Начальник райотдела

— Я оказывал, делал ему искусственное дыхание, даже одеяло подложил, — Петров подскочил к доктору, но тот отстранил его и вышел за дверь.

Медсестра безмолвно прошествовала за ним. Хлопнула входная дверь, послышался звук отъезжающей машины. «Скорая помощь» помчалась спасать души и тела болящих и страждущих.

— Что теперь будет, товарищ майор? — плачущим голосом спросил сержант.

— Служебное расследование, что, да как, да почему. Звони Юмашевой, надо предупредить ее, чтобы подсуетилась, подготовила кое-кого в Главке. Из-под земли ее достань. Звони! — майор внимательно изучал медицинскую справку.

Он крутил коротенькой бумажкой, словно хотел выучить текст наизусть, чтобы все буквы отпечатались в моторике мозга.

— Не отвечает телефон, «абонент находится вне зоны обслуживания», товарищ майор. Где она может быть? — сказал сержант после нескольких попыток набрать нужный номер.

— Ну и черт с ней. Пусть теперь выкручивается, как хочет, — со злостью проворчал майор и плотнее уселся на своем высоком стуле за барьером, разделившим планету Земля на две неравные части.

* * *

«Почему гостиница ночью бодрствует? Кругом толпы людей, будто они весь день спят, набираясь сил для предстоящей бурной жизни. Может, в ночной жизни они оживают, вылупливаются, как бабочки из кокона. После дневного сна в них начинает бурлить кровь, бродить необузданные желания. Вот как во мне сейчас кипит страсть. Зачем я приехала в гостиницу?» Юмашева нещадно ругала себя, нажимая кнопку лифта, казалось, еще немного, секунда-две, и она ворвется в номер, бросится, наконец, в его объятия. Она не смогла бы даже самой себе объяснить, каким вихрем взметнуло ее тело и выбросило в этом странном месте, наполненном ночной кипящей жизнью. «Если бы Резник знал, куда неосознанно направились мои стопы, он бы впал в кому», — засмеялась она, но мысль о Резнике сразу исчезла. Юмашева вытащила мобильный, пощелкала кнопками и, убедившись, что телефон работает, швырнула его в сумку.

— Андрей! — еле слышно прошептала она, упав ему на руки, как только он открыл дверь.

— «Ты также сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья, когда ты падаешь в объятия в халате, там с какой-то кистью», — сказал он, нежно прижимая к себе. От него исходило тепло, вкусный запах табака и одеколона, и еще чего-то пряного, необъяснимого…

— «В халате с шелковою кистью», не «с какой-то там», а «шелковою кистью», — поправила она, продолжая лежать у него на руках, — я не в халате с шелковою кистью, а в джинсах и куртке и даже с пистолетом. Вооружена и очень опасна.

— «Ты — благо гибельного шага, когда житье тошней недуга, а корень красоты — отвага, и это тянет нас друг к другу», — продолжал шептать стихи Андрей.

— Почему у тебя житье тошней недуга? Тебе плохо? — она выгнула спину и посмотрела ему в глаза снизу вверх.

— Мне было плохо без тебя, сейчас мне очень хорошо. Мне хорошо с тобой. Идем, а то мы стоим на пороге.

— Андрей, ты надолго в городе? — спросила она, присаживаясь в кресло.

Гюзель хотела присесть на подлокотник кресла, но от неловкого движения съехала вниз и засмеялась. «Извечное мое стремление обязательно оказаться в нелепой ситуации», — подумала она, пытаясь смехом скрыть свое смущение.

— Надолго. Очень люблю твой город. Люблю вместе с тобой, без тебя не вижу его, не чувствую. Ты разденешься? Или будешь валяться в кресле в куртке и джинсах? Может, боишься остаться без пистолета? Оружие придает тебе уверенность?

— Как много вопросов и предположений! Нет, абсолютно не боюсь остаться безоружной, чувствую себя уверенной в любой ситуации, хочу принять душ и упасть тебе в объятия «в халате с шелковой кистью». Полковник ответил на все вопросы?

