Начальник райотдела

— Ко мне мужик один приходил. Интересовался, не видел ли я случайно, как какого-то банкира замочили. Я сказал ему, что не видел, — сказал Леня, разглядывая потолок, выкрашенный темно-синей краской.

— Из ментовки? Мужик этот, что приходил к тебе, из ментовки? — спросил Димон.

— Не-а, непонятный мужик какой-то, — ответил Леня, описывая пальцами невидимый круг.

— А ты видел? Ну, как банкира замочили? — Димон спустил ноги со стены, и принялся шарить пальцами по полу, пытаясь найти подходящий окурок.

Он разглядывал в темноте сгоревшие дотла фильтры, чертыхался и снова шарил руками по грязному полу.

— Видел, я как раз проснулся и услышал выстрел. Бросился к окну, а из подъезда мужик выскочил и побежал, он был в черной шапочке и кожаной куртке.

— Ну, сейчас таких много, в кожаных куртках и черных шапочках, каждый второй. Это что, особые приметы? — Димон нашел-таки окурок, прикурил и затянулся, втянув щеки, расправившись с сигаретой в одну жадную затяжку.

— А я его опознать смогу, даже ночью узнаю, хоть в шапке, хоть без шапки, — равнодушным голосом сказал Леня и неожиданно засопел.

— Эй, ты чего, уснул, что ли? — крикнул Димон. — Леха, ты ничего не говори ментам, ну, про банкира, про выстрел. Слышишь меня?

— Слышу-слышу, — завозился на лавке Леня, — не-е-а, ничего не скажу. Только солому на себя возьму, пусть меня скорей в «Кресты» отправят, я там хоть отдохну, а то совсем исхудал.

— Ширнуться хочешь, — предложил Димон, — у меня в носке шприц, менты ничего не заметили. Пока шмонали, я притырил. Две дозы.

— Давай, все равно отберут, — вяло зевнул Силкин, — быстрее давай.

Димон привстал с лавки, вытащил из-под брючины маленький шприц и подошел к Лене, они вдвоем долго искали вену, елозя руками по одутловатой коже Силкина.

— Отек у тебя от опиухи, вот, нашел, кажется, — сказал Димон и прижал шприц к Лениному телу. Силкин тихо охнул, зажмурился и опрокинулся на лавку, прижимая исколотую ногу к груди. И тут же глухо застучал металлический засов, в дверь «обезьянника» уже заглядывал дежурный.

— Силкин? Слышишь, Силкин? На выход! — крикнул дежурный, открывший, наконец-то, тугой засов «аквариума». — Здесь нельзя курить. Не положено! Иванов! — крикнул сержант кому-то в глубь дежурной части. — Иванов! Досмотри задержанных, как следует, никаких спичек и зажигалок, сигарет и папирос. Тут накурено, как в притоне. Силкин! На выход!

— Да иду я, иду, — с тяжелым вздохом тихо сказал Силкин, — не кричите вы так, товарищ сержант.

Димон незаметно швырнул пустой шприц в угол камеры.

— Какой я тебе товарищ? Ты меня еще братом назови, — рассердился сержант.

— «Человек человеку друг, товарищ и брат!» — процитировал Леня первую строчку из морального кодекса строителя коммунизма.

— «Друг», «товарищ», «брат»… это в прошлом, сейчас все господа. А ты конкретно теперь — гражданин Российской Федерации, — сержант возился с засовом, никак не желающим закрываться.

— Есть, тов… извините, гражданин сержант. — Силкин неловко переминался с ноги на ногу. — Мне бы в туалет.

— Будет сейчас тебе и туалет, и параша, и ванна-джакузи на десерт. Иди-иди, «товарищ-господин», — сержант подтолкнул Силкина к выходу.

* * *

— Слава, займись задержанными. А я с Силкиным сама переговорю, — Юмашева поставила поднос с чашками на тумбочку и присела на краешек стола.

