Начальник райотдела

— Йес, босс!

Они помолчали, разглядывая договоры, сличая печати, адреса, телефоны, указанные в реквизитах.

— А редакция газеты «Секретный документ» тоже им принадлежит? — спросила Гюзель Аркадьевна, не поднимая головы.

— Да. Со всеми потрохами.

— А какой резон им давать статью на самих себя? Чтобы мы провели проверку по статье в газете и обнаружили, что организация криминальная и имеет влияние на российскую экономику?

— Разумеется. Ты проводишь проверку по статье, обнаруживаешь, сколько у них друзей в правительстве, и навсегда забываешь о глухарях. — Резник многозначительно посмотрел на портрет президента и сразу же отвел взгляд.

— Меня запугать, что ли? Чушь какая-то, — она с сомнением посмотрела на Резника, — что-то не сходится. Не знаю, что не сходится, но, по-моему, ты не прав. Газета, работающая на деньги работодателя, полностью от него зависящая финансово, дает статью, чтобы мы с тобой разоблачили законспирированную организацию. — Она бросила договоры на стол и принялась ходить по кабинету, туда-сюда, туда-сюда, молча отмеривая километры сомнений.

— А куда ты пойдешь с этой информацией? К генералу? Так он тебя прогонит. В Москве предъявишь, как доказательство? Тоже отпадает. Кто тебе поверит? Организация закрытая, но она запросто может для заинтересованных лиц, вроде нас с тобой, дать подобного рода статью, чтобы мы не зарывались, не шли в нужном направлении, дескать, все равно все останется на своих постаментах. Не топчите ножки, ребята, не суетитесь. — Он присоединился к Юмашевой и они вместе ходили по кабинету, мрачные, сосредоточенные, надеясь найти в долгом пути что-нибудь подходящее для новой версии.

— Ладно. Все понятно, хоть ничего и не понятно. Надо ждать Кучинскую. Может, поехать за ней? Поедешь? А то, не дай бог, они и ее замочат. Поедешь?

— Йес, босс! — козырнул Резник. — Хоть на край света.

— Вот и хорошо. Иди, собирайся, оформляй командировку.

— А куда? — он уже взялся за ручку двери, вопросительно уставившись на Юмашеву.

— У Ждановича спросишь, он только что звонил. Я бы и сама съездила, но меня не отпустят, да и твое это дело, по командировкам ездить. Слава?

— Что? — спросил он из-за двери.

— Будь осторожен. Когда вернешься вместе с Кучинской, сразу позвони, я обязательно встречу.

Она нажала кнопку селектора и тихо сказала, прижимая палец к правому виску:

— Саша, надо съездить в изолятор к Ильину, допроси его еще раз, ну, там, покрути пальцами, что ли, ты же умеешь. Проясни один вопрос, помнишь, какой вопрос? Помнишь? Вот и хорошо, удачи тебе!

«Опять проблемы, новые идеи, версии, допросы, объяснения. Просвета не видно, — она тоскливо посмотрела на закрытую дверь, — надо научиться ждать, а я никогда не умела ждать, терпения у меня не хватало, вот и извожу себя тоской и отчаянием. Все будет хорошо, и киллера найдем, и Андрей позвонит, и взыскание с меня снимут, и даже медаль дадут, прикрепят ее на грудь, и она станет моим ожерельем». В этом месте Юмашева густо покраснела и потерла пальцами виски, мигрень все-таки не проходила. Работать надо по совести, а не за награды, и она вновь принялась изучать фотографии, достала из сейфа снимок, выпрошенный на время у Валерки Карпова, и долго рассматривала, сличая, подносила к свету, ставила к лампе, затем сняла телефонную трубку и набрала номер.

— Слава, ты никуда не едешь. Беги сюда. Есть новость. Хорошая или плохая, пока не знаю.

Она долго всматривалась в снимки, закрывая глаза, открывая, словно боялась, что изображения исчезнут и на снимках окажется глянцевое пятно вместо лиц. На фотографиях был заснят в разное время один и тот же человек — Карпов Евгений Владимирович, родной сын назойливой старушки — Карповой Анны Семеновны, отец Валерки, муж Натальи Леонидовны.

