Начальник райотдела

— Эт-точно, пропаду, как пить дать — пропаду. Поехали? — она вопросительно взглянула на Резника, затем на портрет президента. «Чем я хуже майора-контррразведчика, тоже буду разговаривать с портретом перед выходом на задержание опасного преступника. Ритуал у нас такой».

— Все взяла, ничего не забыла? — Резник посмотрел на Юмашеву, вдруг забыла что.

— Пистолет, наручники на месте, а бронежилет не люблю, тяжелый, грудь давит, бегать мешает, дышать. Жить мешает. Что для работы нужно? Воля к победе! Идем, мой молодой друг, — она обхватила Резника за плечи, и они так и вышли, минуя дежурную часть.

— Слава, наружка пока не нашла жену Карпова. И Коваленко не нашла. Они вместе, мое сердце-вещун подсказывает мне, что на вокзале нас ждет группа. Мне кажется, это мое последнее задержание? Группа — это не один Карпов, это уже серьезно.

— Сплюнь, — посоветовал Резник. — И никогда не каркай перед работой. Перед серьезной работой. Поехали!

— По коням!

Она закрыла глаза, вспоминая Московский вокзал, романтическую встречу с Андреем, его неповторимый запах, взгляд серых глаз исподлобья, нежные прикосновения ласковых рук, и еще что-то неосязаемое, неощутимое, без цвета и запаха, но что навеки объединяет двух незнакомых прежде людей. Даже если они проживут свои жизни вдалеке друг от друга.

— Почему ты решила ехать на Ладожский? — спросил Резник, и она открыла глаза.

— На Ладожском легче всего затеряться среди толпы. Карпов может быть только там, ошибка исключена, нас подстрахуют в Пулково и на других вокзалах. На всех отправных точках поставлены посты, всем работникам розданы приметы, установочные данные, предупреждены кассиры, диспетчеры, охранники. Так что, если интуиция подведет меня, другие выведут на правильный след. К тому же я ни разу не была на Ладожском вокзале. Слава, не мешай мне думать.

— О чем ты думаешь? О чем думает женщина вообще?

— О любви, о вечной и прекрасной любви, лишенной земной грязи и быта. Уверяю, что каждая женщина день и ночь думает только о любви. — Гюзель тихо засмеялась.

— А как же тряпки, шмотки, имущество, деньги, и прочая ботва? — Резник даже повернулся в ее сторону, словно не верил ей.

— А они и думают о любви через призму всего того, что ты перечислил. Имущество, тряпки, шмотки — это все придаточные звенья для любви, всеобъемлющей и всепоглощающей. И не забывай, для женщины любовь — не всегда любовь исключительно возвышенная, они день и ночь молятся о любви ко всему земному.

— И при этом они требуют любовь неземную? Через призму земных привязанностей? — иронически скривился Резник.

— Ты, Славочка, не ехидничай, пожалуйста. Смотри в корень. Мужчина встретил женщину в красивом платье и полюбил небесный образ? А платье — это часть земных забот, а любовь-то получается неземная. И образ — небесный. И вообще, Резник, не путай меня, я не специалист по любовным делам, — она крепко зажмурила глаза. Ей не хотелось ссориться с Резником перед сложным заданием.

— Сомневаюсь, что ты — не специалист по любовным делам, — проворчал Резник, искоса поглядывая на нее, но Юмашева так не открыла глаза, она продолжала пребывать на том ночном вокзале, где встретилась с Андреем. А сейчас ей хотелось взглянуть на вокзал, на который она так и не приехала в тот вечер.

«Я никогда бы не узнала, что могу любить, если бы в тот вечер поехала на Ладожский…»

— А на Ладожском стоят посты? — грубовато спросил Резник, прервав ее сладостные воспоминания.

— Слава, на Ладожском вокзале стоит самый суровый пост. Все схвачено, преступник не уйдет, даже если мы с тобой попадем в пробку. Не дай бог! — воскликнула она и бросилась к окну, вдруг и впрямь пробка угрожает им, но по дороге шли редкие машины, вспыхивая огнями, вырывающимися из темноты. — Скорее бы уж весна, зима надоела, этот длинный месяц февраль измотал все нервы.

— А мне все равно, что зима, что весна, — Резник ухмыльнулся, — не обращаю внимания на перемену сезонов.

— Какой-то ты бездушный, Слава! Даже общение со мной на тебя не действует. Ты не меняешься.