— Кажется, на все, — сказал он, внимательно глядя ей в глаза, — халата с шелковой кистью у меня нет, дорогой полковник, но есть мужская рубашка, совершенно чистая.

— Рубашка, к тому же чистая, пойдет, — она положила пистолет в сумку и отшвырнула ее ногой. — Господи, Андрей, сейчас я смою все свои грехи и предстану перед тобой в невинном облачении, как Орлеанская девственница, воинственная и суровая.

— Воинственная и прелестная в своей мужественности одновременно, — сказал Андрей, бросая рубашку на кровать.

Гюзель задернула шторку в ванне и вытянула вверх руки, подставляя тело под тугие струи воды, будто хотела смыть с себя все воспоминания о прошлой жизни.

Он ждал у двери, сгорая от нетерпения. Легко подхватив Гюзель на руки, отнес на кровать и долго стоял на коленях, уткнувшись лицом в ее живот. «Так можно оказаться в волшебном Зазеркалье, будто ты — это уже не ты, а вместо тебя на гостиничной кровати лежит незнакомая женщина, не изведавшая горя и страданий, не познавшая разочарований, горечи любви, разлуки, боли утраты. И впрямь, я, кажется, превратилась в юную девственницу, со страхом ожидающую своего возлюбленного…»

Андрей что-то пробормотал, несвязное, ласковое, непонятное, и она забыла, что рядом, за окнами живет и дышит огромный город. Где-то далеко осталась ее работа с заботами и интригами. Она забыла, что на свете существуют коллеги, друзья, враги, подруги и недруги…

Гюзель забыла даже о себе, о своем предназначении, о своей прошлой жизни. Ее сердце вырывалось наружу, оно билось, как вольная птица, волею судьбы когда-то загнанная в клетку, но, узнавшая, наконец-то, вкус свободы. Тело Андрея двигалось ритмично, он обладал ею, и любил, любил и желал, и она растворилась в его желаниях, как растворяется сухой порошок в сосуде с водой, как тает сахар, мед, соль, наполняя сосуд вкусом и содержанием. Гюзель прижалась к Андрею и поняла: она уже другая, она стала его частью, частью единого целого. Ей не нужно больше думать о своем одиночестве, у нее есть вторая половина, которую нужно наполнить содержанием и вкусом. Андрей станет ее защитой, ее опорой, строительным материалом, сосудом, Вселенной, новой планетой под названием Любовь.

— «Природа, мир, тайник вселенной, я службу долгую твою, объятый дрожью сокровенной, в слезах от счастья отстою», — неслышно прошептала она, прижимаясь к Андрею. Ей хотелось вжаться в него, чтобы не уходить из него никогда. Самая мысль о том, что нужно будет когда-нибудь встать и оторваться от его волнующего тела, была страшна, и она отгоняла ее, стараясь не думать о будущем.

— Мне казалось, что ты не любишь стихи, — сказал он, целуя и слегка прикусывая ее мочку уха.

— Не люблю, но сегодня стихи нам нужны. Стихи превратили тривиальный гостиничный номер в волшебное Зазеркалье. Без поэзии мы с тобой оказались бы перед лицом реальности, а Пастернак увел нас в иной мир, мир без пошлости, без грязи и мрака. Согласен?

— Да, дорогая моя, я всегда с тобой согласен. Не соглшусь только в одном. Этот гостиничный номер вместе с тобой мне и без стихов кажется волшебным раем, а тебе нужно обязательно украсить его поэтическими грезами. Вот почему мы по-разному видим мир. Тебе хорошо со мной?

— Да, хорошо. Я влюбилась в тебя с первого взгляда. А ты? — она теснее приникла к нему, клеточка к клеточке, чувствуя его целиком.

— Неужели, мадам, у вас появились сомнения в моих чувствах? — он шутливо похлопал ее по обнаженной спине.

— Откуда ты все узнал обо мне? К примеру, я даже твоей фамилии не знаю. Только не говори, что «фамилия твоя слишком известная», — она засмеялась и, приподняв голову, чмокнула его в щеку.