«Почему мы до сих пор не отработали эту версию? Какую? — вслух спросила себя Юмашева. — Какую версию? Пришла настырная бабка в отдел милиции с заявлением, долго убеждала, что сын ее жив, нормальный человек разве может в это поверить? Нет, не может нормальный человек поверить, — сама себе ответила Гюзель, — бабку было жалко, согласна, а версии никакой не было, пока не наткнулась взглядом на эти снимки. Сходство можно обнаружить только при внимательном рассмотрении. Значит, Кучинский был знаком с Карповым, они вместе отдыхали, загорали, работали. Если они вместе работали, почему Лесин ничего не сказал? Потому что его никто об этом не спрашивал. Лесина допросить — раз, Коваленко допросить — два, Ждановича отправить за вдовой Кучинского — три. Без этих мероприятий мы никогда не найдем того, кто расстрелял капиталиста Кучинского. Пока я не выполню эти три пункта, личная жизнь для меня не существует и точка».

Она стукнула кулаком по столу и вздрогнула. Стук громом прогремел в кабинете, отдаваясь гулким эхом в стенах. «С таким же громом взорвали “мерседес”, вот это у меня удар», — рассмеялась Юмашева и посмотрела в зеркало, на нее смотрела бодрая и молодая женщина, с живыми глазами, без тени мигрени и сомнений на лице. Резник вошел без стука, не скрывая недовольства.

— Мать, что случилось?

— Славочка, мой дорогой, я тут нашла нечто, что в корне меняет наши планы. За Кучинской пусть едет Жданович, это его работа. А мы займемся своим делом, иди же сюда, не стой у двери, как сирота казанская.

Резник взял обе фотографии и долго смотрел на них, ничего не понимая, а Юмашева молчала, не зная с чего начать. Они еще долго переглядывались, словно встретились в первый раз с подобным фактом в своей практике.

* * *

Наташа вышла к машине и долго возилась с замком, ключ никак не хотел входить в промерзшее отверстие. «Ну и погода, то оттепель, то заморозки», — подумала Карпова, открыв, наконец, дверцу. Она удобно устроилась на сиденье и посмотрела на себя в зеркало, прежде чем повернуть ключ зажигания. Наташа еще не знала, куда поедет. Никакого определенного плана у нее не было, да и не могло быть, она не любила планировать события. Пусть жизнь поворачивается так, как ей нужно, вплоть до благополучного стечения обстоятельств. Кстати, никогда не ошибалась, ее ожидания оказывались не напрасными. Вот и сегодня, проводив Валерку в школу, она решила проехаться по городу, надеясь, что за рулем в голову придут свежие идеи. «Наташка просто фонтанирует идеями», — говорили о ней все знакомые. И впрямь, идеи рождались в ее красивой головке неожиданные и экстравагантные. Но сегодня особый день, сегодня исполнился месяц, как Наташа похоронила мужа, причем похоронила честь по чести, даже памятник ему поставила, гранитный, дорогой, не памятник, а настоящий скульптурный шедевр. Друзья и знакомые еще не видели памятник, и сегодня она должна представить им произведение искусства, воплощенное в гранитном камне на Серафимовском кладбище. Скульптор, давно бедствующий, влачивший жалкое существование на нищенское пособие от какого-то культурного фонда был ее старинным приятелем, и он с удовольствием взялся воплотить в куске гранита образ бывшего супруга Наташи. И его старания оказались венцом творчества, скульптора подгоняли нищета и жажда творчества, разумеется, голод оказался действенным стимулом, и памятник изумил зрителей своей утонченностью и классическими пропорциями, он сумел соединить несоединимое, классику и авангард в одном произведении, что редко удается даже великим художникам. Наташа гордилась памятником, словно она собственными руками изваяла искусным резцом образ героя-мученика из гранитного камня. И неважно, что герой-мученик в жизни слыл за мрачного ипохондрика, друзья не любили его, знакомые избегали, и терпели «героя» только из-за того, что рядом с ним всегда цвела рябиновой улыбкой красавица жена. На кладбище должны были собраться близкие друзья Наташи, у Евгения и друзей-то никогда не было, Наташа усмехнулась, одна мамаша сумасшедшая у него, да сын Валерка, правда, под большим вопросом, чей это сын, до сих пор Наташа сомневалась в отцовстве, лишь иногда ей казалось, что Валерка сын своего отца. Часто ей мерещились в сыне совсем другие черты, полузабытые, далекие, но родные, и они совсем не подходили под генную солянку семьи Карповых. Наташа резко затормозила, наконец-то заметив, как сутулый сотрудник ГИБДД машет перед носом автомобиля своей полосатой палкой, и она сразу вспомнила анекдот, привнесенный из школы Валеркой: Гарри Поттер захотел получить сказочное богатство и покрасил свою волшебную палочку черно-белыми полосками.