— Надо по уголовному делу всех допросить, понятых, задержанных, эксперта вызвать. — Резник посмотрел на часы.

— Ты быстро управишься, Слава. А Силкина лично допрошу. Разумеется, по поручению следователя. Следователь в отделе?

— Виктор Дмитриевич обещал, что организует следователя. Но, сама знаешь, как на него надеяться… — Резник помахал руками, изображая карусель.

— Вот-вот, ветряная мельница, наш Виктор Дмитриевич. Но он наш брат, коллега, мы должны его терпеть и сносить его выходки. Найди следователя и позвони мне, а то мы к утру не управимся. Идет?

— Есть, товарищ начальник! — Резник шутливо прищелкнул пятками ботинок, от глухого удара тяжелых башмаков Гюзель Аркадьевна поморщилась.

«Нервы совсем расшатались. Надо бы отдохнуть немного. А-а, ладно, на том свете отдохну», — подумала она, глядя, как в дверях столкнулись Резник и дежурный с Силкиным. Резник отступил в сторону, и Силкин вошел в кабинет, внося с собой запах немытого тела, сальных волос и грязной одежды. Юмашева прижала руку к левой стороне груди, будто хотела остановить неровный стук бьющегося сердца. «Господи, мне придется с ним провести три часа, не меньше. Приступ аллергии обеспечен». Резник ухмыльнулся и вышел, дескать, сыщицкая работа не для тонких дамочек с обостренным обонянием.

— Силкин, — беспомощно сказала Юмашева, прижимая салфетку к носу, — Силкин, меня сейчас вырвет. Оставь его, Петров. Иди вниз, сегодня у вас Резник за главного.

— Мне бы в туалет, — сказал Силкин, как только за дежурным закрылась дверь.

— Что ж ты раньше молчал? Дежурный ушел, думаешь, я тебя в туалет поведу? — удивленно подняла брови Юмашева.

— Мне все равно, — Силкин скривил губы в ироническую улыбку, — а Петрову я говорил про туалет.

— Ладно, придется тебя сопроводить, ты же не сбежишь от меня? — она вышла из-за стола и подошла к Силкину.

— Зачем? Я сам хотел сдаться. И солому хотел сдать, — Леня лукаво улыбнулся, и Гюзель Аркадьевна засмеялась, глядя на его улыбку.

— Ты, как Дед Мороз, в полицию только с подарками ходишь. Пошли в туалет, прямо по коридору, и никуда не сворачивай. Шаг вправо или влево, расстрел на месте, — пошутила она, сопровождая Силкина.

— Я бы и один сходил, патроны целее будут. — Леня обернулся и чуть не упал, споткнувшись о ковровую дорожку.

— Осторожно, только без травм и повреждений, смотри под ноги. Исхудал весь, опаршивел, как дворняга бесхозная. В «Крестах» тебя хоть отмоют, почистят, покормят, — рассуждала она, глядя, как Силкин приволакивает ноги в тяжелых башмаках, — а то у тебя башмаки перевешивают тело. Вот тебе туалет, писай спокойно, а я буду стоять рядом, ничего-ничего, я целый полковник, имею право стоять рядом, когда задержанный отправляет естественные надобности.

Она ничего не чувствовала. Старалась ни о чем не думать. Посторонние мысли гарантировали растрату душевной энергии, которую нужно сберечь для разговора с задержанным. Юмашева отвернулась от Лени, краем глаза наблюдая за его действиями. «Если сейчас вспомню о том, что я — женщина, то умру от разрыва сердца. Прямо здесь, на грязном полу туалета. Интересно, а как люди умирают от разрыва сердца? Ведь сердце не может разорвать грудную клетку. Значит, рвется один-единственный микроскопический сосудик, а человеку кажется, что разрывается его грудь, и сердце, этот непрерывно бьющийся автомат, вылетает наружу, не выдержавший нечеловеческой нагрузки. А что нечеловеческого в том, что я смотрю краем глаза на Силкина в момент отправления им физиологических потребностей? Обычная работа, рутинная и монотонная. Сейчас он справится со своей нуждой, и я буду его допрашивать, задавать вопросы, простые и каверзные, и на все мои вопросы Силкин должен ответить. Успокойся, Гюзель Аркадьевна, прежде всего ты — полковник, а потом уже женщина», — мысленно обратилась к себе Юмашева и вслух спросила:

— Силкин, ты что? Целый год в туалет не ходил?