— О тебе узнать очень просто, больших усилий я не прилагал, поверь мне, набрал «02» и все дела. А фамилия у меня красивая, русская, достаточно распространенная, или ты хочешь мой паспорт посмотреть? — он приподнялся на локте и потянулся к тумбочке.

— Не хочу, в первый раз в жизни никого не хочу проверять, смотреть паспорт, устанавливать личность, следить; в первый раз хочу ощутить в себе женщину, понимаешь, чтобы не во мне видели женщину, а чтобы я сама ощутила в себе женщину, понимаешь, сама. До сих пор я была кем угодно; офицером, разведчиком, оперативником, полковником, все мужского рода, и я забыла, что такое — быть настоящей женщиной.

— Ты — женщина! Настоящая женщина, — тихо сказал он, нежно целуя ее.

— Нет, давно забыла и уже не помню, как это — быть настоящей женщиной. И потому решила ничего про тебя не узнавать. Если ты бандит и преступник, значит, пусть будет так, обреченно приму этот крест. Если ты приличный человек и порядочный гражданин, значит, Бог меня пожалел за все мои страдания и дал мне тебя в награду.

— Господи, как же ты страдала, не мучайся, усни. Я буду оберегать твой сон, — он целовал ее грудь, плечи, виски.

— А как твоя фамилия? Скажи мне, — сквозь наваливающийся сон, прошептала она.

— Я — Михайлов, Андрей Михайлов, Андрей Игоревич, — услышала она, падая в окутывающую бездну сна.

Гюзель проснулась от озноба. Одеяло валялось на полу. Андрей мерно дышал, запрокинув голову за руки. Она натянула на себя рубашку, трусики, затем глянула на часы и обмерла, стрелки показывали ровно десять утра. «Это надо же так подло проспать!» Она стремительно оделась, издали с нежностью посмотрела на спящего Андрея, боясь к нему подойти, и вышла из номера, осторожно прикрыв дверь. Когда замок тихо щелкнул, она побежала к лифту, а в такси что-то тихо бормотала, заставляя водителя испуганно поворачивать голову, прислушиваясь к ее голосу.

«Почему я проспала в такой сложный день?» — ругала себя Юмашева, напрочь забыв о волшебном Зазеркалье, о романтических стихах и грезах. И вдруг она замерла, исчезли все звуки, шум двигателя, исчезло пространство, она услышала голос, звучавший где-то в подсознании. «Ты создана как бы вчерне, как строчка из другого цикла, как будто не шутя во сне из моего ребра возникла. И тотчас вырвалась из рук, и выскользнула из объятья, сама — смятенье и испуг и сердца мужеского сжатье». Она выпрямилась, сжала губы и превратилась в женщину, ту самую женщину, о превращении в которую она так долго мечтала. Мир с его бедами и катастрофами, террористами, войнами, слезами и религиями исчез из ее сознания, оставив после себя сладостную муку воспоминаний о волшебной стране с красивым названием — Зазеркалье. Таксист обернулся и посмотрел на нее: «Вам на Центральную?»

— Да, на Центральную, — ответила она, — и как можно быстрее. Меня там ждут.

— Очень ждут? — заговорщически засмеялся таксист. — Там же отдел полиции?

— Да. И меня там ждут, очень ждут. — она резко оборвала разговор.

Ей не хотелось растрачивать себя на пустые разговоры с незнакомым человеком. В конце концов ну кто может ждать женщину ранним утром в отделе полиции?

Она достала телефон из сумочки и увидела погасший экранчик. Он бледно отсвечивал пустым безжизненным пятном. Юмашева долго нажимала кнопки, но телефон не включался. «Надо будет отдать Резнику, пусть посмотрит, что с телефоном, глючит, наверное», — злилась она, нажимая на все кнопки подряд. Вдруг телефон включился, экран засветился ровным зеленоватым светом, словно возвещая о начале будничной нормальной жизни, но в ней не было места романтической любви. Они вздрогнули вместе — Юмашева и притихший водитель. Телефон зазвонил резко, требовательно, будто кто-то невидимый нетерпеливо дергал какой-то провод. «Вот тебе и связь беспроводная, дергается, и непременно других дергает», — Юмашева приложила трубку к уху и услышала взволнованный голос Резника.