— Девушка, — сутулый гаишник наклонился перед открытым окном, — предъявите документы.

— Я что-то нарушила? — надменно спросила Наташа.

— Скорость, ну и вообще, — ухмыльнулся гаишник, ему больше подходило это старое название, чем новое, довольно запутанное, со сложной аббревиатурой — сотрудник ГИБДД, — техосмотр, автогражданка.

— У меня все в порядке. — Карпова протянула ему права с вложенной туда новенькой оранжевой купюрой. Обычно она расплачивалась с государственными грабителями стодолларовой ассигнацией, но сейчас кинула кусок пожирнее, чтобы гаишник побыстрее отвязался от нее.

Карпова до этой минуты ни разу не сталкивалась с законом борьбы противоположностей вплотную. Гаишник, увидев деньги, смутился и покраснел. Если бы в правах лежала обычная сторублевка, он бы спокойно взял купюру и махнул своей волшебно-полосатой палочкой, отпуская Наташу восвояси., но пять тысяч рублей сыграли злую шутку с дающей, гаишник помрачнел и отошел от машины, унося с собой права. Наташа округлила глаза, не зная, что ей делать, кричать, ругаться или спокойно проследовать за строптивым дорожным полицейским. Она почему-то не считала гаишников сотрудниками полиции, она относилась к ним, как к людям из коммерческой структуры: остановили за нарушение, надо кинуть им в права побольше денег, и тебя сразу оставят в покое, еще и сопроводят с мигалками до ближайшего перекрестка.

— Эй, вы куда? Куда вы пошли? Отдайте мои права? — раздраженно крикнула она в спину упрямому гаишнику, но он даже не обернулся, он продолжал идти, загребая ногами, как будто с рождения страдал плоскостопием. Карпова, высунувшись из окна, смотрела на упрямую спину с загребающими ногами, не понимая, почему ей стало так страшно. Страх пришел из ниоткуда, словно спустился сверху, из маревой сыри, вместе с мелко сыплющим снегом, тающим в процессе снижения. Она махнула рукой и выскочила из машины. «Хренотень какая-то, страхи чудятся, оборотни, все из-за средств массовой информации, напугали народ оборотнями в погонах, теперь на каждого мента надо связку чеснока набрасывать, как удавку, прежде чем взятку давать. Если начнет от чеснока задыхаться, значит, как можно больше денег в права кидать, если не задыхается, значит, требуется обычная доза в сто рублей и пусть себе хавает сало с чесноком на здоровье».

— Отдайте мои права, — она вдруг остановилась и оглянулась, что-то сдавило сердце, предчувствие, тоска, она пока еще не знала, что сдавило ее сердце, до сих пор не знавшее никакой боли. Наташа вдруг осознала, что на службу в полицию с плоскостопием в ярко выраженной форме вообще-то не принимают. И сотрудник ГИБДД, отобравший у нее права, никакой не гаишник, он самый обычный вор и мошенник. И сейчас он сидит в своей машине и наблюдает за ней, а она не видит его, а на трассе, как назло никого нет, да и кто поедет в середине дня в сторону кладбища, если это не похоронный день. Может, сесть в машину и уехать от греха подальше? Она резко остановилась и вдруг побежала в сторону своей, оставленной с открытой дверцей машины, но не успела, ее кто-то схватил сзади и рванул в сторону, профессионально уронив на асфальт. Она лежала на холодном бетоне, понимая, что кто-то, кто бросил ее на асфальт, знает, как нужно бросать женщин на землю. Он не повредил ей ничего, не сломал, не вывернул, он бросил ее вниз, как бросают ящик со стеклянной посудой, зная, что после броска стекло не побьется, останется целым. Она подняла голову, пытаясь разглядеть, кто осмелился швырнуть ее на землю, бережно охраняя от тяжелых увечий, но в этот момент ей на голову натянули что-то шершавое, колючее, а руки сзади стянули чем-то жестким, что оцарапало кожу, и она почувствовала, как кисти рук взмокли. «Это же кровь, почему я боли не ощущаю, а кровь течет», — вяло подумала она. Но тут все исчезло, она уже не принадлежала себе, кто-то думал за нее, волоча ее по мокрому асфальту, а Наташа парила над землей, пребывая где-то наверху, там, в сумрачной хмари, так обильно поливающей грешную землю тающими на лету снежными хлопьями.

