Начальник райотдела

* * *

В кабинете Ждановича безутешно плакала красивая женщина. Трое мужчин без особых успехов пытались ее успокоить. Они топтались возле плачущей, неумело предлагая свои услуги, один стоял со стаканом воды, второй держал в руке какие-то плоские таблетки, третий положил ладонь женщине на спину, словно этим жестом хотел защитить ее от житейских невзгод.

— Вера Георгиевна, успокойтесь, пожалуйста. — Резник посмотрел на часы. «Кажется, женской истерике не будет конца», — подумал он, наблюдая, как стрелки часов неумолимо попрыгивают по циферблату.

— Ой, вы знаете, Вадим Анатольевич Прошкин меня тоже все успокаивал. Даже уговорил уехать на время. И вот, видите, к чему я приехала? — Вера Георгиевна вопросительно посмотрела на мужчин, и слезы набухли крупными каплями, заблестели на ее веках, готовые скатиться по круглым, ровным щекам.

— За дела вашего мужа должен кто-то отвечать, он же не был невинным ягненком. — Резник втолковывал простые истины, как ему казалось, но Вера Георгиевна нервно спихнула ладонь коренастого мужчины со своей спины и закричала, даже завизжала, не скрывая клокочущих эмоций.

— Не надо мне читать мораль. Ваша работа найти убийцу, а не плодить новые преступления. Вы знаете, что мою квартиру обокрали? А ведь ключи были только у Прошкина. Я ему поверила, оставила ключи, мне в голову не могло прийти, что квартиру ограбят.

— Что украли? — спросил Резник. Он вспомнил разорванные, измятые фотографии, документы, вещи, разбросанные по всей квартире.

— Украли самое ценное, украли диадему, маленькую копию той самой, известной. Эту копию изготовили в лучшей ювелирной мастерской Петербурга. Она досталась мне по наследству, мой дедушка был красным комиссаром. — Вера Георгиевна зарделась от смущения.

— Понятно, — сказал зачем-то Резник, хотя он уже ничего не понимал, двое мужчин со стаканом воды и таблетками в руках тоже ничего не понимали.

— Что вам понятно? — с вызовом спросила Вера Георгиевна. — Диадема была лишь искусной копией знаменитой диадемы Романовых-Пушкиных. Эта вещь — произведение искусства. Ей цены нет.

— В диадеме 82 бриллианта и 70 рубинов, ее изготовили по заказу великого князя Михаила Михайловича, и он преподнес эту диадему в подарок Софье Меренберг — внучке Пушкина. Скоро эту диадему покажут всем желающим на выставке. А копия откуда взялась? — спросил у женщины Жданович.

— Это уменьшенная копия, но количество драгоценных камней совпадает, — тихо сказала Вера Георгиевна. — Мы не знаем, откуда она в нашей семье, дедушка умел хранить тайны, но мне она досталась в полном соответствии с завещанием. И теперь ее нет в нашей семье, — она опять приготовилась плакать, уже прижала платочек к носу и совершенно по-детски зашмыгала, но Резник пощелкал пальцами и отвел руку Веры Георгиевны от маленького аккуратного носика.

— А я знаю, где она, — сказал совершенно не к месту Жданович. Все замолчали и уставились на него, пытаясь вникнуть в смысл слов, все уже поняли, что сказал Петр Яковлевич, но еще не осмыслили до конца. Потому что поверить в смысл сказанного было невозможно. — Я ее недавно в руках держал. И вообще она у меня в сейфе лежит. Показать?

Все трое онемели, рассматривая Ждановича, не в состоянии усвоить смысл слов, кажется, все просто, и слова незатейливые, обычные: «видел, лежит, покажу…», но они на мгновение утратили свое значение.

— Вот, — Жданович открыл сейф и вытащил оттуда небольшой блестящий предмет, — она была в руке гаишника, его в «мерседесе» взорвали.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Резник. — Вот это вещь! Красота!