— Мать, ты где пропадаешь? У нас ЧП! Силкин скончался.

— Слава, ты меня разыгрываешь, не может быть! — она тихо охнула и прижала трубку к уху, боясь пропустить хоть одно слово.

— Какое там, — она представила, как Резник безнадежно машет рукой, — какое там! Тут народу из Главка прибыло, тьма, пропасть народу. Проводят служебное расследование, почему он скончался в отделе, а не у себя в квартире. Димона допросили, он уже дал показания, дескать, Силкин был бодрый и здоровый, как лось. Все тебя ищут, а твой телефон отключен. Давай быстрее, больше не могу прикрывать тебя. Силенок маловато.

— Я на Невском, буду в отделе через пять минут. Гони, шеф! — она с силой хлопнула таксиста по плечу, и он весь сжался от удара. — Гони, милый, гони, кажется, я опять попала… Пропади все пропадом!

* * *

— Виктор Дмитриевич, принимай дела. Надо кончать этот бардак! — тучный мужчина в генеральской шинели гневно взмахнул рукой, давая понять окружающим, он не намеревается ждать до бесконечности. Его ждут важные генеральские дела, погода на дворе морозная, и в городе за сутки случилось гораздо больше происшествий, чем предполагалось.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — отчеканил Коваленко, пристукнув каблуками.

— Как только появится ваша дама, срочно ко мне. В приемную! — слово «дама» тучный мужчина произнес нарочито язвительно.

Генерал, с неожиданной для человека с тучной комплекцией резвостью, повернулся и направился к машине, поддерживаемый с обеих сторон многочисленной свитой. Из подъехавшего к отделу милиции такси, пронзительно взвизгнувшему тормозами на всю округу окрест, стремительно выскочила Юмашева и бросилась наперерез свите. Казалось, она бросается прямо под ноги грузному мужчине в генеральской шинели.

— Товарищ генерал! Подождите, — жалобным голосом успела крикнуть она, но ее тут же оттолкнули в сторону.

— Не лезьте под колеса, — надменно прошипел охранник в кожаной куртке. — Не лезьте. Где субординация?

— И не полезу, — вежливо улыбнулась Юмашева и остановилась как вкопанная. — Зачем мне под колеса лезть? Субординация так субординация.

Высокопоставленные машины, завихляв шикарными колесами, умчались по важным генеральским делам, оставив после себя густую полосу синеватой гари. Юмашева помахала рукой вслед умчавшимся машинам и поплелась в отдел, проклиная этот нелепо начавшийся день, ясный и морозный, небывало солнечный, с искрящимся голубым небом и хрустко-скрипучим снегом под ногами. Гюзель Аркадьевна молча прошла мимо Виктора Дмитриевича. Ей не хотелось с ним здороваться, он был свидетелем позорного зрелища, но через секунду обернулась и умильно пропела ангельским голоском: «Доброго здравия, Виктор Дмитриевич. Как дела, здоровье?»

— Нормально, — Коваленко поспешил подать ей руку, чтобы она поднялась на крыльцо: — А как ваше здоровьичко? Настроение? Никак проспали, ваша светлость?

— Настроение? Хуже не бывает. Проспала, вот, — она решила слегка пококетничать с ним, будто признаваться в собственной слабости ей не впервой, а угрызения совести абсолютно не терзали ее душу.

— Начальник управления приказал мне принять отдел. Тебя отстранили от должности, — прошипел Коваленко, злорадно ухмыляясь.

— Он не имеет права, — она наклонилась к уху Коваленко, чтобы он лучше ее расслышал и не пропустил ни одного слова, — никто не имеет права. В министерстве мне дали месяц испытательного срока. И отстранить меня от должности имеет право разве что сам министр. Одним росчерком пера, но, министр. Понимаешь, брат?