И в этот момент она увидела вокзал, он глыбился на окраине, неуклюжий и громоздкий, еще новый, полностью не сжившийся с городом, будто его поставили здесь на время, пока все утрясется. Люди маленькими кучками сновали у входа в вокзал, входили и выходили, со стороны они выглядели какими-то неуклюжими. Вечером все пассажиры и провожающие похожи друг на друга, будто это были вовсе не люди, а манекены, бездушные роботы, забредшие на вокзал для каких-то непонятных целей.

«Как мы узнаем в этих манекенах Карпова, здесь же парад смазанных человеческих личностей, лишенных на определенное время родного очага и привычного образа жизни? Дорога объединяет людей, но делает их одинаково беззащитными перед опасностью и неизведанностью», — думала Юмашева, выглядывая из окошечка, пока Резник искал удобное место для парковки. Но, выйдя из машины и поправив кобуру под локтем, она вдруг ощутила прилив свежих сил. Гюзель забыла о любви, о ласковых прикосновениях любимого мужчины, о его грустных глазах и стихах. В здание вокзала вошла другая женщина: собранная, волевая, лишенная женских эмоций, принадлежащая на короткое время какой-то другой жизни, словно какая-то высшая сила изменила ее образ, превратив в опытного разведчика.

Они бродили по вокзалу, никого не разглядывая, не привлекая к себе постороннего внимания, вели себя так, словно ожидали припоздавший поезд, застрявший ненароком на путях к вокзалу. Сухая пицца царапала язык, до крови раздирая небо и десны, Юмашева запила невкусную и непитательную дорожную пищу холодной кока-колой, размышляя, получит ли она язву желудка от одного куска российской пиццы, изготовленной недобрыми руками, или бог поможет, и все болезни обойдут ее стороной. Резник аппетитно жевал пиццу, хрустко перемалывая сухие куски, словно он вкушал нечто изысканное и экзотическое, взращенное в пустыне или специально высушенное для такого деликатного случая.

«Резник жует эту подошву с удовольствием, словно он не ел четыре дня, и ему все нипочем», — позавидовала Юмашева, косясь на смачно жующего напарника.

— Резник, мне нужен горячий чай. Сбегай, возьми в буфете, — она все-таки не выдержала хруста его крепких зубов. «Еще не хватало, чтобы мы начали раздражать друг друга на задании, пусть лучше в буфет сгоняет, заодно проветрится», — подумала она, глядя на его удаляющуюся спину.

Заняв удобную позицию, удобно устроившись в углу зала ожидания, отсюда можно было видеть всех входящих и выходящих из ярко освещенного зала, Юмашева подавилась последним куском, но, посидев с набитым ртом, все-таки проглотила невкусный ужин, подумав, что бог наказал ее за дурные мысли по отношению к Резнику. «Он для меня и в буфет бегает, и мой строптивый характер терпит, а я раздражаюсь на него, нельзя так распускать нервы. Категорически нельзя. Еще неизвестно, сколько нам придется потеть на этом вокзале, надо съесть все, что предлагает жизнь и судьба, чтобы надолго забыть о желудке, и не отвлекаться на физиологические потребности организма».

Она издалека увидела Резника с бумажным стаканчиком, до краев наполненным горячим чаем, пар подымался из стаканчика тонкой струйкой, а рядом с ним шел Андрей, но он был не один, он шел рядом с мужчиной, напоминавшим Гюзели кого-то, того, кого она знала, видела и ждала. Юмашева все пыталась протолкнуть в пищевод так и непрожеванный кусок сухого безвкусного теста.

«Рядом с Андреем идет Карпов, они держатся друг за друга, как будто вместе учились в школе или в университете, или, что еще хуже, вместе торгуют информацией направо и налево. Надо же, мне всегда казалось, что любовь приносит сплошное счастье, а любовь, оказывается, бывает еще и предательницей. И почему я такая романтическая дура? Риторический вопрос», — сама себе ответила Юмашева и бросилась наперерез идущим. Она сбила Карпова с ног, и навалилась всем телом на Михайлова, путаясь в одежде, вытащила из-за пазухи пистолет и приставила к его виску.

— Не двигаться! Пристрелю, гад! Резник! — заорала она на весь вокзал, и на мгновение ей показалось, что стены Ладожского вокзала содрогнулись от крика, затряслись от ужаса, стыда и гнева, пытаясь скрыть в отголосках женского голоса несовершенство мужского чувства.