— Я приехал как раз по этому поводу, — третий мужчина, безмолвно наблюдавший за происходящим, вытащил из внутреннего кармана удостоверение и поднес его к лицу Ждановича. — Майор службы федеральной безопасности. Контрразведка.

— Следователь Жданович. Капитан Резник. Кучинская Вера Георгиевна. — Петр Яковлевич галантно представил себя и остальных. — Едем к супруге Сергея Николаевича? Или вызвать ее в прокуратуру?

— Поедем к ней домой. — Майор-контрразведчик решительно направился к двери. — Вера Георгиевна, вас подбросить?

— Я хочу ее забрать. — Кучинская ловко цапнула диадему из рук Ждановича и крепко прижала ее к груди. Она смотрела на мужчин настороженным взглядом, как цыпленок в «Веселых картинках», дескать, «ну-ка, отними!».

— Вы ее получите немного позже. — Жданович нахохлился и осторожно выудил диадему из цепких рук Кучинской. — А сейчас мы вас отвезем домой.

Вера Георгиевна жалобным взглядом проводила драгоценное изделие, будто прощалась с ним навеки. Жданович крепко-накрепко запер огромный сейф, стоявший в углу на четырех металлических лапах. Он опечатал дверь сейфа семью печатями, пришлепывая каждую по два раза.

* * *

«Где же Резник?» — Юмашева посмотрела на настенные часы, стрелки с грохотом отскакивали секунда от секунды, разделяя временной поток на прошлое и настоящее. «Кажется, мне ясно, что нужно сделать — надо нарушить букву закона во имя Закона. Но я же никогда и ничего не нарушала!» Она сжала кулаки: «Нарушать закон категорически нельзя. Кто хоть один раз переступил черту дозволенного, никогда не сможет остановиться. Как там у классика, преступление — это особое состояние души, позволяющее переступить черту. Лесин — преступник. Он должен сидеть в тюрьме». Телефонный звонок прервал ее мучительные сомнения, она передернула плечами от дребезжащего звука, посмотрела на Виктора Ефимовича, продолжавшего сверлить ее взглядом, как будто призывал вовремя остановиться, не нарушать неписаные законы, установленные кем-то давно, в далеком прошлом, не оставившим потомкам даже своего имени. Юмашева сняла трубку и услышал звонкий голос Жигалова. Она вцепилась обеими руками в стол, боясь услышать что-нибудь неприятное.

— Гюзель Аркадьевна! Я расколол Ильина, это он ширнул отравой Силкина в камере по просьбе Виктора Дмитриевича. Можете спокойно приземлять Лесина. Они из одной компании.

— Ты где? — спросила Юмашева, зная, что Жигалов еще в следственном изоляторе, но она не знала, о чем нужно спросить счастливого Жигалова, упоенного первым успехом.

— В дежурке, — прозвенел в трубке счастливый тенорок, и Юмашева взревела, удивляясь тембру собственного голоса:

— Срочно! Явиться! В кабинет!

А когда услышала шумный забег Жигалова по коридору отдела, подошла к Лесину и, дернув его за руки, надела на них наручники, громко клацнув зажимом.

— Зря, — шумно сопя, возразил Лесин, с удивлением оглядывая свои окольцованные руки, — зря стараешься. Хочешь выслужиться?

— Хочу восстановить справедливость. Зачем мне выслуживаться? — она мягко улыбнулась, делая знак вбежавшему Жигалову, дескать, стой у двери, охраняй матерого преступника.

— Хочешь-хочешь выслужиться, — со свистом сопел Лесин, не обращая внимания на Жигалова, застывшего в дверях.

— Виктор Ефимович, сегодня утром я посетила одну женщину. Она опознала тебя, даже без бороды. Скажи мне, как старому товарищу, зачем весь этот маскарад? Не к лицу тебе новый имидж, фу-у, приклеивать усы и бороду и гоняться за киллером на глазах у изумленной публики. Это же хрен знает что!

— Где ты ее нашла? — прохрипел Лесин. «Наверное, он тоже астматик, хрипит, сопит, задыхается», — подумала Юмашева, заметив, как стремительно стареет Виктор Ефимович.