* * *

— Вот отчеты наружки по Карповой. Что они здесь набегали? Ах ты черт! — воскликнула Юмашева. — Наш Виктор Ефимович, оказывается, обожает проводить время в обществе Натальи Леонидовны. Вот они в кафе, вот в ресторане… Слава, что ты думаешь? Наверное, пора брать быка за рога. Под быком подразумевается Виктор Ефимович, — сказала Юмашева, она рисовала квадратики на листе бумаги, изредка превращая квадратики в дома и деревья с пышными кронами.

— Пора, — кивнул Резник, — надо срочно задержать Лесина.

— Он слишком крут для меня, начнет здесь разводить антимонии, дескать, у меня связи, начальник управления — мой товарищ и брат. Чтобы его допросить, потребуется санкция прокурора и разрешение начальника управления, а это весьма чревато последствиями. — Она нарисовала возле домика лужайку и собачку.

— Если ты будешь думать о последствиях, мы никогда не сдвинемся с мертвой точки, — укоризненно морща лоб, заявил Резник. — До приезда Кучинской осталось два дня, Жданович ни за что в жизни не поедет за ней, и охрану ей не дадут. Все, что мы можем сделать, это мы должны сделать своими руками, на свой страх и риск.

— Ты прав, Слава, как всегда, прав. — Она нарисовала маленького человечка с огромными глазами и улыбающимся ртом. — Только как мы с тобой можем победить эту мафию? Я — женщина, ты — молодой человек, оба без связей, без поддержки, без денежных потоков. Кто нам поможет?

— Ты не оглядывайся на мафию, — запальчиво выкрикнул Резник. — Мы давно уже могли все организовать, а ты боишься.

— Стреляный воробей и куста боится. Что тут поделаешь, меня и так мордуют все, кому не лень, не хватало еще в мафию запороться. — Она нарисовала травку и цветочную клумбу.

— Да хватит тебе малевать всякую чушь, — он вырвал изрисованный лист бумаги из-под ее руки. — Хватит. Извини, но ты ведешь себя, будто ты работаешь в школе методистом. Если ты так боишься мафии, не надо было соглашаться на эту должность. Ты что думаешь, так и будешь работать, а на глазах у всех будут беззастенчиво мочить людей? И тебе все сойдет с рук? Это ты мне можешь сказать о мафии. Вслух. А в управлении? А на совещании? Кто тебя поймет?

— Никто. Согласна. Срочно задерживаем Лесина-отца и сажаем его в камеру. Кто первый позвонит и прикажет мне отпустить его, тот и будет членом мафии. Так, что ли? — Она взяла чистый лист бумаги и яростно принялась рисовать бабочек.

Резник смотрел, как на бумаге появляются разноцветные бабочки, расцвеченные ярким фломастером, одна, вторая, третья, на четвертой бабочке с фиолетовыми крыльями, он не выдержал, покусывая губы, сказал, с трудом сдерживая ярость: «Будем задерживать Лесина. С Ждановичем я договорюсь».

— Вот с этого бы и начинал. — Она порвала бумаги с бабочками и домиками и выбросила в урну. — Сначала договорись с прокурором. После этого я готова ехать хоть за Лесиным-отцом, хоть за Лесиным-сыном. На край света. Понял, мой молодой коллега? Без прокурорского разрешения шагу не сделаю, и тебе не советую лезть в пекло без согласования с прокуратурой. Иди, дорогой, и без санкции на задержание Лесина не возвращайся. — Юмашева скорчила ему дружелюбную улыбку, так улыбаются в международных аэропортах незнакомые люди, дескать, дружба навек, фройндшафт, бхай-бхай.

— А ты никуда не денешься? — Резник улыбнулся ей в ответ, точно так же, как улыбаются вежливые и культурные люди в международных аэропортах, бхай-бхай так бхай-бхай.

— Слово офицера! Никуда! Шагу не сделаю. — Юмашева прочно уселась в кресле и для верности повертелась на колесиках. — Жду тебя с санкцией, а Лесина задержим вместе, я не упущу такого удовольствия.