Капитан Резник скрутил руки Карпова и застегнул наручники, затем оттащил Юмашеву в сторону, грубо отбросив ее от груды мужских тел. Она встала, отряхнула брюки, вложила пистолет в кобуру, аккуратно застегнула ее и подергала, проверив на прочность для надежности. Подойдя к лежащему Андрею, она лениво пнула его носком ботинка и спросила, сдерживая рвущиеся наружу слезы.

— Почем информация для народа? Торговец живым товаром, мать твою!

Андрей молча следил за ней пытливым взглядом серых внимательных глаз, он улыбался, и от его мягкой, какой-то застенчивой улыбки Юмашевой стало так плохо, что она отвернулась, пытаясь спрятаться от пытливого взгляда, отыскивая в стенах вокзала какой-либо изъян, чтобы зацепиться за него глазами. Но стены были выкрашены ровно и гладко, без каких-либо шероховатостей. Цепляться не за что. Резник слегка толкнул ее, что-то громко нашептывая, но Гюзель ничего не понимала, она силилась вникнуть в смысл слов, но слова утратили значение, мир казался опрокинутым с ног на голову, вывернутым наизнанку.

— Ты что, мать? Оглохла? — рассвирепел Резник. — Очнись!

— А-а? Что-о? Что ты сказал? — она помотала головой, пытаясь удержаться на ногах. В глазах потемнело, затем сознание исчезло, наверное, отправилось куда-то, может, за поддержкой в космос, но оно исчезло на один крохотный миг, Юмашева пошатнулась, ища руками опору. Резник подставил ей плечо, для этого ему пришлось нагнуться, и Гюзель уперлась рукой ему в шею. Под ее пальцами билось чужое сознание, лишенное романтического флера, насквозь прагматичное и рациональное.

— Слава, это все от пиццы, она была абсолютно несъедобной. Ты же знаешь мой желудок, он капризен, как и его хозяйка. Абсолютно не переносит грубую пищу. Извини, дорогой. Что ты сказал? — Юмашева убрала руки с шеи Резник, и он с облегчением выдохнул воздух.

— Надо срочно звонить в управление. Сними посты на дорогах, трассах и вокзалах. Скажи, что мы задержали группу, — он покрутил шеей, окончательно освобождаясь от крепких объятий напарницы.

— Да-да, группу. Задержали. Сейчас. — она сняла рацию с пояса и закричала, перекрывая вокзальный гул. — «Кавказ-Кавказ-Кавказ»! Я — «Эльбрус»! Снять посты! «Перехват» отменяется! Операция закончена!

Андрей легко поднялся с пола, по-прежнему молча улыбаясь. Карпов уцепился за его куртку, он медленно встал сначала на колени, с колен поднимался тоже медленно, словно тратил на подъем последние силы. Юмашева пригляделась и поняла, что он находится без сознания.

— Резник, что с ним? Наркота?

— Да нет, он со страху окочурился, с мокрушниками такое бывает. Они ведь смелые, пока с ружьем бегают, а как ему на хвост насели, сразу храбрость исчезает. Правду говорю, брат?

Резник шутливо толкнул Андрея в бок, эмоции выплескивались из него, как выплескивается колодезная вода из переполненного ведра. Андрей смотрел на Юмашеву, пытаясь встретиться с ней взглядом, но она не видела его, не то, чтобы не замечала, она просто отбросила его со своей дороги, как ненужный камень, мешающий пройти. Андрей почувствовал, что Гюзель отгородилась от него, покрылась щетиной, оделась в невидимый панцирь, и он вздохнул, и больше не смотрел на нее, и не пытался отыскать взглядом ее глаза, понимая, что все бесполезно, она не видит и не помнит его.

Гюзель и впрямь забыла, кто Этот Андрей. Она забыла его в тот момент, когда на миг утратила способность мыслить и чувствовать, когда беспомощно искала руками опору, и сейчас она помнила только своего Андрея, любимого, родного, того, кому она доверяла, и кого не ожидала встретить при задержании членов банды на развилке их тернистого преступного пути. Наверное, сознание человека избирательно, оно покидает человека в тот момент, когда он не в состоянии осознать всю бездну отчаяния, и сознание медленно вбирает в себя остатки воспоминаний, как ил или болотную тину, чтобы спасти человека от безумия. Сейчас Гюзель могла работать, могла комбинировать ситуации, рассчитывать ходы, не оглядываясь назад, она шла вперед и только вперед, ни о чем не задумываясь, забыв прошедшую жизнь, забыв о своей любви и надеждах на женское счастье. Она не оставила себе никаких надежд, она стремилась наверх, стиснув зубы; так идут в последнюю атаку смертники, идут в бой в последний раз, поддерживаемые сзади смертельным огнем заградотрядов.

