Начальник райотдела

— Слава, какие проблемы? Конечно, отвезу, — она с чувством повернула ключ зажигания, — не оставлять же тебя на улице в одиночестве, такого молодого и красивого. Сразу подберут. Опомниться не успеешь.

* * *

Когда Юмашева поставила во дворе машину, мельком взглянув на темные окна своей квартиры, на часах было около двенадцати ночи. Войдя в квартиру, кинулась на кухню в надежде найти что-нибудь съестное, но ошиблась, холодильник угрожающе звенел пустым чревом. Она прижала ладонь к животу, послушала его урчание и открыла морозилку. «Пока моюсь, чищусь, мясо оттает, и ничего страшного, если на ночь глядя, зажарю себе кусок замороженного барашка. Наверное, это вредно для организма, пожирать ночью молоденьких ягнят, но что делать, все равно не усну, пустой желудок будет требовать пищи. Имеет законное право». Она прошла в ванную, скинула с себя одежду и тщательно осмотрела тело в зеркале. Осмотр произвел благоприятное впечатление, смуглое тело радовало свежестью и здоровьем, затем тщательно рассмотрела лицо, пальцами приподнимая веки, брови, оттягивая щеки вверх, вправо-влево, не забывая при этом корчить рожицы, затем оттопырила уши и скорчила морду обезьянки. После всех манипуляций Гюзель решительно полезла в ванну, наполненную горячей водой, взбила пену и закрыла глаза, лишь изредка приоткрывая один глаз и посматривая на часы, висевшие на стене. Незаметно задремала, и ей почудилось странное видение, при этом она слышала тиканье настенных часов, из приемника, стоявшего на полу, тихо доносился голос ведущего, что-то бормотавшего о смерти известного политика, но видение не оставляло ее, будто вживалось в реальность. На высокой трибуне в актовом зале сидели мужчины, много мужчин, они были одеты во что-то непонятное, то ли форменное обмундирование, то ли туники защитного цвета. Мужчины яростно размахивали руками, что-то горячо обсуждая. Гюзель прислушалась, но услышала только голос ведущего, бормотавшего о другой, прекрасной жизни на берегу Туманного Альбиона. Мужчины в защитных туниках немедленно уплыли на другой берег, теперь Юмашеву и мужчин разделяла река, мутная, пенистая, с крутыми воронками. И вдруг Гюзель расслышала голоса мужчин, в какой-то момент они заглушили радио. Она поняла, что это судьи, они судят ее, но за что, она пока не понимала. «Куда подевалась трибуна и актовый зал? Я стою на берегу реки», — думала она, прислушиваясь к чужим голосам.

«Ты забыла свой долг! Ты хочешь стать женщиной! Почему ты отклонилась со своего пути?

— Я люблю его, люблю так сильно, что все остальное на этом свете мне стало неинтересным. Я люблю его так, что могу бросить ему под ноги всю мою жизнь, долг, обязанности, одиночество… Разве за любовь судят? Я невиновна! — Гюзель слышала свой голос, да это говорила она, доказывая судьям свою правоту.

— Ты не имеешь права любить! Это удел обычных женщин! Тех, кто может стать женой, матерью, сестрой. Ты не сможешь стать женой!

— Но почему? Я хочу стать его женой! Я хочу этого всем сердцем.

— Никогда! Ты виновна!

— Но в чем, в чем моя вина? — она заплакала и почувствовала вкус соли на губах.

— Ты забыла свой долг, забыла свое предназначение, любить мужчин — удел других женщин.

— Да, я забыла свой долг, и я виновна, — она поникла головой и слезы, щекоча кожу, сползли на грудь.

— Откажись от своей любви! — донеслось откуда-то сверху. — Тогда ты искупишь свою вину. И мы отменим приговор!

— Я виновата. Я отказываюсь от своей любви. Пожалейте меня, — закричала она, но судьи уплыли еще дальше, а река приблизилась прямо к ногам Гюзель, угрожая затянуть ее в свои водовороты.

— Приговор останется в силе, пока ты не разлюбишь его, — донеслось с другого берега, но шум реки уже заглушал мужские голоса.

