Начальник райотдела

— «А фамилия моя слишком известная», — Леня неожиданно заговорил словами героя популярного фильма.

«Господи, до какого состояния может опуститься человек. На него смотреть противно. А мне предстоит всю ночь разговаривать с ним на душещипательные темы. Шутить. Выискивать в нем скрытое человеческое начало…» — Гюзель почувствовала ноющую боль в груди.

— Ладно, в отделе поговорим, — она махнула рукой, приглашая всю компанию к выходу.

«Лишь бы продержаться до приезда Резника, — подумала она, удерживая одной рукой пакет, второй держась за левую сторону груди, откуда рвалось наружу неровно бьющееся сердце, — все-таки восемь человек на двух оперативников. Как всегда, я попала. Опять какая-то неправильная арифметика судьбы. Судьба жестоко обходится со мной, она никогда не щадила меня. Вот и сейчас устроила очередную западню. И мне придется найти выход. Полковник Юмашева обязательно должна найти выход из любой ловушки».

* * *

На полке сауны лежал Фима Лесин, его спину и шею заботливо растирал ладонями Виктор Дмитриевич. Он нежно массировал рыхлое тело, изредка выдавливая из тюбика ореховое масло.

— Какой аромат, Ефим Викторович! — воскликнул Коваленко, втирая душистое масло в распаренную кожу Лесина.

— Где ты достал это масло? Я и не слышал о таком, — невнятно пробурчал Лесин-младший.

— Продается в магазине «Пчеловодство». И цена подходящая, не запредельная, и запах, как в кедровом лесу. Эх, хорошо-то как! — Виктор Дмитриевич зажмурился от удовольствия и потянулся. Тюбик с маслом выпал из его руки прямо на спину Лесина.

Фима дернулся и сказал недовольным голосом: «Ты осторожно, спину мне не повреди».

— Ефим Викторович, извини, забылся на секунду, зажмурился от удовольствия, — Коваленко с новой силой принялся растирать спину Лесина.

— Котяра… Кстати, а где твоя мадам? В Москве? — спросил Ефим. Он уткнулся лицом в сжатые кулаки, изредка вздрагивая всем телом от заботливых растираний.

— Из Москвы мадам вернулась. Сегодня рейд проводит. — Виктор Дмитриевич неожиданно заговорил свистящим шепотом.

— Какой рейд? В Москве грозились ее под зад коленом турнуть. Какой еще рейд? — Ефим резко перевернулся и сел, обернувшись махровым полотенцем ярко-желтого цвета с зелеными пальмами.

— Не турнули, как видишь. Кто-то в министерстве разрешил ей месяц погулять. В общем, дали ей месяц на исправление оперативной обстановки на территории отдела. — Виктор Дмитриевич тоже сел, обмотавшись полотенцем зеленого цвета с оранжевыми обезьянами. Из-за тусклого освещения лица мужчин выглядели сизо-багровыми, болезненными, оплывшими.

— Надо свет включить, ни черта не видно, — чертыхнулся Лесин, — а кто ей разрешил рейд проводить?

— Никто, ты же знаешь, ей закон не писан. Захотела — рейд провела. В голову дурная кровь стукнула — по адресам поехала… — Виктор Дмитриевич опустил голову. — Ее поддерживает один хмырь из Главка. Без него, без этого хмыря, Юмашева — ноль!

— Что за «хмырь»? Кто такой? Почему не знаю? — Лесин приподнялся и поковырял углубление в низком потолке сауны, под его пальцами что-то тихо щелкнуло, дзенькнуло, и неожиданно зажглась крохотная лампочка. — О-о, свету прибавилось, а то мы с тобой, как в морге или в вытрезвителе. Оба фиолетового цвета.

— Резник. Слава Резник, симпатичный парень, Юмашевой такие нравятся, она с ним готова в огонь и воду пойти, — словно посетовал на судьбу Коваленко.

— Знаю Резника. Он недавно на совещании выступал. Перспективный парень, — задумчиво пробормотал Лесин.

— Вот-вот, она за его спиной и вершит свои дела. Рейды там всякие проводит, розыскные мероприятия, оперативные комбинации. Резник ее прикрывает. Спускает сверху служебные задания, якобы рейд необходимо провести в соответствии с общим планом стабилизации оперативной обстановки в целом по городу. — Коваленко откровенно стучал и наслаждался наступившей возможностью воздать должное своей обидчице.

