвезут, — обидчиво поджала губы Полетаева.

— Вас обязательно отвезут домой, я сейчас же договорюсь с руководством экспертного управления.

Петров, уже одетый, в серой зимней шапке и теплой куртке-плащовке проворно забежал в кабинет, подхватил под руку Полетаеву, и, громко смеясь, они вышли из кабинета, шумно топоча ногами. Звуки смеха, дружный топот ног еще долго раздавались в гулком коридоре.

«Это надо же, какая крепкая дружба вдруг у них возникла, — Юмашева усмехнулась и уставилась на телефонный аппарат. — Кому первому позвонить? Андрею, министерскому генералу или экспертному начальнику? Может, на спичках кинуть? Все, шутки в сторону».

— Борис Иваныч, привет, Юмашева. Сейчас к тебе привезут одну прекрасную блондинку, составь фоторобот. Точнее, два фоторобота, это по убийству Кучинского. А когда закончат с портретами, отвези ее домой. Как звать? Марина Евгеньевна Полетаева. У тебя много народу на очереди? Много. Ну, ладно, извини, что побеспокоила, но, прошу тебя, мою блондинку пропусти первой через твою мясорубку. У меня испытательный срок. Ровно месяц. Слышал уже? Вот и хорошо, что слышал… Значит, договорились. Век не забуду твоей заботы. Помнишь, как Фаина Раневская обещала: «Оз-з-золочу!» Да-да, процесс «озолочения» состоится как раз двадцатого числа, в день получки. Ты рассмешил меня, Иваныч! Пока-пока.

Она посмотрела на телефон и набрала номер, долго вслушиваясь в далекое переменчивое эхо радиоволн.

— Соедините, пожалуйста, с генералом Николаевым. Кто? Полковник Юмашева из Санкт-Петербурга. Соединяете? Товарищ генерал? Полковник Юмашева. Зачем звоню? Нашли свидетельницу по убийству Кучинского. Уже повезли к экспертам, составлять фоторобот. Два фоторобота, — ее голос слегка заплетался от волнения, горло сдавило от напряжения, и она схватилась рукой за стол, чтобы удержать равновесие.

— Рано праздновать Пасху, еще Масленица не началась! — неожиданно гневно рявкнула трубка, и тут же запиликали тревожные гудки, что означало одно, генерал Николаев в ярости бросил трубку.

Юмашева похлопала глазами, округляя их, щуря, закрывая, затем набрала воздух в легкие и долго удерживала его в себе, отсчитывая секунды. После ста сорока она шумно выдохнула воздух и дрожащими пальцами набрала еще один стационарный номер.

— Принцесса моя ненаглядная, — услышала она в трубке, — как я ждал твоего звонка. Где ты пропадаешь? Немедленно хочу тебя увидеть, немедленно!

— Откуда ты знаешь, что звоню я, а не кто-то другой? Или другая, — нерешительно произнесла она.

— Кроме тебя, никто не знает этот номер, — категорическим тоном заявил Андрей.

— Может, кто по ошибке позвонил. Может, местные красавицы вычислили тебя, — размышляла вслух Гюзель, не замечая, что тоска, засевшая в левой стороне груди медленно исчезает, не оставляя в сердце места дурным предчувствиям.

— Ты будешь перечислять всех, кто может по ошибке набрать номер гостиничного номера? Немедленно приезжай! Сейчас я умру без тебя. Ты найдешь в номере хладный труп, окоченевший, так и не дождавшийся своей любимой.

— Прекрати! Прекрати так шутить! — крикнула Гюзель и зажала рот рукой. «Совсем, как генерал Николаев, — подумала она, — сейчас начну телефонными трубками швыряться».

— Если сейчас не приедешь, я умру! — пригрозил Андрей. Он произнес слова таким серьезным тоном, что Гюзель решила, что он и впрямь умрет, если она тотчас же не появится перед ним.

— Сейчас все брошу и приеду, — буркнула она в трубку и бросила ее на рычаг, мысленно ругая себя за опрометчивые слова.

«Ну, зачем, зачем я пообещала ему, что приеду? Зачем? Мне и так трудно, к чему эти лишние хлопоты? Нервы? Волнения? Сердечные боли? Да пропади все пропадом!»