— Я разлюблю его, разлюблю, — закричала Гюзель, что есть силы, но река уже подобралась к ее коленям, захватила бедра, грудь, она отбивалась руками от бурных волн, но вода уже поднялась почти к самому лицу. Она в ужасе открыла глаза, задыхаясь от крика, вода из крана хлестала, будто свершился вселенский потоп. «Кран забыла закрыть, вроде же крепко прикрутила», — Гюзель посмотрела на хлеставшую воду, стекавшую по кафельному полу, закрыла кран и долго моргала, стараясь обрести твердость духа.

— Вот это да! — вслух сказала она, смотря на свое отражение. — Ну и ничего себе, глюки, сон почти наяву. Это все из-за неправильного питания, пожалуй, надо покушать чего-нибудь, а то мне ночью не такие ужасы приснятся на голодный желудок.

Она собрала воду с пола, отжимая тряпку в ведро. От монотонных движений сердце, напуганное неприятным видением, почти успокоилось, перестало колотиться, и вдруг в коридоре прогремел телефонный звонок. Гюзель швырнула тряпку в ведро и подошла к телефону. «Сумасшедшая жизнь, постоянные стрессы, ночные звонки, непонятные сны», — прошипела она сквозь зубы, снимая трубку.

— Юмашева!

«Полный привет, по домашнему телефону отвечаю, будто уже на службе. Настоящий синдром хронической усталости», — она поймала себя на мысли, что не отличает дом от служебного кабинета.

— Можно я приеду? — спросил Андрей неожиданно родным голосом.

Юмашева прижалась к стене и провела рукой по волосам. «Все дурные сны, стрессы, волнения и видения не стоят одного его звонка, за то, чтобы услышать этот родной голос, я готова мучиться и страдать. Вечно».

— Приезжай, я тебя давно жду, — она положила трубку на рычаг и бросилась на кухню. Через минуту на горячей сковороде что-то шкворчало и шипело, а по квартире разносился невообразимый аромат жареного мяса и еще чего-то пряного, острого, будто это был не аромат свежеприготовленного ужина, а дивный запах любовного свидания.

Когда Гюзель услышала мелодичный дверной звонок, на ее лице не осталось и следа от сомнений и мистических видений. Она встретила Андрея с такими сияющими глазами, будто спала двенадцать часов, затем провела несколько часов в салоне красоты. И перед встречей ее душу не терзали странные мужчины в туниках защитного цвета.

— Андрей! — выдохнула она, стискивая его обеими руками.

— Ты же не хочешь меня задушить? Пусти, у меня пакеты с едой, — он отпихнул ее от себя, весело толкнул в бок, признавая, что она выглядит, как принцесса крови, и прошел на кухню, будто он уже бывал в этой квартире и не один раз. Втянул ноздрями аромат, витающий по всей кухне, одобрительно щелкнул пальцами и принялся хозяйничать, выкладывая из пакетов кульки с фруктами, коробки со сладостями и бутылки с напитками.

— Нет-нет-нет! — горячо запротестовала Гюзель, увидев огромные бутылки с кроваво-красным вином и яркими наклейками. — Мне нужно вставать в шесть утра, пить категорически не буду. Съем кусочек мяса и все! Диета. Строжайшая диета.

— А кто собирается пить? Ночью это вредно, — Андрей лукаво подмигнул Гюзели, отыскивая штопор в ящике для ложек и вилок.

— Господи, как хорошо, всегда бы так, приходишь со службы, а дома тебе горячий ужин, вино, фрукты, конфеты… Не жизнь, а именины сердца, — мечтательно закатив глаза, пробормотала Гюзель.

— Тогда тебе надо выходить замуж за повара, — засмеялся Андрей. Он не открывал по десять раз ящики столов в отличие от Гюзель, когда она рылась в собственном хозяйстве в поисках съестного, а ловко орудовал всеми предметами, подчиняющимися ему, как по мановению волшебной палочки.

— Ты, как Гарри Поттер, также ловко манипулируешь волшебной палочкой, — она наблюдала за сноровистыми движениями Андрея, — а где найти этого повара? Разве что при производстве обыска…

— Отключись от работы, отдыхай.

Андрей поставил посуду на стол, зажег свечи, которые нашел на книжной полке, щелкнул выключателем, и кухня погрузилась в новогодний полумрак. «А я ищу свечи по два часа», — подумала Гюзель.

— Новый год я встречала одна, в гордом одиночестве, без свечек, — призналась Гюзель.

— Тот человек одинок, который хочет остаться одиноким. Афоризм! — Андрей торжественно поднял палец, явно гордясь высказыванием.