— Может, Резник ее, того… ну, сам знаешь, — Лесин замычал, подбирая нужное слово.

— Может-может, все может, с нее станется. — Коваленко оглянулся, будто Юмашева могла подслушать тайные переговоры.

— Так и надо ее на этом подставить. Ее же подставить надо! — Лесин засмеялся, довольный собой и своей находчивостью.

— Подставить легко, слишком многим она наступила на мозоль. Насолила всем, кому могла. Подставить ее легко. — Виктор Дмитриевич склонил голову и замолчал.

— Так и подставь, если это легко сделать, а я тебя подстрахую, — легонько подтолкнул его Лесин.

— Выкрутится! Вот увидишь, она ведь как змея. Шкуру обновит, сдерет старую, и снова, как только что на свет появилась. Она не простит подставы, до самой смерти не простит, — угрюмо сказал Коваленко.

— А ты бабы испугался. Смотри, в штаны не наделай. Надо сделать так, чтобы она никогда не узнала, кто, как и где ее подставил. Вот и весь вопрос. Понял? — Лесин снова улегся на полок и уткнулся лицом в ладони.

— Понять-то я понял, но как это сделать? Так, чтобы она никогда не узнала, кто, как и где ее подставил. Ты, Ефим Викторович, знаком с ней? Встречал ее где-нибудь? — Виктор Дмитриевич положил ладонь на разгоряченную спину Лесина. Ему больше не хотелось массировать рыхлое тело приятеля.

— Знать ее не знаю. И знать не хочу. Не придавай так много значения женщинам, Витюша, прошу тебя. Юмашева не стоит того, чтобы мы говорили о ней в бане. Кстати, а как ты избежал рейда? Почему она тебя не взяла с собой? Не доверяет?

— Доверяет, — успокоил Лесина Виктор Дмитриевич. — Я сбежал, взял вот и сбежал.

— А вот это плохо. Давай-ка собирайся и поезжай в отдел, скажешь ей, что привез стажеров из Главка, а стажеров я тебе помог организовать. Сделаешь? — Лесин резко поднялся и открыл дверь сауны. Яркий свет ворвался в полумрак горячей парной и ослепил его на мгновение. Лесин зажмурился и споткнулся о порог. Он поднял ногу, разглядывая большой палец, и не найдя на нем никаких повреждений, широко распахнул дверь.

— Сделаю, Ефим Викторович, сделаю. А зачем это надо? — Коваленко с сожалением посмотрел на стены сауны, ему явно не хотелось уходить из уютной парной в январскую изморось.

— Врага надо изучать. Тогда его можно легко победить. Как два пальца… — заржал Лесин и закрыл за собой дверь. Коваленко обернулся полотенцем и присел на полок, обдумывая Фимины слова.

* * *

«Ничего я не “попала”, а пятнадцатая квартира не похожа на ловушку судьбы. Наоборот, это моя удача. Во-первых, нас не двое, нас четверо — Юмашева и “макаров”, Жигалов и “макаров”. Если учесть убойную силу двух пистолетов, уже не четверо, нас получается ровно восемь — восемь против восьми, — Юмашева уже считала секунды, когда услышала стук в дверь. — Это Резник, наконец-то! Мы спасены, а то я в арифметике совсем запуталась».

— А где Коваленко, Слава? — она бросилась к двери, расталкивая задержанных.

— Он в отделе, ждет, когда мы приедем. Ты же его знаешь, — Резник прищурил глаза, привыкая к сумеречному свету.

В прихожей светила тусклая лампочка, свисавшая с потолка на узловатом проводе. Четверо мужчин с вытянутыми руками стояли в шеренгу. В комнате слышались приглушенные голоса.

— Мать, ты меня напугала. Я думал, ты в бойню попала, а у тебя тут полный порядок. Все строем стоят, в одну шеренгу. Пакет где?

— В бойню не попала, а пакет, вот он — пакет, — она приподняла локоть, показывая пакет с маковой соломкой, — надо бы понятых позвать.