* * *

Незаметно прошмыгнув мимо дежурного, она села в бежевые «жигули» и вырулила на Стремянную. «Неужели, никто не заметил, что начальница покинула свой пост без предупреждения? И в прошлый раз пришлось сбежать тайком. На любовное свидание улизнула из отдела на такси. Машину оставила во дворе, чтобы не привлекать внимания сотрудников. Получилась целая история, из которой до сих пор еще не выбралась, как из трясины. Даже собственные ошибки пользы не приносят. Ничему не учат, — упрекнула она себя. — Ладно, постараюсь быстрее вернуться, за полчаса моего отсутствия ничего в отделе не случится». Неожиданно она успокоилась и больше не вспоминала о работе. Гюзель мечтала о том, как встретит ее Андрей, как он подхватит ее на руки, закружит по комнате, прижмется лицом к груди, к животу, и от него будет исходить жаркое тепло, согревающее тело и иссушенную душу. «За эти полчаса можно прожить целую жизнь, не сравнимую ни с чем, побывать в волшебных странах, погулять по Зазеркалью, вдоволь упиться неповторимыми стихами, крепко прижаться к надежному мужскому плечу. А почему у Андрея самое надежное плечо в этом мире? Откуда уверенность в его порядочности и любви?»

«От него исходит мужская сила и у меня появляется чувство защищенности, — ответила она сама себе, — он не продаст, не предаст, не разлюбит, и потом, зачем ему предавать меня? Ведь нас не связывают общие интересы. Мы не можем перейти дорогу друг другу. Не заинтересованы в этом…»

«В любви бывают только общие пути-дороги, — шепнул внутренний голос, — и перейти их может каждый. И он, и ты. И предать друг друга вы можете незаметно для самих себя. — Внутренний голос притих, будто высказал сокровенные мысли и притаился до поры до времени. — Положим, мне предавать Андрея совершенно незачем. Не женское это занятие. А что будет делать он? Поглядим-посмотрим. Будут проблемы, будем решать», — с такими боевыми мыслями Гюзель просочилась мимо охранников гостиницы, словно боялась, что они узнают ее и отправят обратно на службу, дескать, что вы тут делаете, товарищ полковник, в рабочее время в праздной гостинице среди праздных посетителей?

— Ты заставила меня страдать! — Андрей подхватил ее на руки и закружил по комнате, словно она была невесомой.

— Андрей, ты уронишь меня, я боюсь, отпусти! — взмолилась она, приходя в ужас от одной только мысли, что может случайно удариться обо что-нибудь. И какая из этого может получиться история! В Главке узнают. Скандал. Так и ославиться можно.

— Не отпущу. Заберу с собой в Москву. Будешь сидеть в моем офисе. Постоянно, никуда не отлучаясь, — шептал он, зарываясь лицом в ее грудь.

— А-а, знаем мы эти песни, — тихо засмеялась она, — хочешь сделать из меня карманную женщину. Отпусти сейчас же! — потребовала она. Андрей осторожно опустил ее на кровать.

И время остановилось. Оно стало плотным, осязаемым, словно вместо исчезнувшей реальности появилась новая субстанция, вязкая, густая, душистая, наполненная терпкой страстью. Гюзель задыхалась. Ей казалось, вместо воздуха она напитывает свои легкие новой субстанцией, и это странное вещество входит в кровь, лимфу, полностью поглощая собой ее душу и организм. «Как на другой планете, где дышать нечем, кислород отсутствует, но я дышу, дышу, но чем-то другим. Нет-нет, не воздухом. Это что-то другое, может, это и есть любовь? Та самая любовь, о которой так много пишут и говорят, но редко кто ее познает».

— Ты счастлива? — спросил Андрей, подлезая ей под мышку. Он обхватил ее руку и прижал к своему сердцу, чтобы она ощутила биение его сердца.

— Счастлива. А ты? Мне нужно уезжать. Извини, — она отбросила его руку и, прижимая к себе охапку одежды, умчалась в ванную комнату. «Как утка, — подумала она, шумно плескаясь в холодной воде, — плаваю в проруби и совсем не ощущаю льда. Горячую воду нельзя пускать, тогда навсегда останусь в этой гостинице, у надежного мужского плеча, до последних дней, до последнего дыхания. Нельзя. Меня ждут дела и заботы. К тому же открытие новой субстанции ни о чем не говорит. Ведь это не любовь. Это — страсть, самая настоящая страсть, ничем не прикрытая, оголенная до бесстыдства, пылающая, стремящаяся спалить вокруг все живое. Как бы она тебя дотла не спалила, эта новая субстанция, ведь до сих пор ты не знала, что такое — страсть, и пока еще толком не знаешь, чем заканчиваются безумные походы по неведомым странам и планетам».

— Андрей, чем ты занимаешься днем? Неужели, сидишь в номере и ждешь моего звонка? — крикнула она, стоя перед зеркалом, искоса поглядывая на часы.