— Ты прав, мне можно было пойти к друзьям, поехать на пароме в Финляндию, в конце концов могла поставить себе дежурство по отделу, но упиться одиночеством, как вином, непередаваемое удовольствие.

— Так делают все гордые люди. Они не хотят признаваться себе и знакомым в своей отрешенности. А вот я Новый год встречал в самолете.

— Один? Выкупил самолет, водрузил елку, пригласил Снегурочку? — Гюзель подцепила вилкой кусочек баранины и тут же плюхнула его обратно, сразу расхотелось что-либо есть, ее душила ревность.

— Ты ешь-ешь, давай. Нет, летел из Штатов, надеясь успеть к двенадцати часам домой, но самолет застрял в Ирландии по каким-то новогодним причинам, в результате мне пришлось встречать Новый год в компании пассажиров и стюардесс.

— А стюардов в вашей компании не было? Почему только стюардессы? — ревниво спросила Гюзель, разворачивая золоченую фольгу. Лучше есть конфеты, чем мясо.

— Ревнуешь? Ревнуй-ревнуй, тебе полезно. — Андрей подвинул тарелку с мясом прямо под нос Гюзель. — Ешь! Стюарды в самолете были, но они ушли спать, встреча очередного Нового года в романтических условиях им глубоко по барабану, как понимаешь.

— А-а, понятно. — Гюзель пригубила глоток вина. — Давай выпьем за наше знакомство. Надеюсь, сегодня ты мне все о себе расскажешь. Иначе, я начну тебя подозревать в шпионских наклонностях.

— Как это — наклонностях? Шпионские наклонности, в первый раз слышу про такие, — Андрей саркастически хмыкнул и негромко стукнул своим бокалом о бокал Гюзель. Послышался звучный и сочный звук, напоминающий праздничный перезвон хрусталя за многолюдным застольем.

— Люблю колоритный язык, эт-точно. — Она осторожно прикоснулась бокалом, надеясь еще раз услышать праздничный звон, но звук почему-то получился скрипучий и тревожный. — Знаешь, я так изголодалась в своем одиночестве, настрадалась и наплакалась в подушку, мне так горько было, и вот однажды решила, если встречу кого-нибудь, пусть это будет кто угодно, лишь бы мне понравился, и если влюблюсь в него, даст бог, то не посмотрю, кто он будет, герой или пораженец, богатый или бедный, лишь бы я его полюбила. Я ведь думала, что уже никого и никогда не полюблю, думала, что бог за какие-то неведомые грехи наказание мне послал — лишил любви. Самое страшное наказание — лишить человека способности любить другого! И невозможно поверить, что я все-таки люблю. Несмотря ни на что!

— Так и люби себе дальше, зачем тебе знать, кто я такой, бедный или богатый, герой или пораженец. Люби и будь счастлива. Давай выпьем за нас! — он прикоснулся бокалом, и послышался звон хрусталя, затрагивающий тонкую струну в израненной душе Гюзель.

«Даже чокается красиво, а я все равно так не умею, как он, у меня получается скрип телеги, а не волнующий душу звон. Нет, кажется, я действительно люблю его, и если он уйдет, то я сразу умру».

— Если тебя прислали из службы собственной безопасности, мне все равно, знай это. Любовь не спрашивает, кто перед тобой, опричник, враг или хороший человек. К тому же служба собственной безопасности никак не могла предположить, что полковник милиции способен перепутать вокзал. Ладожский вокзал функционирует не так давно, ни одна специальная служба не в состоянии была вычислить, на какой вокзал я отправлюсь в тот счастливый вечер. Сам бог мне тебя послал, не дал мне сойти с ума от одиночества. Можно тебя поцеловать?

— Вот это ты можешь делать, сколько твоей душе угодно, можешь в любое время суток целовать меня и не задумываться о последствиях твоих действий. — Андрей с готовностью потянулся всем телом к Гюзели, задев при этом плошку со свечами, плошка слетела на пол. В кухне резко запахло гарью.

— Сейчас сгорим, — заорала Гюзель, и они сползли на пол в поисках упавшей свечки.

— Целоваться на кухне не очень удобно, — прошептал он, обнимая ее, они лежали на полу, целуясь и ласкаясь, — здесь абсолютно непригодные условия для жарких поцелуев.

— А мне все равно, — прошептала она, — хоть на кухне, хоть в самолете… Знаешь, как я хотела поцеловать тебя в самолете? Чуть не сгорела от желания. А ты?

