Начальник райотдела

— Я возьму фотографию. На время. Пожалуйста. — Юмашева поковыряла кнопки, не глядя на Валерку. Она знала, что мальчик ворочает головой из стороны в сторону, не соглашаясь с ней: «Понятное дело, не хочет расставаться с любимой фотографией, надо сделать вид, что не вижу его манипуляций, если захочет, заговорит».

— Не надо, — тонким голосом сказал Валерка. Он не капризничал, не сердился, не кричал, просто не хотел расставаться с отцовской фотографией.

— Надо, Валера, надо, — наставительно сказала Юмашева. — На время забираю. Вставай, а то в школу опоздаешь.

Она прошла на кухню, где Наталья Леонидовна скребла ершиком сковородку, соскребая остатки сгоревшей яичницы. Неприятные звуки залезали под кожу и ногти, Юмашеву передернуло: «Надо же, нервы совсем разболтались», — подумала она, оседлав стул с грязной обивкой. Она не присела, оседлала стул, обхватив его ногами и прижавшись подбородком к спинке.

— Наталья Леонидовна, где машина? Вот эта, — она помахала фотографией перед носом взъерошенной хозяйки.

— Не знаю, — Наталья пожала плечами, — Женька продал кому-то.

— Давно? И кому? — Юмашева подъехала вместе со стулом ближе к раковине, боясь пропустить хоть одно слово. Льющаяся из крана вода заглушала орущий приемник, висевший между кухней и ванной комнатой.

— Не знаю, сказала же, что не знаю. Ездил на «Ниве» по доверенности, потом продал за смешные деньги. Не хочу даже говорить об этом. — Наталья Леонидовна прикрутила кран и стряхнула воду с рук. Брызги попали Юмашевой на лицо и куртку.

Гюзель Аркадьевна достала платок и осторожно промокнула капли воды: «Собачья работа, — подумала она, проводя платком по куртке, — хорошо еще, что не облила меня с ног до головы из ведра».

— Придется вам навестить отдел. Мы позвоним.

Юмашева вышла в коридор и оттуда крикнула: «Валеру сегодня Анна Семеновна заберет из школы. Договорились?»

В кухне громко журчала вода, из приемника доносились душераздирающие слова про батяню-комбата, на сковороде шипело масло. Юмашева махнула рукой и вышла за дверь: «Ну их всех, к чертям собачьим, в случае чего вместе с бабкой заберу парня из школы. Или наряд отправлю в школу. Надо бы сейчас успеть к вдове Кучинского». В кармане куртки нежно запиликал мобильный телефон.

— Юмашева. — В трубке послышался чей-то командный окрик, видимо, старшего по званию и должности.

— Срочно прибыть в управление! Немедленно!

— Кто это? — спросила она онемевшую трубку.

«Кто это так раскомандовался, даже не представился. С какой целью меня вызывают ранним утром в Главк», — она еще раз надавила на кнопку, но мобильный затрещал, запиликал странными звуками, и зеленоватый экранчик угас, как всегда, в самый неподходящий момент.

* * *

Она села в машину и уткнулась лицом в руль. «Куда же поехать, в Главк или к вдове Кучинского? Как всегда, стою на развилке судьбы, точно Илья Муромец, не зная, в какую сторону податься. И что меня ждет там, в конце пути? Надо ехать в Главк! — она решительно нажала на педаль, — а то меня вычеркнут из списков действующих сотрудников, а этого допустить никак нельзя».

Через пятнадцать минут она уже сидела на низеньком диванчике в генеральской приемной. Рядом с ней натужно сипели два гаишных полковника, задыхаясь от астмы. «Надо пропустить мужчин вперед, у них служба нервная, беспокойная, ничего не случится за это время с моей вдовой», — она поерзала, выбирая удобное положение, внутренне приготовившись к долгому ожиданию.

— Иголки мешают? — вежливо осведомился один из тяжело сипевших полковников, тот, что сидел с правой стороны.

— Не иголки, колья, — поддержала шутку Юмашева.

«Надо относиться с юмором ко всем неприятностям, а то можно и астму подхватить, прямо здесь, в этой шикарной приемной. Астма — она заразная, должно быть, передается вирусным путем, исключительно перед восхождением на эшафот», — она придумывала разные глупости, чтобы не обливаться холодным потом в преддверии экзекуции.