— Наручники застегнуть? — он прищурился, международная улыбка мгновенно исчезла, словно Резник с рождения начисто лишился чувства юмора.

— Слава, хочешь, совет тебе дам? Только без обид, предупреждаю. — Она вышла из-за стола и подошла к нему, по-дружески положив руку на плечо. — Никогда не строй на своем лице озабоченное выражение, и, знаешь, почему? Озабоченное выражение лица мешает жить, любить и наслаждаться. От него быстро стареешь и вообще устаешь от жизни. Если ты сейчас придешь к Ждановичу с таким выражением на твоем юном лице, он ни за что в жизни не выпросит у прокурора санкцию на задержание Лесина-отца. Умоляю тебя, сострой на лице что-нибудь оптимальное, задорное, героическое, представь, что ты Александр Матросов или матрос Железняк. Вот-вот, уже лучше, — сказал она, глядя, как Резник перекраивает физиономию, формируя его по указке Юмашевой, — с таким мужчиной даже в ресторан зайти не грешно, никто не осудит, наоборот, скажут, вот как красиво ухаживают мужчины за прелестными женщинами. Все в порядке? — она наклонилась к нему.

— В порядке, — буркнул Резник, — тебя, мать, послушаешь, и про работу забудешь.

— А ты не забывай. Все надо делать красиво — работать, ухаживать за женщинами, любить. Не надрывно, не с надломом, а азартно, без удержу, без оглядки, тогда и самому приятно будет жить на белом свете, и преступники, глядишь, уважать начнут. Иди, Слава, и без санкции не возвращайся, время безвозвратно уходит. Иди-иди, — она махнула ему рукой на прощание.

— А можно один вопрос задать? — Резник выдержал паузу, затем быстро выпалил: — Почему ты боишься мафии и начальника управления?

— Да не боюсь я их, — прорычала она, — что мне их бояться? Просить санкцию у прокурора — твоя забота, не моя. Убийства, киллеры — это твои функциональны обязанности, а мои функции заключаются в том, чтобы я контролировала территорию отдела и не допускала убийств и других преступлений. Понятно? Тебе кажется, что мы бездействуем? А это не так. Все наши действия побуждали преступников совершать ответные шаги, и не всегда их поступки оказывались безупречными, идеальных преступлений не бывает. Не сердись, мы с тобой почти у финиша, скоро откроется второе дыхание, у нас дел-то осталось всего ничего, задержать киллера и доложиться в Москву, дескать, вот поймали убийцу.

— Еще надо вовремя получить награды, вдруг не достанется. — Резник поспешно скрылся за дверью, опасаясь, что за столь злую шутку Юмашева швырнет ему вслед чернильницу, тяжелую, старинную, стоявшую на ее столе для антуража.

— Шутник тоже мне, — проворчала Юмашева в закрытую дверь, хватаясь за телефонную трубку. — Василий, срочно привезите мне Полетаеву с канала Грибоедова. Да, срочно. Пожалуйста.

Последнее слово она добавила для убедительности, дежурный знал по опыту нескольких совместных лет работы с Юмашевой, что волшебное слово «пожалуйста» она добавляет в исключительных случаях, и тогда приказ необходимо исполнить в течение трех минут.

— Сейчас привезем. Полсекунды, — дежурный, немного подождал, вдруг последуют дополнительные указания, и бросил трубку. Дополнительных указаний не последовало.

«Можешь и пораньше», — проворчала Юмашева, продолжая сжимать трубку в руке. Ей до зубовного скрежета хотелось позвонить Андрею, но Гюзель внутренне боролась с жгучим желанием услышать родной голос любимого, только услышать, и больше ничего, просто помолчать вдвоем, почувствовать друг друга, но она знала, что сейчас не время совершать легкомысленные поступки, один неверный шаг, — и вся операция полетит к чертям собачьим, и тогда рухнет все: карьера, будущее, пострадает ее честь, достоинство, служебная репутация. «Только один звонок, и больше не буду думать о нем», — умоляла себя Гюзель. Она не заметила, как быстро пролетело время, и даже вздрогнула, когда в дверь тихонько постучали.