— Тоже хотел поцеловать тебя, но побоялся. Я тогда еще не знал, кто ты такая, но все равно боялся.

— У меня с собой пистолет был. Могла бы применить оружие в случае нападения на сотрудника. Знаешь что, пошли в комнату? Здесь свечкой пахнет, как в церкви.

— Давай еще полежим, мне так хорошо с тобой, даже вставать не хочется. — Андрей прижался к ней всем телом.

— Давай помечтаем, вот бы взять и переместиться на кровать, не трогаясь с места. Щелкнул пальцами — и ты в спальне, еще раз щелкнул — и ты на работе, три раза щелкнул — и ты в самолете или в поезде. В студенческой юности, когда утром вставать было лень, я мечтала, вот бы остаться лежать в постели, а на лекции бы отправилась моя дубленка. Представляешь, сидит себе дубленочка так скромненько, записывает лекции, сдает зачеты, но потом… — она горестно вздохнула.

— А что потом? Дубленка сгорела? — засмеялся Андрей.

— Хуже. Я прочитала «Мастера и Маргариту» и поняла, что Булгаков тоже мечтал отправить вместо себя на службу пиджак. Только он мечтал об этом раньше меня лет этак на восемьдесят, если не больше… Ничто не ново на этой земле, даже мысли, — в темноте послышался прерывистый тяжелый вздох.

— Ты, конечно, очень переживала? — Андрей катался по полу, схватившись руками за живот, с трудом превозмогал очередной приступ смеха.

— Тебе смешно, а я переживала, думала, как же так? Ведь это же я придумала, чтобы дубленка ходила в институт. Смейся-смейся над бедной девушкой. И не стыдно?

— Стыдно, очень стыдно, но ты не переживай так. Пойдем в спальню, а то мне очень целоваться хочется. Бедная моя мечтательница, фантазерка, мыслительница моя, — он бережно увлек ее за собой, затем подхватил на руки и внес в спальню.

«Он ходит по квартире, как будто бывал в ней не один раз, знает, куда идти, где и что лежит», — промелькнуло в ее голове, но уже через секунду она сжимала Андрея в своих объятиях. Больше Гюзель ни о чем уже не думала.

Утром она тихонько тронула Андрея за плечо, но он ласково прижал ее к себе, продолжая мирно сопеть.

— Андрюша, захлопнешь дверь за собой. Я ухожу.

— Не уходи. Еще так рано, половина шестого, — он взглянул на часы и теснее прижался к Гюзели. — «Счастливые часов не наблюдают», — пробормотал он и закутался в одеяло.

— Ты спи-спи, — она с сожалением выскользнула из-под его руки и выглянула в окно.

«А на улице-то мороз, и ветер северный, минут сорок придется машину разогревать». Она долго стояла под душем, смывая с себя ласковые прикосновения Андрея, но, поняв, что любовные ласки так просто не отмываются и придется весь день ходить, пребывая в сладостных воспоминаниях, она насухо вытерла тело жестким полотенцем и быстро оделась. Побродив по разгромленной кухне, сварила кофе и, обжигая пищевод, проглотила несколько капель. Помахав рукой перед обожженным ртом, накинула куртку и осторожно прикрыла дверь, чтобы, не дай бог, не хлопнуть. «Как же я быстро перестроилась, оберегаю сон любимого мужчины, даже дверью боюсь стукнуть, чтобы не разбудить его ненароком», — усмехнулась она и опрометью сбежала по лестнице. Выстуженная на морозе машина долго разогревалась, окоченевшая Гюзель с тоской смотрела на зашторенные окна своей квартиры, где спал (или притворялся, что спит) Андрей, ее любимый мужчина, возлюбленный ею так, как никого и никогда она еще не любила.

* * *

Юмашева быстро нашла нужный подъезд, но металлическая дверь была крепко притиснута морозной стужей и кодовым замком к стальному косяку. Она побила кулачками по промороженному железу, потыкала кнопки замка, но дверь не поддавалась. Гюзель Аркадьевна подышала на руки в тонких лайковых перчатках, затянула вокруг шеи черный шарфик и помотала непокрытой головой, стараясь отогнать от себя черные мысли о менингитах, синуситах, колитах, бронхитах и прочих дурных болезнях, настигающих форсистых дамочек в самое неподходящее время. Но черные мысли на то они и черные, чтобы одурманивать голову, переполненную любовными парами ранним морозным утром, и Юмашева решила обмотать-таки голову шарфиком, стянув его с шеи. Пока она возилась с шарфиком, накручивая на голове нечто вроде тюрбана, дверь неожиданно распахнулась, на крыльцо выскочил огромный дог, не обращая внимания на замешкавшуюся Гюзель, пес спрыгнул с крыльца и помчался по своим собачьим делам.