— Нет, это у меня мочевой пузырь застужен, — сказал Леня и вышел из-за перегородки.

— Не повезло тебе, наверное, почки больные, это все от наркотиков, — посетовала Юмашева и скомандовала, — прямо по коридору и направо. В ту же дверь.

В кабинете она заново вскипятила чайник, заварила чай и поставила чашку перед Леней.

— Пей чай, Леня, пока горячий. Могу коньяка накапать. Или не надо? Тогда расскажи о себе. Только коротко, где родился, где учился, как дошел до такой жизни. Я послушаю и подумаю, что с тобой делать.

«Все, как обычно, избалованный мальчик, единственный сын у обеспеченных родителей, — думала она, слушая сбивчивый рассказ Силкина, — они прокладывали ему рельсы, а он не захотел топать по готовым шпалам, увлекся иной стезей, покатился по другой дорожке, той, на которой полно опасностей и приключений, как ему сначала казалось. Затем пришла расплата. За приключения пришлось заплатить слишком высокую цену. И тогда родители испугались, купили ему комнату в коммунальной квартире и забыли о том, что у них имеется единственный сын. Отреклись, так сказать».

— Ты вообще не встречаешься с родителями? — спросила она, перебивая Ленин рассказ.

— Вообще, — честно признался он. — Они не хотят меня видеть.

— Воровал? Стащил что-нибудь из дома? — она представила, как родной сын тайно выносит вещи из семьи.

— Воровал-воровал. В последний раз стащил все семейные драгоценности; бабушкин перстень, золотое колье, старинные монеты, и все продал за бесценок на Мальцевском рынке. Вот они и отлучили меня от дома, — охотно делился своими похождениями Силкин, было заметно, что он изо всех сил старается выглядеть в глазах Юмашевой здоровым и бодрым парнем.

— Давно живешь в пятнадцатой?

— Полгода. Надоело, — Леня мотнул головой, крепко зажмурился, поморщился и продолжил: — Ходят все, кому не лень. Девки какие-то незнакомые, мужики. Я их никого не знаю. Димона давно знаю.

— И я Димона давно знаю. Он трижды судимый за наркотики, — сказала Юмашева. — Он же старше тебя, это он тебя на иглу посадил?

— Он. — Леня опять мотнул головой. — Но я не в обиде на него, сам хотел попробовать.

— С тобой все понятно, вдоволь напробовался, досыта, наверное, уже тошнит. Почки вот испоганил. Димон тоже свое получит. Ты мне вот что скажи, ты ничего не слышал про убийство в соседнем доме, ну, в седьмом, как раз напротив твоего. Там генерального директора убили. Может, что видел или слышал?

— Нет, ничего не слышал, никого не видел, — затряс головой Силкин. — Солома моя, честно признаюсь, сам хотел ментам сдать. А про убийство ничего не знаю. Не видел и не слышал.

— И выстрел не слышал? — Юмашева покусала губы, незаметно для себя раздражаясь. — Или не хочешь мне говорить?

— Не слышал, ничего не слышал. Никаких выстрелов. — Силкин закрыл лицо руками.

— Не закрывайся от меня, Силкин. Лучше скажи, кто-нибудь приходил к тебе? Спрашивал что-нибудь про это дело? Посмотри мне в глаза!