* * *

Резник с силой рванул наручники, с хрустом выворачивая суставы.

— Э-э, брат, осторожнее, — сказал Михайлов, протягивая скованные руки Резнику, — осторожно на поворотах.

Капитан со злостью повернул ключ, послышалось металлическое чавканье, и наручники отвалились, как упившиеся кровью пиявки. Михайлов с наслаждением потер покрасневшую и вспухшую кожу на запястьях.

— Капитан, мне нужно поговорить с тобой наедине. — сказал он, разглядывая руки.

Резник недоуменно воззрился на него, они были вдвоем в комнате для следователей, несколько колченогих стульев, неказистый стол, деревянная обшарпанная лавка свидетельствовали о трудоемкости процесса дознания.

— Хочу спросить тебя, капитан, — Михайлов немного помолчал, затем подавил легкий вздох и добавил: — Как ты думаешь, она меня простит?

— Нет! Никогда! Ты же с самого начала «вел» ее?

— Да. Это был план. Мы хотели выйти на верхушку организации, на главных деятелей, так сказать. Мы уже знали всю схему. Потом вышли на Карпова, но сначала нам надо было выявить всю организацию, кто за кем стоит, кто кого направляет, сам понимаешь. Кто-то назвал фамилию Юмашевой, мне поручили вести наблюдение за ней. А ты что, отказался бы выполнить приказ? — Михайлов вскочил и подошел к Резнику, заглядывая ему в глаза.

— Нет, приказ бы я выполнил, — честно сказал Резник. — Но без особого рвения. Ты же ей душу растревожил. Как она теперь жить будет? Как ты мог?

— Капитан, я — мужчина? Мужчина, — сам себе ответил Михайлов и сел на колченогий стул, угрожающе скрипнувший под ним, но Андрей остался сидеть, скусывая шершавинки с губ.

— А Трифонов при чем? Зачем ты к нему ходил? — спросил Резник.

— Мы с Трифоновым учились вместе, он тоже работал по моему плану, разумеется, он не знал, что он всего-навсего винтик в огромном механизме.

— Все у тебя винтики: Трифонов, Юмашева, майор. — Резник поджал губы, он подталкивал кобуру под пазуху, но она все время выползала из-под локтя.

— Винтики-винтики. Это моя работа — заставлять крутиться винтики. Но я не учел одну деталь. — Михайлов поднял на Резника грустные глаза.

— Какую деталь? — грубовато спросил Резник, ему хотелось скрыть за напускной грубоватостью истинные чувства.

— Я сам влюбился. Влюбился, как пацан, как малолетка. Ведь я сознательно затянул операцию. Мне хотелось продлить время.

— Прошкин с жизнью едва не попрощался из-за твоих игрушек в любовь. Гаишник на небо отправился из-за тебя. А мы, а все остальные, а потерпевшие? Да что теперь говорить! Без толку, — Резник отчаянно махнул рукой, как клинком, напрочь отрубая все пути к примирению сторон.

— Прошкин на моей совести, согласен. Все остальные? Ты на меня не вешай всех собак. Тебе, капитан, никто не мешал раскрыть преступление раньше назначенного срока. Не гоношись. Я же с тобой, как мужик с мужиком разговариваю. — Михайлов примиряющим жестом протянул ему ладонь.

— Да ладно, чего там, — отмахнулся Резник, затем все-таки пожал руку Михайлову, — но она не простит. Никогда! Я ее характер знаю. Кремень! Правильный мент!

— А ты прикрой меня, скажи, что я случайно ее встретил. Позже все прояснится, но позже, когда она уже привыкнет ко мне. Сейчас ее нельзя огорчать. Ты прав, такие женщины не прощают измены. Прикроешь, капитан?

Михайлов положил руки на плечи Резнику и с силой тряхнул капитана. Резник пошатнулся, но устоял на ногах.

— Прикрою-прикрою. Мне Юмашеву жалко. Только поэтому прикрою. — Резник высвободился от рук Михайлова. — Ты правда ее любишь?

— Правда. А чего мне врать-то? — удивился Андрей Игоревич. — Гюзель — редкая женщина, такие рождаются раз в сто лет. Нет, в тысячу… Где еще я такую встречу?

— Ладно, я пошел. Мне еще Коваленко задержать надо. — Резник вытащил рацию и крикнул, по-прежнему недоверчиво разглядывая Михайлова. — Вась, разыщи Жигалова, надо ехать за Виктором Дмитриевичем. Да-да, он вместе с женой Карпова.