— А я уже позвал, проходите сюда, — Резник открыл входную дверь и пропустил в квартиру сморщенного старичка из соседней квартиры и бойкую блондинку с любопытными живыми глазами, весьма пышную даму явно выше сороковой отметки, — проходите, господа, будете понятыми.

Юмашева незаметно скользнула в комнату, положила пакет с соломкой на тумбочку, и встала, широко расставив ноги, прикрыв все подходы к заветной добыче. «Надо чтобы пакет лежал на привычном месте, а то эти гады не преминут заявить, что солому подбросили оперативники, а здесь целых два килограмма ядреного наркотика». Она внимательно присмотрелась к девушкам, уже одетым и тихо воркующим у окна, к парням, «золотарю» Лене и второму, лохматому, обросшему почти до груди немытыми слипшимися волосами.

«Кажется, что они все какие-то жирные, потные, грязные. Не мылись, наверное, недели три-четыре. С кем же из них можно поговорить, чтобы сразу попасть в “яблочко”?» — Юмашева умела отбирать самый лучший «товар с первого взгляда». Угадать мелодию и выиграть лотерею, получить приз, шанс, ухватить удачу за хвост — в последние годы стало повсеместно модным. Юмашева всегда умела это делать, но свой «приз» она выбирала исключительно среди криминогенного контингента. Нужно было угадать именно того человека, который лично видел, как стреляли в Кучинского. И не только видел, но и запомнил приметы, детали, номера… Окна пятнадцатой «нехорошей» квартиры смотрели прямо на дом, где был убит Сергей Петрович. Отсюда панорамно просматривался двор, подъезд, в который ежедневно входил и выходил потерпевший вплоть до того дня, когда его расстреляли почти на глазах всего просыпающегося дома. «В уголовном деле нет ни одного очевидца. Наверное, кому-то было выгодно, чтобы свидетели забыли о происшествии, чтобы из человеческой памяти стерлись мельчайшие детали зловещего утра. Кто-то позаботился о том, чтобы уголовное дело было предано забвению. И этот “кто-то” имеет причастность к убийству. Моя задача установить его личность», — думала Юмашева, зорко охраняя тумбочку с пакетом. Она посторонилась, чтобы пропустить Резника и старичка с пышной блондинкой. Слава потряс пакетом перед носом понятых, открыл пакет, достал щепотку мелкоизрубленных стеблей мака, понюхал, растер пальцами, чихнул, будто нанюхался табачного листа и лишь после этого принялся составлять протокол.

«Резник — прирожденный артист. Сначала расположил к себе понятых, разговорился с ними. Люди при таком раскладе не нервничают, не торопятся, не раздражаются, не смотрят на часы, — Юмашева поджала губы, — умеет парень работать, ничего тут не скажешь. Отлично умеет». Она не ощущала в себе гложущего чувства зависти к артистическим способностям Резника. Вообще такой работой можно лишь любоваться. Боковым зрением она всматривалась в задержанных, угрюмо наблюдавших за пакетом с вожделенной соломкой. «Здесь “ширева” на три месяца. Если этот пакет продать оптом на “черном рынке”, за него можно получить тысяч двести “зеленых”, если не больше. С кого все-таки начать? Маковая соломка пойдет в показатели по отделу. Но это не главное, главное — найти очевидца преступления! Начну с Лени, “золотаря”. Леня — приколист, или хочет таковым казаться. Любит пошутить. А это означает, его мозги еще не размякли от “опиухи” и прочей другой гадости, так излюбленной бесстрашными российскими наркоманами. Интересно бы проверить, ошибусь или нет? Попаду в “яблочко” с первого раза, или все-таки промахнусь? Мне нужно проверить свои способности, чтобы убедиться, есть еще порох в пороховницах».

— Гюзель Аркадьевна, мы закончили. Идем? — Резник нетерпеливо дернул ее за рукав куртки.

— Идемте, Слава. Машины пришли? — Юмашева тряхнула головой, вышла в прихожую и прошла к двери, широким театральным жестом пригласив всех присутствующих на выход. Сначала вышли четверо грузных мужчин с отрешенными лицами и вытянутыми вперед руками, затем выпорхнули две девушки в коротких курточках и сапожках на высоких каблучках, прошествовал высокий лохматый парень, Леня шел последним. Он чему-то улыбался, будто радовался, что, наконец-то, избавился от чего-то дурного и надоевшего. «Нет, я не ошиблась, надо начинать с Лени», — подумала Гюзель Аркадьевна, провожая взглядом веселого «золотаря».