Она подошла к нему и приподняла лицо. Ее сердце сжалось, на нее взглянули измученные нечеловеческим страданием больные глаза, точнее, глаза затравленного животного, ждущие быстрой смерти, жаждущие скорого конца. «Господи, как он измучился в этом притоне, — ужаснулась она, разглядывая воспаленные веки, расширенные зрачки, сквозь которые проглядывала истерзанная душа. — Надо ему дать отдохнуть, пусть выспится, поест, а завтра-послезавтра поговорим, лучше выберу время и съезжу к нему в “Кресты”. Зачем человека мучить, он и так доведен до состояния невменяемости, вот откуда его шутки и приколы, все они от безысходности, человек в таком состоянии выть должен, а он шутит, как перед смертью. Силкин свою смерть чувствует, слышит ее запах, вот почему от него исходит такое амбре. Это от него смертью пахнет».

— Ладно, Леня, не мучайся так. Завтра поговорим. Подпиши вот здесь и здесь. Солома твоя? Откуда у тебя может быть солома? У тебя на кусок хлеба денег нет. Это Димон принес? Ладно, не хочешь говорить, не надо, но учти, Димона мы тоже задержим. Давай, я тебя отведу вниз, скажу, чтобы покормили тебя, как следует, дали аж двойную порцию макарон и хлеба. И помыться бы тебе надо, Леня.

Юмашева злилась на себя: «Почему я не вырвала признание у Силкина? Пожалела. Откуда эта жалость? И зачем только женщин в органы на работу принимают? В полиции должны работать одни мужчины. Чтобы без жалости, без сантиментов, если нужно получить признание любой ценой, значит, оно должно быть получено. Разве можно жалеть преступника, вора, убийцу. Его вон собственные родители не жалеют?» Она посмотрела на Силкина, идущего впереди нее, ссутулившегося, в обвисшем свитере, в джинсах, пузырями свисавшими с колен, и сердце ее сжалось: «Нет, все правильно сделала. Лучше поговорю с ним завтра. Надо уважать человеческое достоинство. Тогда человек может измениться сам и изменить свою судьбу. Хотя вряд ли Силкин изменится. И судьба его не изменится», — перебила она сама себя и крикнула дежурному, сидевшему за барьером:

— Василий, покормите этого господина, вымойте его, причешите и пусть отоспится спокойно. Если ломка начнется, вызовите врача.

— Мать, ты закончила? — спросил откуда-то сбоку Резник, она не заметила его.

— А-а, Слава! Нет, не закончила, отложила разговор до утра, а ты?

— Уже все закончил, тебя ждал. Давай сюда протокол допроса. Димона тоже «приземлим»?

— Обязательно. Димона «приземлим» обязательно. По нему давно тюрьма плачет. И не одна. Все тюрьмы Российской Федерации рыдают.

Юмашева протянула протокол допроса и спросила:

— Слава, можно мне немного поспать? В кабинете.

— Гюзель Аркадьевна, конечно, отдохни, ты похожа на выжатый лимон, вся синяя и тусклая. А ты всегда должна быть яркая и блестящая, как рождественская елка. Иди, отдохни немного, в десять утра начнем новую операцию.

— В одиннадцать. В десять ко мне Карпова придет. Ты тоже отдохни. Слава, передай все материалы следователю и отдохни до утра.

* * *

— Вась, там наркомана ломает, сначала весь побелел, потом посинел, дергается, изо рта пена идет, не остановить, — взъерошенный сержант нетерпеливо дергал дежурного за рукав, поднимая с высокого стула. Дежурный бережно отцепил руку и уселся на стуле поудобнее.

— Петров, не гоношись. Вызови «скорую», пусть врачи приведут его в чувство.

— Я уже вызвал.

— Вот и молодец. Положи ему под голову что-нибудь, сделай искусственное дыхание, что ли, до приезда «скорой». Если врачи разрешат, оформи его в «Кресты».

— Юмашева сказала, чтобы оставили в отделе до утра. — Петров нырнул за перегородку барьера, отделявшего дежурную часть от комнаты для задержанных.