«Он влетел в кабинет молодым и бодрым, и за час с лишним состарился ровно на сто лет, совсем как в “Сказке о потерянном времени”».

— Она сама пришла в отдел с заявлением, увидела, как ты стреляешь среди бела дня, испугалась, мало того, что ты — бандит, да еще и борода отклеилась… Конечно, можно было не заметить это заявление, не обратить на него внимание, у нас текучка, сам знаешь, как тут у нас заведено, совещания, заседания, обострение оперативной обстановки. Но я съездила к этой женщине, показала ей фотографии, разумеется, это не опознание, но она тебя узнала.

— Хочешь закон нарушить? Так опознания не проводятся. Без адвоката ничего не стану говорить!

Лесин сжал губы, тяжелый хрип со свистом вырывался из его груди, Юмашевой на мгновение стало жаль его, совсем старый стал, больной, а все равно к власти рвется всеми фибрами своей преступной души.

— Будет тебе и адвокат, и камера. Я всегда с собой беру видео в камеру, — она заговорщически подмигнула Жигалову, — шутка, — затем снова повернулась к Лесину, — ты у нас застрял надолго. Не бывает идеальных преступлений. Запомни, в нашем материальном мире всегда останется какой-нибудь след: окурок, там, плевок, какой-нибудь отпечаток, или чей-то взгляд заметит маленькую деталь. И эта деталь засядет в его голове. Человек голову сломает, пока не выяснит, что это за деталь, откуда она взялась, короче, почему у бандита борода отклеилась. Эта женщина так удивилась, она бы ни за что в жизни не обратила бы внимания на выстрелы, люди давно привыкли к бандитским разборкам, а вот твоя ненатуральная борода ее удивила, и она пришла в полицию. Конечно, Виктор Ефимович, задал ты мне задачку не из легких. Согласись, ты все спланировал грамотно, но вот видишь, все-таки допустил ошибки.

— Ошибку, — поправил ее Лесин.

Он слегка приоткрыл рот, чтобы выпустить свистящие хрипы, рвущиеся изнутри.

— Нет, я правильно сказала — ошибки. Ты допустил несколько ошибок, но о них мы будем говорить только в присутствии адвоката. Жигалов, отведи его в камеру, пожалуйста. И вызови ему адвоката, — она махнула рукой, дескать, идите вы все куда-нибудь подальше.

— Василий, вызывай сотрудников ФСБ, скажи им, что у нас тут один матерый задержанный в камеру помещен.

Положив трубку, она облокотилась на стол и задумалась. «Осталось найти Карпова, но где мы его найдем? Наружка звонит каждые полчаса, жена Карпова исчезла, как в воду канула, а без Натальи Леонидовны мы не выйдем на ее мужа».

И совершенно не к месту она вдруг вспомнила последнее свидание с Андреем. Они лежали в постели, одеяло валялось на полу, он, закинув руки за голову, пристально смотрел на нее, словно мысленно убеждал ее в чем-то, в том, в чем сам еще сомневался.

— Андрей, кем ты работаешь? Ведь я о тебе до сих пор ничего не знаю, — она ласково потеребила его за локоть.

— Покупаю информацию, — сказал он, превозмогая видимую неохоту к обсуждению профессиональных интересов.

— Покупаешь информацию? Так ты купец? Настоящий купец! Купец Калашников. И дорого стоит купленная информация? — она перевернулась на живот и легла ему на грудь.

— Смотря, какая информация. Давай не будем об этом, — он погладил ее спину. — У тебя кожа, как шелк, как атлас, гладкая и нежная.

— О коже не интересно. Хочу о работе. — Она оперлась на сжатые кулачки, неотрывно наблюдая за изменениями его лица. — Ты богатый?

— Относительно. А ты хочешь, чтобы я был непременно богатым?