— По машинам! — крикнула Юмашева, наблюдая, как рассаживают по патрульным машинам задержанных. Быстрый досмотр, ничего взрывоопасного, легковоспламеняющегося.

Однажды Юмашевой пришлось наблюдать, как догорала патрульная машина с задержанным бомжом. В новогодний вечер по территории района патрулировала дежурная машина. Водитель и сержант, только что перешедший в службу участковых уполномоченных, по рации получили от дежурного несколько адресов с пьяными скандалами и поехали разбираться. В одной квартире им пришлось нейтрализовать пьяного бомжа, забредшего к бывшей жене, чтобы скоротать новогодний вечер. При транспортировке патруль не досмотрел его, оставив в карманах бензиновую зажигалку. В тесной кабине патрульной машины бомж решил покурить и чиркнул зажигалкой, от неловкого движения искра попала на облитую бензином болоневую куртку, куртка мгновенно вспыхнула, бомж тут же вспыхнул, как факел. Водитель и патрульный в это время находились в очередной квартире по радиовызову «02», разбираясь в тонкостях очередного семейного скандала. Таких семейных скандалов случается много в преддверии Нового года в мегаполисе под названием Санкт-Петербург. Когда они успокоили дерущихся домочадцев и вышли на улицу, машина уже догорала. Возле ее останков толпились сотрудники Главка, прокуратуры, пожарные, любопытные прохожие с собаками и без (время было позднее, новогоднее). Машина ярко горела, как свечка. Юмашева стояла неподалеку, наблюдая, как безуспешно заливают пожарные зловещий факел, но густая пена сползала с него, как стекает вода с крутого обрыва. С тех пор она лично контролировала каждую патрульную машину, чтобы не допустить очередного пожара. «Преступная халатность» — таким определением обозначила прокуратура злополучный новогодний факел. Патрульная машина загорелась в новогоднюю ночь. Ровно в двенадцать часов ночи. Когда Юмашева подъезжала к месту происшествия, она взглянула на часы, в приемнике мерно отбивали удары кремлевские куранты. Она пристально наблюдала за каждым движением сотрудников, одновременно понимая, что факелы горят лишь однажды. И дважды бомба не взрывается.

На крыльце отдела ее встретил Виктор Дмитриевич: «А я вас заждался», — он широко развел руки в стороны, будто хотел ее обнять. Юмашева, стиснув зубы, медленно обошла Коваленко, как обходят случайное препятствие на пути.

— Кабинеты готовы, — лебезил он, угодливо открывая перед ней дверь, — вас стажеры ждут.

— М-м, — промычала Гюзель Аркадьевна, она точно знала, если заговорит, то сорвется на крик, мат, нецензурную брань, непротокольную форму беседы, — м-м-м.

— Зубы болят? — склонился над ней Виктор Дмитриевич.

Юмашева, сведя скулы до зубовного скрежета, прикрыв глаза, шагнула за порог, мысленно давая себе слово, что сдержится, не сорвется, не допустит ошибки. Она знала, что Виктор Дмитриевич ждет от нее неверного шага.

— Зубы болят, я спрашиваю? — крикнул ей в спину Коваленко, вконец разозлившийся от ее молчания.

— Все в порядке, спасибо за заботу, — ответила Юмашева, вкладывая в простые слова как можно больше вежливости и приторности, будто некая интеллигентная дамочка из светского общества забрела в отдел по нелепой случайности.

Коваленко молчал ей в спину. Его молчание привело Юмашеву в состояние эйфории: «Все-таки в этом жестоком поединке победила я, оказалась сильнее обстоятельств и мужского неудовлетворенного самолюбия. Вот сейчас можно строго спросить с Коваленко за разгильдяйство. К примеру, почему он не принял участия в рейде?»

— Я был в Главке, — первым заговорил Коваленко. Он резко бросал слова, стараясь задеть ее, всем своим видом намекая на будущие неприятности, угрожавшие ей в случае неповиновения. — Мы вместе с Лесиным, с Фимой Лесиным — главным инспектором, обсуждали проблемы отдела.