— Ой, не закрывайте, пожалуйста! — завопила она, вставляя ногу между дверью и проемом.

— А кто вы? К кому? — спросил пожилой гражданин, подозрительно косясь на тоненькую женщину, одетую не по сезону в короткую кожаную куртку.

— К Карповой Наташе. — Юмашева пролезла в узкую щель между гражданином и дверью. Она поежилась, оказавшись наконец-то в парадной, и взмахнула руками, отогреваясь после морозной стужи.

— Кажись, Наташи дома нет, — пожилой гражданин все косился на Гюзель. «Ему, наверное, кажется, — подумала она, — что я голая по морозу бегаю, а сам он в бараньем тулупчике, в малахае, молодец, основательный дедок».

— Я подожду ее, — она успокоила подозрительного деда. Гюзель немного попрыгала по цементному полу, пытаясь согреться, затем решительно направилась к лифту.

«Черт с ним, с дедом, пусть думает, что хочет, надо расправиться с этим делом, а то мне уже дурные сны снятся. Кстати, странный сон. Почему-то раньше мне такие не снились, ни во сне, ни наяву. И какой долг у меня вдруг объявился? Никто никому ничего не должен — это закон! Кажется, я давно расплатилась со всеми долгами. А разная дурь грезится от неожиданной любви, эмоции вибрируют, работая на полную мощность, вот организм и выдает сполохи страсти в виде глюков. Лишь бы Наташа Карпова дома оказалась! Что, я понапрасну мерзла и прыгала перед собачьим дедом?»

— Наталья Леонидовна? Откройте, я из полиции. Юмашева — моя фамилия, вот удостоверение. — она притиснула корочки удостоверения к дверному глазку.

«И кто выдумал эти глазки, недоумки, стой теперь перед дверью и изображай из себя смирение и милосердие». Юмашева скорчила умильное выражение лица, растянув щеки до неопределенного состояния; то ли улыбку нарисовала, то ли маску надела, на глазок и не поймешь.

— Что надо? — загремела стальная цепочка, и Юмашева по привычке вставила ботинок в образовавшуюся щель, чтобы хозяйка не передумала, не захлопнула дверь перед самым носом.

— Поговорить надо бы, минут десять отниму у вас. Всего десять минут. — Юмашева глубже засунула ногу в дверной проем.

«Господи, что у меня за собачья работа, вечно приходится проползать в щели, совсем, как таракан», — она злилась на себя, но нога помимо ее воли пролезала все дальше в проем, и женщина сняла цепочку, чуть приоткрыв дверь.

— Проходите, — сердито рявкнула молодая женщина, затем добавила после короткой паузы: — Пожалуйста.

— Спасибо за приглашение, Наталья Леонидовна, — сказала Юмашева приторно-вежливым голоском. — Где можно присесть?

Любой, кто хоть раз слышал этот медоточивый голос, сразу бы понял, что сладкий тон абсолютно несвойственен Гюзели Аркадьевне. Обычно она разговаривает короткими рублеными фразами, и лишь по служебной нужде вызывает из своих внутренностей мед и елей.

— На кухне. — Карпова провела Гюзель на кухню, наполненную чадом и гарью. — Сгорела яичница, недоглядела.

«Сейчас вся моя одежда пропитается запахом прогорклого масла. Все будут думать, что у меня все валится из рук — у плохой хозяйки, и это у меня сгорела яичница. Судя по этой кухне, я — самая лучшая хозяйка на свете». Гюзель вспомнила свою ухоженную до запредельного состояния кухню: стерильную чистоту, уют, яркие полотенца — и покраснела от внутренней гордости. «Как здесь можно питаться, — подумала она, — на этой кухне только язву можно нажить, или что еще хуже, онкологическое заболевание внутренних органов». Она брезгливо присела на краешек грязноватого стула, еще раз сердито подумала, что собачья работа заставляет бывать в разных нечистых домах и квартирах, куда она добровольно не пошла бы даже за определенную плату в тысячу долларов за визит.