«Неужели Василий не мог предупредить по телефону, что Полетаеву уже привезли? Непорядок», — спохватилась Юмашева и одернула китель. По роду своей деятельности ей часто приходилось надевать униформу, в ней она чувствовала себя неловко: китель нещадно жал, галстук пережимал горло, будто душил ее, фланелевая рубашка постоянно ерзала, суконные брюки скрипели, как несмазанная телега. Она оттянула воротник рубашки и еще раз поправила китель, почему-то казалось, что форма руководит ее характером, диктуя свои жесткие, как сукно, условия. В форме исчезала воля и уверенность, но иногда ей хотелось спрятаться в форменном обмундировании, как в укрытии, в окопе или в траншее, где не надо думать, соображать, рассчитывать, пусть за нее кто-то думает, руководит поступками, направляет волю и судьбу, и пусть этот «кто-то» будет некая высшая сила. Юмашева еще раз одернула лацканы и повертела шеей, ослабляя узел галстука, сейчас войдет Полетаева, нужно выглядеть уверенной и собранной. Если бы пять минут назад ей сказали, что вместо Полетаевой в кабинет войдет кто-то другой, она бы не поверила, но тот, кого она увидела в дверях кабинета, поразил ее воображение. «Только не это», — охнула Юмашева и обеими руками схватилась за галстук.

* * *

Наташа помотала головой, пытаясь сбросить с себя мешок, но жесткая, колючая дерюга туго-натуго была стянута на шее чем-то крепким. «Наверное, веревкой связали», — подумала она и прислушалась, но ничего не услышала. Где-то далеко звонко капала вода. «Кран подтекает», — промелькнуло в голове, и Наташа поерзала, надеясь, что сможет определить, на чем она лежит. Но ничего у нее не вышло, она не поняла, на чем лежит, что-то вроде деревянного топчана или лавки, а может, и вовсе на полу. Наташа любила смотреть сериалы, она проводила у телевизора все свободное время, знала наизусть реплики любимых героинь, переходивших из сериала в сериал, подражала им в одежде, походке. Изредка форсила перед знакомыми излюбленными словечками популярных кинодив, но никогда бы ей и в голову не пришло, что ее тоже могут запросто швырнуть на мокрый и холодный асфальт, набросить мешок на голову, связать, забыть…

«Только бы не забыли обо мне», — и сразу холодный пот заструился по ее спине, Наташа представила себя в холодном подвале, одну-одинешеньку, всеми брошенную, наедине с крысами и мокрицами, ее передернуло от страха, и она горько заплакала. Карпова никогда не плакала, не любила тратить время на слезы и причитания. И подруги у нее были как на подбор, тоже никогда не плакали, вместо истерик и слез, женщины предпочитали веселье и смех. Они собирались у кого-нибудь на квартире и, громко хохоча, тесно сплоченным коллективом перемогали житейские беды. Сейчас Наташа плакала горько и одновременно сладко, будто слезы, скопившиеся в ней в течение многих лет, открыли шлюз и вытекали из нее свободно и вольно, как горный ручей. Она всхлипнула и бурно разрыдалась, чувствуя, как вместе со слезами приходит освобождение от прошлых обид и разочарований.

— Эй, ты чего? — громко спросил кто-то невидимый и больно пнул ее в бок.

«Значит, я валяюсь на полу, и рядом со мной есть какой-то человек, слава богу, с человеком всегда можно договориться. Я должна выжить во что бы то ни стало, буду молить его, умолять, валяться на коленях, пусть в мешке, но я вымолю у него свободу, куплю ее за любые деньги, все отдам, честь, сына, имущество, лишь бы выйти отсюда живой и невредимой». Наташа перевернулась на бок и прислушалась, стараясь понять, откуда доносится голос.

— Что, ожила? На свободу захотела? — невидимый завозился у нее на шее, громко сопя и вздыхая, он долго возился с веревкой, терзая непослушными пальцами затянувшийся узел.

— На свободу все хотят, — промычала Наташа, она не сразу узнала свой голос. Из мешка послышался хрип, он прозвучал трубно и гулко, будто у нее украли ее голос, оставив ей чей-то чужой, незнакомый, некрасивый, и Наташа испугалась, она покашляла, прочищая горло, поперхнулась и мигом затихла на какое-то время. — Развяжите меня, наконец!

— Сейчас-сейчас, — промычал незнакомец, продолжая встряхивать мешок, будто в нем лежала не человеческая голова, принадлежавшая красивой и молодой женщине, а обычная картошка, — сейчас развяжу, Наталья Леонидовна.