— Вдоволь наговорились? — поднимая кверху краешки губ, спросила Юмашева, повернувшись на каблуках. Она чувствовала в себе силы, пришедшие к ней после внутренней борьбы: «Главное, победить себя, заставить гордыню жить по правилам. Если ты этого добился, значит, ты — победитель в этой жизни», — думала она, глядя, как гнев изнутри изводит Виктора Дмитриевича. В нем кипела ярость, переливавшаяся через край в виде злобно блестящих маленьких глазок, крупной складки возле носа, искорежившей пухлое лицо Коваленко. — Все проблемы обсудили? Ничего не оставили на завтра?

Виктор Дмитриевич смотрел на нее ненавидящим взглядом. Вместе с желваками у него вдруг заходили уши вперед-назад, он молча повернулся и выскочил за дверь.

«Вот и хорошо. Поговорили. Проверили, кто крут, а кто не крут», — засмеялась Юмашева, проходя в дежурную часть.

— Вася, — продолжая источать приторность в голосе, обратилась она к дежурному по отделу, — готовь «обезьянник». Мы с Резником задержанных привезли. Все должны сидеть отдельно. Хозяина квартиры оформишь и сразу ко мне в кабинет. Его Леней зовут. Он самый грязный из задержанных. — Юмашева направилась к лестнице.

— Гюзель Аркадьевна, к вам опять эта бабка приходила, — сказал дежурный, выходя из-за барьера.

— Какая еще бабка? Кто такая? Много их ходит, — Юмашева задержалась у двери, взявшись за притолоку.

— Карпова Анна Семеновна. Она уже третий день пороги обивает. Все вас спрашивает, — дежурный виновато улыбнулся. — Мне ничего не рассказывает, только вас требует.

— Я же просила Коваленко разобраться. Хорошо, завтра пусть приходит в десять утра. Позвони ей, предупреди заранее.

— А как же рейд? Вы же до утра будете в отделе, — крикнул ей дежурный.

Юмашева уже поднималась по лестнице, и ей пришлось тоже прокричать ему в ответ.

— Не поеду домой. В отделе жить буду.

В кабинете было прохладно. Она прошла к окну и закрыла форточку. Выглянув в окно, некоторое время наблюдала, как выводят из патрульных машин задержанных. Гуськом прошли бывшие зэки, пестрой гурьбой, разухабистой походкой, как цыгане, проскакали наркоманы. «Видимо, ломка начинается, — догадалась Юмашева, — это хорошо, в таком состоянии их легко разговорить». Резник, стоя на крыльце отдела, как военачальник раздавал команды. Он взмахнул рукой, и патрульные машины, одна за другой замерли в одной шеренге. «Его даже машины слушаются», — усмехнулась Юмашева и подошла к столу. «Сейчас начнется — допросы, беседы, ночные чаепития… Где-то сейчас Андрей? — и тут же вздрогнула от телефонного звонка, — совсем нервы расшатались, от любого звука вздрагиваю», — подумала она, осторожно беря трубку двумя пальчиками, будто боялась раздавить червяка.

— Где ты, любовь моя? — спросил Андрей.

Она молчала. Хотелось отключить телефон, не слышать его, никогда. Почему появилось это желание, Гюзель не могла себе объяснить. Да и кто из женщин в состоянии объяснить свои поступки, продиктованные любовью.

— Ты молчишь? Я сейчас приеду, — один миг и связь исчезнет. Андрея не станет. Он словно почувствовал ее тайное желание и опередил необъяснимый изгиб загадочной женской души.

— Не надо. Я сама. Приеду. Как только освобожусь, — она первой нажала «отбой».

Юмашева посмотрела на часы и, следя за стрелкой, ровно две минуты думала об Андрее. Вспоминала его объятия, ласковое прикосновение к щеке, легкий поцелуй в висок. От этих воспоминаний все внутри вздрагивало, будто ее организм пронизывал телефонный звонок, неожиданно прозвучавший изнутри. Когда стрелка пересекла положенное отведенное время, она поправила манжету пиджака и нажала кнопку селектора.

— Василий, приведи хозяина квартиры. И пусть Резник зайдет.