— Наталья Леонидовна, ваша свекровь написала заявление, якобы вы не разрешаете ей встречаться с внуком. Как бы нам мирным путем решить эту задачу? Вы не имеете морального права запрещать встречи вашего сына с родной бабушкой. — Гюзель чуть не свалилась от стула, но усилием воли преодолела врожденную брезгливость и удобнее устроилась на стуле с грязной обивкой, чтобы не оказаться на грязном полу.

— Почему запрещаю? Валерка сам не хочет с ней встречаться. Говорит, о чем я с ней буду разговаривать? Не силой же заставлять его ходить к бабке? — Карпова вопросительно выгнула выщипанные брови, напоминающие тонкую нитку, волнами вшитую почти у самого лба.

— Анна Семеновна переживает. Если сказать больше, страдает. — Юмашева прикусила губу: «Зачем я пришла сюда, для чего, какой неведомый долг должна исполнить? Правильно поступает Коваленко, когда пинком сапога прогоняет всяких там бабок, как шелудивых собачонок, чтобы не болтались под ногами». — У вас у самой есть сын, вы тоже когда-нибудь станете старой, всякое случается на этом свете, — скороговоркой проговорила Юмашева, — может, мне поговорить с Валерой? — закончила она свою тираду.

— Говорите, если хотите, — ухмыльнулась Карпова, — он еще не проснулся, в комнате, налево.

«Выглядит хорошо, блондинка, волосы длинные, лицо приятное, но что-то зловещее, хищное есть в этом удлиненном лице, что-то неприятное, пугающее… Пойду-ка лучше разбужу Валерку, все лучше, чем сидеть на этой поганой кухне», — подумала Юмашева и поднявшись со стула, долго отряхивала брюки, будто сидела не на стуле, а на грязной соломе, где-нибудь в канаве.

Она прошла в комнату. На кровати лежал мальчик лет двенадцати и смотрел на нее испуганными глазами.

— Валера? А твоя мама сказала мне, что ты еще спишь. Меня зовут тетя Галя. Я работаю в полиции. А ты учишься в школе?

Валера испуганно помотал встрепанной головой. Он смотрел на нее расширенными от ужаса глазами, не понимая, кто она, зачем пришла и что ей нужно ранним утром.

— Твоя бабушка приходила к нам. Очень она обижается на тебя. Говорит, ты не хочешь с ней встречаться. Бабушка тебя любит и очень переживает. — Юмашева говорила необходимые для этого случая слова и сама не верила им. По глазам мальчика поняла, что в этой квартире кроме поганой кухни есть еще что-то очень мерзкое, более поганое, чем грязная кухня с немытой посудой. И мальчик знает об этом, но не решается сказать кому-нибудь. Да и кому он может рассказать о своих страхах, маленький мальчик с глазами, вытаращенными от ужаса перед предстоящей жизнью. «Все мы когда-то боялись будущей жизни», — подумала Юмашева, присаживаясь на кровать.

— Ты не бойся. Не дрожи. Лучше расскажи, как живешь, как учишься, друзья у тебя есть?

Но Валерка уже закрыл глаза. Он натянул одеяло до подбородка и судорожно вздохнул.

— Характер показываешь? Ну-ну, — Юмашева встала и прошла по комнате, разглядывая игрушки, одежду, учебники, разбросанные, где попало.

У стены она остановилась как вкопанная. На фотографии, кнопками прикрепленной к бумажным обоям, Валерку обнимал мужчина, «худощавого телосложения, рост выше среднего, нос прямой, лицо удлиненное, волосы длинные, прямые…», в этом месте Юмашева спохватилась, что она описывает приметы специальными терминами. «Скорее всего, это умерший Валеркин отец, но за его спиной стоит синяя “Нива”, новенькая, сверкающая “Нива”, не может быть!»

— Валера! — она бросилась к кровати и сдернула с испуганных Валеркиных глаз одеяло. — Валера, кто на этой фотографии? Папа?

Мальчик молча кивнул. «Наверное, не хочет ни с кем разговаривать, а его молчание — единственная форма общения с окружающими, да-да, нет-нет, вот и весь разговор», — Гюзель Аркадьевна оставила одеяло в покое.

— А машина чья? Ваша? — Мальчик опять кивнул. — Сейчас эта машина где?

Валера закачал головой из стороны в сторону, дескать, этой машины больше не существует.