— Кто ты? Кто такой? — всполошилась Наташа, приподнимаясь и елозя связанными руками за спиной.

— Сейчас все расскажу и покажу, — пообещал хриплый бас, рванув мешок, и Наташа на какое-то время ослепла. Яркий свет брызнул ей в лицо, она зажмурилась, отвыкая от темноты, и медленно размежая ресницы, приоткрыла сначала один, затем второй глаз. — Узнаешь?

— Виктор Дмитриевич? Виктор Дмитриевич, это вы? — Наташа удивленно рассматривала хриплого незнакомца.

— Ну? Я! — Виктор Дмитриевич гордо расправил плечи, показывая богатырскую стать.

— А зачем? Зачем вы меня связали? Зачем сюда привезли? — Карпова села на полу, опираясь сзади связанными руками и подтягивая к себе ноги.

— Сейчас ты мне все расскажешь? Где Женя? — Виктор Дмитриевич присел на корточки. Он схватил Карпову за подбородок и больно стиснул его пальцами. Наташа сморщилась от боли.

— Ой, больно, зачем вы так? — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Женя на Серафимовском. Уже месяц как похоронила.

— Врешь, сучка, врешь, пока ты мне не сдашь его, не уйдешь отсюда. Поняла, гнида?

Наташа смотрела на Виктора Дмитриевича через вытянутый подбородок, взгляды их скрестились, как в детской игре: кто кого переглядит, оба не хотели сдаваться, и никто не хотел уступить другому. Наташа, глядя на гладко выбритый череп Виктора Дмитриевича, не хотела всматриваться в глубину его зрачков, вдруг осознав, что она у него в руках, он волен поступать с ней, как пожелает, и он-то своего добьется, несмотря ни на что. Осознание собственной незащищенности и обездоленности коснулось ее души, и она вновь заплакала, пытаясь избавиться от унизительной горечи.

— Говори! — он с силой потряс ее подбородок. Она подумала, что он встряхнул ей мозги и смешал их, как перемешивают порошок, муку, крупу или еще что-нибудь сыпучее, похожее на песок или сухую глину. «Вот и мои мозги похожи на сухую глину», — подумала Наташа, заливаясь слезами. Ей не хотелось сдаваться на милость победителю, ведь так классно было все продумано, до мелочей, до мельчайших тонкостей.

— Что говорить-то? — всхлипнула Наташа, она боялась, что Виктор Дмитриевич еще раз встряхнет ее за подбородок.

— Где Женя? Кого похоронила вместо мужа? — он все-таки тряхнул ее голову, и Наташа сжалась, желая спастись от очередной тряски.

— Бомжа какого-то, — прошептала Наташа, — Женя где-то в городе, но я не знаю, где он.

— Давно виделись? Когда встречалась с ним в последний раз? — Виктор Дмитриевич слегка отпустил ее подбородок, но она по-прежнему сидела с вытянутой мордочкой, как новорожденный теленок, которого в первый раз кормят из рожка.

— Две недели назад, обещал прийти на днях, деньги принести, — он выпустил ее лицо из рук, и она спрятала голову в сжатых плечах, с опаской поглядывая на него, вдруг он снова вцепится в нее мертвой хваткой.

— Откуда у него бабосы? — Виктор Дмитриевич сел рядом с ней на пол, скрестив по-мусульмански ноги, отчего сразу стал похож на богдыхана. Гладко выбритая голова, тонкая полоска вместо губ, расширенные яростью ноздри придавали ему восточный колорит.

— Не знаю, — она отодвинулась от него, — правда, не знаю. Он ничего не говорил о своих делах. Мы же думали, что все это ненадолго.

— Что «это все»? Похороны? У него есть паспорт? — он придвинулся к ней, не меняя мусульманской позы.

— Паспорт есть. Фамилии не знаю. Он сам делал документы, — она пошевелила связанными руками и умоляюще, по-собачьи преданно посмотрела на него, но Виктор Дмитриевич сделал вид, что не замечает заискивающего взгляда.

— Где его можно найти? Как вы договорились встретиться? — он с шумом выдохнул воздух, округлив щеки, затем медленно вдохнул, постепенно втягивая в себя щеки и воздух.