— Потому что я вечно ощущаю недостаток материальных средств. То деньги кончились, то их не хватило до зарплаты, то кран надо заменить, то еще что-нибудь всплывает незапланированное. Ни разу в жизни я не ощущала себя беспечной и богатой. Вечно мне что-нибудь мешает.

— Зато у тебя есть пистолет. — Он опустил руку ниже спины и замер, казалось, он не дышит, а рука медленно сжала тугие ягодицы Гюзель.

— Пистолет нужде не помеха. А у тебя есть пистолет? Или автомат? Ты — купец с «Калашниковым». — Она засмеялась и вздрогнула: — Ой, щекотно. Убери руку, пожалуйста.

— Ни за что, это мое самое любимое место. У меня нет пистолета и нет автомата, и я купец без «Калашникова». Тебе нужны деньги? Сколько?

— О-о-о, только не это! Деньги мне не нужны. Мне нужно состояние беспечности и благополучия. Вот что мне нужно. Ой-ой, щекотно же, я тебя тоже пощекочу. Держись, брат!

Она бросилась щекотать его подмышки, вдыхая запах его кожи и пота, сладостный запах любимого мужчины. Больше они не виделись…

«Господи, ну, почему он не звонит? Что случилось?» Гюзель набрала номер и застыла на последней цифре, долго смотрела на номер, светящийся на зеленоватом экране и, тяжело вздохнув, отключила телефон.

Он все-таки оставил ей деньги, довольно плотную пачечку зеленоватых купюр точно такого же цвета, как экранчик мобильного телефона. Гюзель долго возилась с деньгами, обмахивалась купюрами, как веером, представляя себя экзотической красавицей где-нибудь в казино Лас-Вегаса, в роскошном платье с декольте, раскидывающей карты и сорящей крупными деньгами. Она все-таки решилась взять деньги, в конце концов это не моральное преступление, ведь сидеть без денег тоже аморально. Ей понравилось обедать в дорогом ресторане, открывшемся неподалеку от отдела. Удобно. Вкусно. Престижно. Она вспомнила об этом эпизоде почему-то именно сейчас, когда Жигалов увел Лесина в камеру, но без видео, полицейские шутки насчет видео в камере не понравились бывшему сотруднику органов внутренних дел. «Лесин тоже хотел обедать в дорогом ресторане, он тоже не хотел нуждаться, ведь ощущать себя нищим в современном мире неприлично и аморально. И где разница между Лесиным и мной?»

Юмашева скрестила руки, погрузившись в трудные размышления о вечном испытании деньгами. «Судьба испытывает нас, подбрасывая в руки легкие деньги, не заработанные трудом, потом и кровью. Нет ничего стыдного и криминального в том, что Андрей оставил мне деньги, он может стать моим мужем, и тогда у нас будут общие деньги. Так в чем проблема? Проблема заключается во мне. Пока я избавлюсь от стремления к извечному страданию, я никогда не выберусь из трясины сомнений. Нужно отбросить ненужные и пустые мысли и сосредоточиться на главном. Это же понятно — пока не выполнишь свой долг, жизни не будет, даже свидание с любимым превратится в пытку. Кстати, о каких долгах вы изволите рассуждать, уважаемый полковник?»

Она засмеялась и посмотрелась в зеркало, первый шаг на пути к победе сделан. Осталось собрать волю в кулак и дойти до финиша, но без свистящего хрипа, без одышки, без астматических приступов, с прямой спиной и гордо поднятой головой, как и положено приходить к финишу победителю, уверенному в своей правоте.

* * *

В нарядной гостиной, устроенной в авангардистском стиле, в креслах с синей обивкой из мягкой кожи расположились трое мужчин. Кресла предполагали комфорт и негу, но мужчинам было неуютно. Все трое молча смотрели на полную женщину и слегка нервничали. Да и было от чего нервничать, женщина размазывала слезы по круглому лицу, сбивая в смешную и непонятную смесь пудру, черные тени, помаду и еще что-то бурое или розовое, пятнами размазанное на скулах. Впрочем, скулы у женщины отсутствовали, округлое лицо от бурных рыданий превратилось в нелепую маску, страшную и фантасмагорическую.