Юмашева откровенно издевалась над конкурентом. Она знала, что Коваленко давно мечтал о должности начальника отдела, но в Главке решили назначить Юмашеву. Решение было принято коллегиально, и с тех пор Виктор Дмитриевич возненавидел ее, вредит ей при каждом удобном случае, да и без случая тоже. И на должность продолжает зариться.

— Понимаю, сестра, — в тон ей ответил Виктор Дмитриевич, — понимаю. Только ты сама себе яму выкопала. И продолжаешь ее углублять.

— Когда волк попадает в капкан, знаешь, что он делает? — Юмашева почему-то говорила шепотом, одновременно притягивая коваленковское ухо к губам, будто хотела отгрызть его.

— Что? — прошептал Виктор Дмитриевич в ответ, выдергивая покрасневшее ухо из ее цепких рук. Он сердился на самого себя, но тоже говорил шепотом, и ему казалось, что они кричат надрывным криком.

— Волк отгрызает себе ногу, точнее, лапу, — она выпустила из рук его ухо и поднялась на крыльцо.

— Но он теряет силу, — крикнул Коваленко.

— Да, — вздохнула Юмашева, — он становится одноногим волком. Однолапым. Колченогим. И у него один путь — стать сильным зверем, вожаком и лидером. Такому уже ничего не страшно! Передать от тебя привет генералу? Сейчас поеду к нему на разборки, — она уже открыла дверь и продолжала говорить, стоя спиной к Виктору Дмитриевичу.

— Передавай-передавай, — прошипел Коваленко, вскипая агрессией, и сбежал по ступенькам вниз.

Юмашева вошла в дежурную часть, увидев дежурного за барьером, сказала ему, мягко улыбаясь: «Вась, прости, не знала, что телефон отключен». На ее щеках чуть розовели два маленьких пятнышка. От розовых ли скул, от мягкой ли улыбки, но она выглядела юной и беззащитной. Дежурный оторвал взгляд от журналов и уставился на начальницу, невольно любуясь ее помолодевшим лицом.

— Телефон у меня с прибабахом. Глючит. Увезли труп?

— Увезли. Резник наверху ждет. — Майор отошел от барьера, и, внимательно вглядываясь в лицо Юмашевой, по-свойски спросил: — Где тебя черти носили? Ты же сама напросилась на неприятности.

— Вась, сама не рада, знаю, что заслуживаю самого сурового наказания. Разрешите идти, товарищ дежурный?

— Свободна, — дежурный засмеялся и скрылся за барьером.

«Дежурный на целые сутки потерял начальника отдела. Надо срочно поменять телефон. Да дело не в телефоне. Этой ночью я могла услышать разве что набат или орудийный залп».

— Слава, не ругай меня. Лучше подумаем, как выйти из этой ситуации, — она бросила куртку на стул и присела на край стола.

Резник сидел за столом и барабанил пальцами по стопке журналов. «Резник, мой самый преданный друг. Он никогда не бросит меня в беде. Имеется в виду, настоящей беде», — подумала Юмашева, жалобно глядя в глаза Резнику.

— Из этой ситуации нет выхода. Уже назначено служебное расследование. И пока оно не закончится, ты ничего не можешь сделать. Труп уже увезли. Ты даже не допросила Силкина, пока он был жив, — с упреком выговорил ей Резник.

— Пожалела его, — она тяжело вздохнула, — зато теперь меня никто не пожалеет. Только ты, Резник, меня жалеешь. Один ты у меня и остался на всем белом свете.

— Мать, мне тебя не жалко, совсем не жалко. Ты попала в капкан по собственной глупости. И если ты не выберешься из него, тебе конец.

— Слава! — она протянула к нему руки, будто хотела закрыться от жестоких, но справедливых слов.

— Ты до сих пор ничего не сделала по уголовному делу. Если не прекратишь играть с преступниками в жмурки, то ничего не добьешься и никого не найдешь. Понятно тебе?