— Так ты прикроешь? — еще раз спросил Михайлов.

— Прикрою. Ради Юмашевой. — Резник сунул рацию за ремень. — Она ведь, как маленький ребенок. Ей противопоказаны такие эксперименты. А ты ведь экспериментировал?

— Изначально, да, — кивнул Михайлов, — и большого греха в этом не вижу. Капитан, ты бы точно так же поступил, если бы был на моем месте.

— Я никогда не буду на твоем месте! — гаркнул Резник, с ненавистью глядя на Михайлова. — И не попадайся мне больше на пути, — крикнул он, закрывая за собой металлическую дверь.

— Не попадусь, — подтвердил Михайлов, глядя на закрывшуюся дверь. — Не попадусь. Не дождешься.

* * *

Портрет президента висел как-то боком, и Юмашева осторожно коснулась рамы, выравнивая, отошла в сторону, посмотрела, нет, все-таки криво висит, и пальцем подбила раму, чтобы портрет повис точно по горизонтальной линии. Полюбовавшись на свою работу — порядок есть порядок, она присела в кресло и поерзала, устраиваясь в уютном кожаном гнезде. Погладила черные дерматиновые подлокотники, мягкие, ласковые, как котята, затем достала из сумочки маленькое зеркальце и долго рассматривала свои глаза, грустные, усталые, безжизненные.

«Из меня словно душу вынули, да что там душу, жизнь отняли ни за здорово живешь. А без души не проживешь на этом свете», — думала Гюзель, вглядываясь в глубь карих цвета зыбучего песка глаз. «Кажется, есть стихи, чьи, не помню, “карие глаза — песок, волчья стая, степь, охота, и все на волосок, от паденья до полета!” Опять у меня поэтическое настроение, мало мне было стихов и романтики, — она сжала губы и гневно раздула ноздри. — Если бы поэт мог предугадать, кто и как, и при каких обстоятельствах будет читать его гениальные стихи, он бы повесился в самом начале поэтической карьеры», — усмехнулась Юмашева, щелкая пудреницей. Она не провела пуховкой по щекам, ей было глубоко наплевать, как она выглядит и что подумают о ней и ее внешности окружающие. Жданович влетел в кабинет, запыхавшийся, но сдержанный и ровный, словно это не он скакал через три ступеньки только что, чтобы успеть к назначенному сроку.

— Гюзель Аркадьевна! Давно ждете? — он подал ей руку и слабо пожал, смягчая свое опоздание, словно извинялся за нарушение установленного правила — женщина не должна ждать мужчину.

— Давно, — спокойно ответила Юмашева. — Но я рада, что ты опоздал. Я спокойно обдумала ответы на твои вопросы.

— А откуда вы знаете, какие вопросы я буду задавать? Пока у меня никаких вопросов. — Жданович в пальто склонился над креслом, одна половина пальто свободно болталась, вторая плотно облегала фигуру Петра Яковлевича. Он придержал рукав, заинтересованно разглядывая припухшее лицо Юмашевой.

— Петя, не смотри на меня, я стесняюсь, — она замахала руками, отгораживаясь от любопытного взгляда, — не люблю, когда меня разглядывают.

— Чтобы быть красивой, нужно страдать, — глубокомысленно изрек Жданович и продолжил процедуру освобождения от пальто.

Он яростно замахал правой рукой, но пальто цеплялось за него, не желая расставаться с обладателем. Ждановичу пришлось продеть левую руку в рукав, и лишь после этого он освободился от одежды. Юмашева наблюдала за душераздирающей сценой молча, в глубине души сочувствуя юному следователю. «Он даже раздеться не умеет, как следует, так снимают пальто в детском саду маленькие мальчики, путаясь в рукавах, полах и подкладках. И этот несмышленыш будет меня допрашивать? Чушь какая-то! Бред!»

— Гюзель Аркадьевна, присядьте за стол, — вежливо сказал Жданович.

— Петр! Я останусь в кресле. Ты пиши, что хочешь, как хочешь, а я все подпишу. Могу подписать протокол без вопросов и ответов, заполнишь без меня. — Она грустно поглядела на тонкую сигарету и покрутила в воздухе зажигалкой, дескать, покурить бы!

— Курите-курите, Гюзель Аркадьевна, — милостиво разрешил Жданович, — а протокол мы составим вместе. Не хочу, чтобы вы думали обо мне, что я — не профи.