— Софья Георгиевна? Перестаньте. Успокойтесь, — капитан Резник набрался храбрости и подошел к хозяйке гостиной. — Мужа вашего не вернуть, а слезами горю не поможешь.

— Вы найдете их? — она подняла измазанное пестрой смесью лицо на Резника. Он смущенно отвел взгляд.

«Зрелище не для слабонервных, — подумал он, — увидишь такую “красавицу” во сне и на месяц импотентом станешь, если не больше».

— Обязательно найдем гадов, — пообещал он, пытаясь не встречаться взглядом с заплаканными глазами хозяйки. — Обязательно. Скажите, Софья Георгиевна, откуда у вашего мужа драгоценная диадема? Ее нашли у него в руках. Сразу после взрыва.

Она смотрела на Резника круглыми от ужаса глазами, и он уже не отводил взгляд, стараясь проникнуть в ее нутро, чтобы понять, о чем она думает. «Если она вообще умеет думать, — подумал он, — хотя вряд ли она умеет…»

— Если вы расскажете нам об этой диадеме, мы найдем тех гадов, что взорвали вашего мужа. Софья Георгиевна! — Резник пощелкал пальцами перед ее носом и подумал: «Надо же, два совпадения за один день, диадема объединила в своем трагическом кольце двух женщин с одинаковыми отчествами, они похожи по сути, словно кровные родственницы. Приходится весь день щелкать пальцами, чтобы поймать их отсутствующий взгляд, возвращая в реальную действительность».

— А-а, что? — она рассеянно взглянула на него. Он все-таки успел поймать взгляд хитрых и лукавых глаз неопределенного цвета. «Вот это да, — восхитился Резник, — а я-то думал, что она не способна к мыслительной деятельности, а она жучара, настоящая жучара, ловкая бестия, судя по хитрым глазкам». — Продал один знакомый.

— Кто он? Как звать? — насторожились двое в креслах, согнувшись в поясницах, они вытянули шеи, превратившись из нормальных мужчин в страусов.

Но Софья Георгиевна не обратила на них никакого внимания, ее взор был прикован к капитану, стоявшему рядом с ней. Он возвышался над ней, как монумент, и вообще он больше походил на красивого продавца женской одежды, чем на капитана полиции: такой же галантный, элегантный и слегка высокомерный. Резник сразу приглянулся Софье Георгиевне. Наверное, когда-то, в далекой юности она любила точно такого же красивого мальчика, но ей пришлось выйти замуж за тучного Сергея Николаевича, или в ней разыгрался нереализованный материнский инстинкт, один Господь знает, но Софья Георгиевна безоговорочно доверилась юному капитану, что подтверждала своим видом. Сидящих в кресле мужчин она не замечала, даже не удостоила их взглядом, а капитану отправила одну из своих самых очаровательных улыбок.

— Сергей Николаевич не сказал мне, кто это такой. Но я знаю, как его зовут и где он живет. Но он скоро уедет. Сегодня. — Софья Георгиевна посмотрела на часы: — В девять вечера.

Резник смотрел на нее, он знал, что нужно молчать, если он задаст хоть один вопрос, женщина испугается, сразу замкнется, а кто знает, что творится в ее дремучей душе.

— Он жил в пансионате в Коробицыно, Сергей Николаевич звонил ему с домашнего телефона. Наверное, сейчас его уже там нет.

— Нет, — эхом отозвался Резник, подыгрывая Софье Георгиевне.

Ему очень хотелось узнать, о чем все-таки думает эта женщина, и в какой-то миг он понял, что никогда и ни при каких обстоятельствах он не узнает, что творится в женской загадочной душе. Там полный бедлам.

— Мне вернут диадему? — шепотом спросила Софья Георгиевна, беря влажной рукой холодную ладонь капитана.