— Сказала-сказала, — пробормотал дежурный, — если он «коньки отбросит», отвечать мне придется. Оформляй его в изолятор. От греха подальше.

— Есть, товарищ майор.

Петров высматривал «скорую», стоя с сигаретой на крыльце. Возиться с наркоманом не хотелось, заблеванный пол он тщательно вымыл, положив бездыханного Силкина на байковое одеяло. Потрогал холодную закостеневшую руку, почувствовав сквозь сухую шелестящую кожу неуловимый толчок, успокоился, живучий наркоша оказался, подумал Петров и успокоился. Он уже выкурил три сигареты, когда подъехал юркий фургончик «скорой помощи». Молодой врач, похожий на сурового мужественного доктора из сериала, сопровождаемый миловидной медицинской сестрой в белом коротком халатике и с чемоданчиком в руках, стремительно поднялся на крыльцо.

— Где больной? — сухо поинтересовался доктор.

— В камере для административно задержанных, идемте. — Петров распахнул дверь и пропустил мужественного доктора вперед, когда медсестра шагнула вслед за ним, Петров опередил ее и проскочил, хлопнув дверью.

— Сержант! — укоризненно сказал доктор и открыл дверь, пропуская медсестру.

— Виноват, — ухмыльнулся Петров и прошел в «обезьянник».

На полу валялся Силкин, он сполз с байкового одеяла, одну руку он затолкал в рот, прикусив ее, отчего рука распухла и посинела. Петров склонился над ним и попробовал вытащить руку из перекосившегося рта, но зубы Силкина плотно сомкнулись вокруг закостеневшей кожи и не отпускали свою добычу.

— Сам себя жрет, — проворчал Петров, оборачиваясь к мужественному доктору.

— А где больной? — брезгливо поджав уголки губ, спросил Петрова доктор.

— Вот он, — Петров поднялся с колен, отряхивая форменные брюки. — Это и есть больной.

— Я вижу труп, а больного не вижу. Танечка, приготовьте бумаги, — обратился он к медсестре, — ваш больной уже не больной, он давно труп.

Врач опустился перед Силкиным на колени, осмотрел его, пощупал поочередно шею, лоб, закушенную руку; отдернув свитер, осмотрел втянутый живот, грудь, пощелкал пальцами по выпуклым ребрам и поднялся, оглядываясь по сторонам.

— Где у вас стол? Стул?

— В дежурной части и стол, и стул имеется. — Петров рванул за барьер. — Василий, Силкин скончался.

— Ой-е-е-е, — взмолился дежурный, вздымая руки, будто хотел взлететь к потолку.

— Надо Юмашевой сказать, это же чрезвычайное происшествие. ЧП городского масштаба, задержанный скончался в дежурной части.

— Только что уехала твоя Юмашева, а куда уехала, не доложила. Сказала, к десяти утра будет. Звони ей на мобильный! — рявкнул дежурный, и Петров бросился к телефону. — Да не трясись ты, в первый раз, что ли, видишь труп?

— В первый, — признался Петров, побелевшими пальцами набирая номер, пальцы непослушно соскальзывали с диска, и сержант набирал цифры заново, — Юмашева, кажется, мобильник отключила.

— Сказала, что будет на телефоне, не может такого быть, звони еще.

— Телефон отключен, я уже звонил. Что будем делать? — Петров положил трубку на рычаг.

— Зови врачей, будем оформлять труп. Что еще делать? Не мы же его «замочили». Сам коньки отбросил, наркоша хренов, — проворчал дежурный, освобождая место на столе. Дрожащими руками он сложил ровной стопкой протоколы и журналы, отодвинул к окошечку телефонный аппарат. — Зови врачей, — повторил он, и Петров махнул рукой в окошечко, приглашая сурового доктора за стол.

— Передозировка. Удушье, — сухо констатировал доктор, написав несколько строчек на чистом листе бумаги, затем он протащил его по столу, предлагая прочитать дежурному. — Надо было оказать первую медицинскую помощь.