Разложив на столе чистые бланки, бумагу, ручки, карандаши, на всякий случай (вдруг срочно что-то понадобится, не нужно тратить время на поиски), Гюзель Аркадьевна включила чайник, достала две чашки, немного подумала и вытащила из тумбочки третью чашку, затем стеклянную сахарницу, ложки, печенье, коробку конфет и маленькую бутылочку коньяка.

— Мать, хочешь нарушить сухой закон? — Слава неслышно подкрался сзади и выхватил из ее рук коньяк.

— Слава, напугал меня, — она сердито передернула плечами, — хочу нарушить закон. Только нарушать мы будем вместе. Будешь? По двадцать пять граммов?

— Нет. Новое поколение — новые песни, — засмеялся Резник.

Он поставил бутылочку на тумбочку и положил чайный пакетик в чашку.

— И все песни о главном. Скучное оно, это ваше поколение. Умеешь, ты, Слава, вовремя напомнить о моих славно прожитых годах, — упрекнула его Юмашева.

— Тебя не касаются проблемы отцов и детей. Ты вне времени и возраста. И вообще ты существуешь независимо от количества прожитых лет, — он залил пакетик кипятком и открыл коробку конфет. — Вот сладкое я съем. Люблю вкусные конфеты.

— Не так уж и много лет. Я даже до сорока не дотягиваю, — обиделась Гюзель Аркадьевна и отвернулась от Резника.

— Не обижайся. Ты навсегда останешься для меня старшим товарищем по окопам, — Резник чмокнул ее в щеку, — не время дуться друг на друга. Сейчас приведут Леню Силкина. Вот и обижайся на него, сколько твоей душеньке угодно.

— Уже лет десять я ни на кого не обижаюсь. И знаешь, почему? На обиженных воду возят. К тому же полковники вообще не обижаются. Не боярское это дело. По званию не положено. Вот дослужишься до моих погон, узнаешь, где раки зимуют.

— И дослужусь, мать, и дослужусь, — сказал Резник, умильно улыбаясь, — я еще до генерала дослужусь.

Они принялись пить чай. Совсем, как мирные домочадцы, как муж с женой, слегка уставшие после легкой перебранки, но почти примирившиеся и потому подобревшие.

* * *

— Леха, ты здесь? Покурить дай, а, — прошипел парень с челкой, целиком закрывавшей его лицо.

Парень отбросил челку назад, резко мотнув головой, но через секунду волосы снова заняли прежнее место.

— Держи, я в сапоге пронес, менты ничего не заметили, — Леня протянул парню сигарету.

— Леха, возьми на себя солому, скажи ментам, что кто-то незнакомый притащил в квартиру. Ты его не знаешь, дескать, хотел полицаям ничейную солому сдать, но тебя опередили. Сделаешь?

— Сделаешь, — поперхнулся дымом Леня, — через три часа тебя отпустят. Помнишь, где ключи лежат?

— Помню. Да не отпустят через три часа. Пока журнал заполнят, пока проверят по адресному, потом на судимость, пройдет все пять, а то и шесть часов. Тебя еще должны допросить, это ж менты!

— А куда тебе торопиться? Все равно ширево забрали, — хохотнул Леня. — Димон, когда тебя будут допрашивать, скажешь, что первый раз у меня в гостях, никогда раньше не был, никого не видел, никого не знаешь. Понял?

— Понял. А ты чего испугался? Если солому на тебя повесят, я к тебе в компанию не пойду. — Димон жадно затянулся, от глубокой затяжки половина сигареты истлела почти до фильтра.

Он стряхнул пепел на пол и огляделся, в камере для административно задержанных, шутливо, но ласково прозванную в определенном срезе общества «обезьянником» или «аквариумом», больше никого не было. Три лавки, навечно привинченные к полу, стояли по бокам камеры, на полу валялись окурки, огрызки семечек, шуршали какие-то бумажки, обертки.

— А ты мне и не нужен. В «Крестах» не надо думать о ширеве, о бабках, о долгах, о бабах, — задумчиво сказал Леня. — Я хоть отдохну там от наркоты, может, подлечусь.

— Ага! В «Крестах» на днях лазарет открыли исключительно для лечения душевнобольных наркоманов. Там как раз наркоты вволю. Наоборот, оторвешься, будешь «торчать» без особых хлопот. — Димон улегся на лавку и, скрестив ноги, закинул их на стенку.