«Тьфу ты, черт, она думает о том, как бы ей вернуть обратно драгоценность», — Резник, скрывая брезгливость, мягко пожал руку Софье Георгиевне и сказал, слегка картавя:

— Софья Георгиевна, надо надеяться на благоприятный исход дела, в крайнем случае вы всегда можете обратиться в суд.

— Спасибо, — благодарно прошептала хозяйка, не отнимая руки, нежно сжала Славину ладонь. — Спасибо. Сергей Николаевич оставил меня у разбитого корыта, вот, — она обвела рукой некий круг, чем избавила Резника от ласковых пожатий.

Круг означал гораздо больше, чем богатая гостиная, отделанная в смелом авангардистском стиле. Он обозначал конец благополучию, крах богатству и унылое одиночество впереди.

— Софья Георгиевна, спасибо за помощь. — Резник жестом поднял мужчин из кресел с мягкой синей обивкой, они легко поднялись, испытывая видимое облегчение, что избавились от гостеприимного, но вдруг осиротевшего очага.

Все трое молча вышли из квартиры, молча спустились по нарядной лестнице и так же молча сели в машину. Мужчины не опустились до обсуждения благосостояния бывшего гаишника. Они упорно молчали, отдавая дань всем смертным и усопшим.

* * *

Мужчины тесным кружком сидели возле стола Юмашевой. Она, срывая голос, отдавала распоряжения по телефону, стискивая трубку узкими нервными пальцами.

— В Пулково стоят посты, на Московском вокзале посты, остался Ладожский, мой самый любимый вокзал. Резник, ты куда поедешь? — спросила она, бросив трубку.

— На Ладожский. — Он громко рассмеялся, не скрывая иронии.

Юмашева подозрительно посмотрела на него и густо покраснела. «Знает он, что ли, о моем романе с Андреем, да не может быть», — она пригладила короткие волосы, но от волнения растрепала прическу, и превратилась в юного Гавроша.

— Майор, вы куда? — обратилась она к контрразведчику, отмахнувшись от подозрительных мыслей и Резника.

— В Пулково, разумеется. Не поедет же Карпов поездом.

Майор встал, поправил пояс плаща. «А плащик-то от Кардена, — Гюзель внимательно рассмотрела одежду майора, — и шарфик оттуда же, отлично упакован майор, отлично, абсолютно не похож на серого чиновника, шикарный мужчина».

— Петр Яковлевич, а вы? С нами? Или на Московский? — Юмашева перевела взгляд на Ждановича. Он пожал плечами и неуверенно посмотрел на контрразведчика.

«Ему хочется поехать вместе с нами, но он поедет с майором. Можно погадать, куда он направится? Как на ромашке. Если с нами, тогда я наберу номер Андрея, если с майором, тогда звонить не буду до конца операции».

— Я в Пулково, — Жданович вздохнул, показывая, что победил здравый смысл, все-таки он следователь. — Карпов в опасной ситуации может выбрать только воздушный путь.

— Зря, Петр Яковлевич, зря — цитирую бывшего мента Лесина. Преступник не робот, не автомат, не компьютер. Ему легче затеряться в толпе железнодорожных пассажиров. При проверке документов он легко может откупиться, а в аэропорту ему не удастся спрыгнуть с хвоста. Как знаете, Петр Яковлевич, как знаете. Я вас не уговариваю.

Она наслаждалась великолепным зрелищем, Жданович, осознавший, что теряет прекрасную возможность проявить сыскные способности, уже не мог пойти на попятную, ему неловко было перед майором. Он потоптался у стола, теребя папки с делами, затем нехотя поплелся следом за ним. Контрразведчик, окинув прощальным взглядом кабинет, на мгновение задержался на портрете президента, будто мысленно разговаривал с ним. С многозначительным видом майор поправил пояс плаща, и стремительно вышел из кабинета, так ни с кем и не попрощавшись. Когда за мужчинами закрылась дверь, Юмашева спросила Резника, ехидно улыбаясь:

— Слава, может, поедешь вместе с мужчинами?

— Мать, не могу бросить тебя, ты ведь без меня пропадешь.