— Слава, это слишком жестоко, — простонала она, — ведь я — женщина! Кроме работы у меня есть и другая жизнь.

— Слишком поздно вспомнила, что ты — женщина! Об этом надо было думать двадцать лет назад. Сейчас не время задумываться о проблемах пола. Короче, ты работаешь или ваньку валяешь?

— Работаю! Мы работаем! Вместе! — закричала она, крепко сжав руками край стола.

— Учти, больше никаких послаблений. Ставка больше чем жизнь. Сейчас все живут по принципу — ни шагу назад. Один раз оступишься и все, тебе даже руки не подадут, вываляют в грязи, приклеят ярлык. И ты долго будешь отмываться.

— Но почему? Почему? — простонала Юмашева, склонив голову.

Ей хотелось вдохнуть воздуха. Она задыхалась, но воздуха почему-то не хватало, несмотря на то, что окно в кабинете было распахнуто настежь.

— А почему «почему», черт бы тебя побрал? Ты же всегда здраво размышляла. Ты славилась своей железной логикой. В кого ты превратилась? Что с тобой творится? Куда подевалась «железная несгибаемая леди»? Ты еще заплачь-заплачь от отчаяния. — Резник вышел из-за стола и подошел к Юмашевой. — Еще немного, и ты превратишься в слезливую дамочку, жалеющую всех нищих и побирушек, униженных и обездоленных. Тогда… — он махнул рукой и зашагал по кабинету широкими шагами.

— Что «тогда»? Что? — она сжала губы и кулаки, боясь услышать правду.

— Тогда я первый скажу, что тебе не место в полиции. Можешь идти работать в Красный Крест. Или еще куда-нибудь, к экологам, что ли.

— Резник! — она окликнула его, лишь бы он прекратил нервную ходьбу по кабинету. — Резник, прекрати меня мучить. Ты отлично знаешь, что ты не прав. В полиции не место слезливым дамочкам, согласна с тобой. Но я — не слезливая дамочка. Это, во-первых. Во-вторых, в жизни случаются разные обстоятельства. И давай, наконец, подумаем о деле, если ты еще не передумал со мной дружить.

— Нет, не передумал, — рассмеялся Резник и снова уселся за стол. Он положил ногу на ногу, и внимательно посмотрел на Юмашеву, — говори, что придумала, — потребовал он.

— Ничего не придумала, ничего, — она пересела со стола на стул, вытянув вперед руки, присмотрелась, не трясутся ли руки. Нет, руки у нее, как корабельные мачты, прямые и упругие, пальцы не дрожат, все нервные реакции в полном порядке. — Силкин, наверное, видел киллера. Но мы точно не знаем. Силкин, к сожалению, находится в другом измерении. Может быть, в том измерении ему лучше, чем в этом мире. Бог его знает… Идей у меня никаких нет, кроме одной — работать, работать и работать. И еще мне придется потратить много сил, чтобы отбиться от интриг Коваленко, и издержек служебного расследования по факту смерти Силкина. Плюс ко всему меня будут третировать звонками из министерства. Еще прибавь ко всем этим нервам совещания, заседания, инструктажи, смотры. Короче, времени остается — ноль, полный ноль. Февраль месяц придется вычеркнуть из моей прекрасной жизни. Вот так вот, мой дорогой Славочка!

— У меня тоже своя работа Нужны показатели, по утрам сходки, суточные дежурства по управлению, — пробормотал Резник, покачивая ногой. Он побарабанил пальцами по пустой поверхности стола, выстукивая какой-то военный марш. Немного помолчав, сказал, ухмыляясь. — Несмотря ни на что, мы не должны допустить, чтобы Коваленко нас одолел. Так?

— Лучше уж отправиться в другое измерение, чтобы допросить Силкина, — кивнула Юмашева, соглашаясь с ним, — что будем делать?

— Есть очевидец. Я случайно на него наткнулся. Заметь, случайно, — он потряс перед ее носом указательным пальцем.