— Профи не профи, какая мне разница, — она закурила и долго смотрела на синеватую струйку дыма, повисшую над потолком. «Интересно, как долго она провисит? Минуту, две, три? Пять? Чушь какая-то, о чем я думаю? Сплошные глупости в голову лезут». Юмашева повернула голову в сторону Ждановича. — Ты, Петя, пиши-пиши, только побыстрее. Я домой хочу.

— Дома — дети? Муж? Кастрюльки? — шутливо спросил Жданович, хлопая ладонью по столу, отчего над грудой бумаг поднялась небольшая пыльная тучка.

«Господи, он и впрямь думает, что дома меня ждет грозный муж и заброшенные сопливые дети, а у меня дома есть только книги, уют и чистота, я даже канарейку завести не могу. Потому что она сдохнет, как пить дать, сдохнет канарейка-то». Юмашева выпустила еще одну струю дыма и проследила взглядом ее сложный извилистый путь, струя ушла куда-то влево от первой, она изогнулась петлей и уплыла поближе к форточке, загодя открытой предусмотрительным Петром Яковлевичем. «И вообще одинокая жизнь мне категорически надоела, в одиночестве любая женщина мечтает о счастливой любви, о романтическом герое, о богатом принце на белом коне с пурпурным покрывалом. Принца ждет, а за конями не научилась ухаживать, дура! Она не знает, что под пурпурным покрывалом скрывается злодей, он надевает маску, чтобы добиться злонамеренных целей, и когда скидывает ослепительную маску, одинокая женщина оказывается в дураках. Или в дурочках. Как правильно определить, в каком качестве меня оставил злодей Андрей? Может, кто подскажет?»

— Гюзель Аркадьевна! Вы меня слышите? — Жданович стоял перед ней и, наклонившись, щелкал пальцами, привлекая к себе внимание.

— Слышу, Петя, слышу. Что надо? Какой вопрос ты мне заготовил? Каверзный? Или попроще чего задумал? — она отвела его руку и поглядела ему в глаза.

«Что там у него в душе? Тоже мрак и неизвестность, как у меня? Или, наоборот, полная ясность мыслей и чувств, все правильно, все точно выверено и апробировано? Как в аптеке!»

— У меня нет вопросов. Но я хочу предупредить вас, Гюзель Аркадьевна, — он наклонился над ней и тоже посмотрел ей в глаза. — Сейчас приедет майор, ну, тот самый, из контрразведки. Он будет задавать вопросы. Они ведь следили за вами с самого начала.

— Как это? Как это — следили? Что это значит? — Юмашева выскочила из уютного кресла, как вылетает пробка из бутылки с шампанским вином.

— А так, — он покачал головой, пожал плечами, выражая сочувствие, — следили за Михайловым, так и вышли на вас. Думали, что вы с ним заодно.

— Значит, следили, — с глубоким стоном промычала Юмашева, вспомнив фривольную сцену в кафе, первое свидание с Андреем, за которое до сих пор стыд выжигает внутренности, — бред!

— Да, есть немного, — посочувствовал Жданович, — я видел видеопленку. Но вы там ничего смотритесь. Как Шарон Стоун.

— Лучше скажи, как Наталья Негодина. Секс-символ российской полиции. Ужас! Знала бы я, что доживу до такого позора, умерла бы еще подполковником. — Она упала в кресло, закрыла лицо руками и затряслась от беззвучных рыданий. — Или в материнской утробе, — проскрипела она сквозь стиснутые ладони.

Жданович бросился к столу, долго искал стакан, наконец, откопал среди бумаг чайную чашку, вылил в нее остатки минеральной воды из пластиковой бутылки и поднес чашку ко рту Юмашевой. Он отвел ее руки от лица и поморщился, Гюзель не рыдала, она смеялась, просто сотрясалась от хохота, не в силах удержать смех, едкий, саркастический, издевательский, только вот издевалась она над собой.

— Извини, Петр Яковлевич, пока человек находит в себе силы, чтобы посмеяться над собой, он еще существует. Как только он начнет смеяться над другими, мигом прекращает существование, имею в виду, как личность. Итак, что у вас есть для меня? Какие новости? Вопросы? — Она отобрала у него чашку и опрокинула всю воду одним махом, так пьют завзятые пьяницы, одним глотком, одним рывком, лишь бы залить кипящие эмоции.

— Майор — грубоватый человек, вы на него не обижайтесь. Я хочу предупредить вас, что ничего страшного не случилось. — Жданович виновато посмотрел на нее и забрал пустую чашку из ее руки.