— Он сказал, что сам найдет меня. Велел, чтобы я его не искала.

Они долго сидели напротив друг друга, перекрещивая взгляды, не моргая, не уставая изучать один другого, будто продолжали играть в забавную игру. Наконец, Виктор Дмитриевич, шумно кряхтя и вздыхая, поднялся с пола и подошел к Наташе, развязал ей руки, рывком дернув за конец грязной веревки, и оставив ее на полу, подошел к окну и долго смотрел на крупные хлопья снега, оседавшие на мокром стекле.

Наташа сидела на полу, не осмеливаясь встать. Она не хотела злить своего повелителя, лишь бы он перестал задавать вопросы, на которые она пока не знала ответов.

— Ты останешься здесь, пока мы его не найдем, — он повернулся к ней, и Наташа испугалась. Она вспомнила предчувствие беды, осевшем на ее сердце там, на трассе, когда она смотрела в спину уходившему вдаль сутулому гаишнику, страдавшему врожденным плоскостопием. — Будешь сидеть здесь, о Валерке мы позаботимся.

— Не трогайте его, — сказала она чужим непривычным голосом, словно вместо нее говорил кто-то другой, не мужчина, и не женщина, а нечто среднее, бесполое.

— Не тронем. — Виктор Дмитриевич носком остроносой туфли поддел окурок, тот высоко взлетел и упал возле Наташи. — Если найдем Женю. Если не найдем… — он многозначительно замолчал, выдерживая паузу, — если не найдем, у нас не будет другого выхода, сама понимаешь…

Карпова уткнулась лицом в согнутые колени и зарыдала. Но сейчас она плакала иначе, она плакала от безысходности, от горя, от нежданной беды, пришедшей в самый расцвет житейских дел, когда казалось, что расцвет будет длиться долго, вечно, и даже смерть не страшна. Смерти вообще не будет, потому что смерть не любит удачливых и беспечных людей и не приходит к ним, обходя любимчиков судьбы за версту.

* * *

Юмашева сцепила пальцы в жесткий узел. Она смотрела на Виктора Ефимовича и думала: «А что будет, если я не дождусь Резника с прокурорской санкцией в зубах, и на свой страх и риск задержу этого самовлюбленного и надутого барина? Опомнись, милая, — сказала она себе мысленно, — разве за самовлюбленность и надутость задерживают? Разве за эти два качества закон разрешает лишать свободы даже на короткое время? В уголовном кодексе есть статья 301-я “Незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей” и наказывается подобное деяние ограничением свободы сроком до трех лет это по части первой, а по третьей части аж до восьми лет, начиная от трех, ужас! А ты уверена в виновности Виктора Ефимовича? — спросила она себя и себе же ответила: — Уверена, как уверена в том, что я — Юмашева».

Она сидела в кресле и молча наблюдала за суетливыми действиями Лесина. Он крутился по кабинету, заглядывал в окна, отдергивая шторы-маркизы и постукивая нервными пальцами по столу, спинкам стульев, подоконникам.

«Он крутится, как уж на сковороде, вертится, мечется и молчит, будто пришел к хорошей знакомой, и она должна поддержать его в трудную минуту. Неужели он чувствует, что ему пришел конец? Кажется, все животные чувствуют свою гибель, тоскуют перед концом, правда, у пчел дело обстоит несколько иначе, у них пчела-матка поет, собираясь уничтожить соперницу, а соперница как раз ничего и не ощущает. Ни опасности, ни страха. Где же Слава? Застрял в пробке? Провалился сквозь землю? Позвонить невозможно, а время течет незаметно, как песок, тонкой струйкой, заставляя Лесина крутиться волчком в предчувствии скорого конца. Что же мне делать? Надо сообщить в Главк, ведь речь идет о крупной организации, занимающейся мошенничеством в крупных размерах в отношении российских граждан, значит, за дело должны взяться спецслужбы, но как передать сигнал? Лесин не должен знать об этом, — думала она, глядя на Виктора Ефимовича, на его передвижения, напоминающие бег по кругу. — Надо незаметно сообщить дежурному, чтобы он срочно связался с фээсбэшниками, вызвал их в отдел. Но как это сделать? Как?».

Жесткий комок пальцев распался, на миг ослабев от размагниченной воли, Юмашева искоса взглянула на Лесина и тут же решительно нажала носком ботинка на кнопку под столом.