— Юмашева! — тихо прошелестел генеральский адъютант, сидевший за большим полированным столом. Изредка он прижимал наушники и вслушивался в таинственные голоса, затем безмолвно указывал ожидавшим в приемной, дескать, ваша очередь подошла, аутодафе ждет, пожалуйте на плаху, господа-товарищи, будьте добры.

— Благодарю, — сказала она зачем-то адъютанту и взялась за дверную ручку, но ручка не поддавалась, и адъютант, не скрывая раздражения, вышел из-за стола и помог Юмашевой войти в святая святых. «Как палач», — усмехнулась она и проскользнула в дверь, как в щель.

— Юмашева, — выкрикнула она и остановилась у порога.

— Проходите, — громко сказал кто-то со смазанным лицом.

Вокруг огромного стола, стоявшего буквой «Т», сидели мужчины в форменной и гражданской одежде. Они молча смотрели на маленькую фигурку Гюзель Аркадьевны, словно созерцали что-то доселе ими невиданное. Юмашева остановилась у самого подножия буквы и встала как вкопанная. «Сейчас меня разрежут на мелкие куски, на части, или съедят заживо, как ягненка. Правда, костра здесь не наблюдается, меня даже не успеют зажарить, — она сжала хрупкие плечи и превратилась в кусочек льда. — Мою душу будто заморозили, превратили в камень, в неодушевленный предмет», — она видела лишь блестящую поверхность стола и безликие пятна вместо человеческих лиц.

— На вашей территории произошло чрезвычайное происшествие. Среди белого дня напали на сотрудника прокуратуры. На территории отдела и без того семь убийств, заметьте, нераскрытых убийств, а тут еще и разбой. В дежурной части отдела умер задержанный. И все это за один неполный месяц. Прошкин находится в реанимации. Вы в курсе?

— Да, — сказала Юмашева, с ужасом понимая, что у нее пропал голос. Она не говорит, не шепчет, просто шевелит губами: «Это у меня на нервной почве, перетряслась, сидя на диванчике в приемной, теперь онемела, вдруг никогда уже не заговорю?»

— Даже ответить толком не может, — брюзгливо буркнул начальник управления своему помощнику, — да и что она может ответить?

— Ничего не может. Ничего! — с готовностью согласился помощник.

— Заканчивайте, — начальник отодвинул от себя бумаги. И этот жест подействовал на остальных, как отмашка, они вдруг загалдели, зашумели, закричали.

Юмашева взмокла, по ее спине медленно поползли крупные капли пота, щекоча кожу. «Скорее бы все это закончилось, — молила она хоть какого-нибудь бога, — если есть ты на свете, Господи, помоги мне вытерпеть эту муку, вынести ее с достоинством, не потерять лицо».

Начальник управления поднял руку, и голоса стихли. Он помолчал для порядка и важно произнес: «Идите на рабочее место. Надо собрать дисциплинарную комиссию», — сказал он, обращаясь к помощнику.

— Есть, товарищ генерал! — молодецки подбоченился помощник и указал Юмашевой на дверь.

«Аутодафе закончилось. Сон оказался в руку. Вот и не верь после этого в приметы, — подумала она, берясь за дверную ручку, — никаких потерь, кроме взмокшей спины и дрожащих ладоней. Даже астму не нажила за этот день и, слава богу, значит, есть Бог на этом свете, увидел мои слезы, помог выстоять, не позволил заплакать, упасть, не дал разорваться моему сердцу». Она умильно улыбнулась двум задыхающимся полковникам, схватила куртку и выскочила из приемной. «Будто на сковороде меня поджаривали, аж поджилки трясутся, — смеялась она над собой, поворачивая ключ зажигания, — сейчас самое время поехать к вдове Кучинского, после утренней встряски, после прогулки в преисподнюю запросто можно добиться хорошего результата».

* * *

В пустом кафе в отдаленном углу за столиком сидели двое мужчин и тихо о чем-то беседовали. Они много курили, официантка несколько раз уносила пепельницы, доверху набитые смятыми окурками.

— Андрей Игоревич, это очень опасно. Меня могут узнать, мало ли что, — тихо говорил худощавый невзрачный мужчина, нервно тыча окурком в пустую пока пепельницу, но окурок все тлел, распространяя ядовитые пары, и мужчина тщетно пытался загасить его.

— Да кто тебя узнает? Все чисто, не гони пургу. Надо лечь на дно. Временно. На дно. А дно у тебя будет на турбазе в Коробицыно. Любишь на лыжах кататься?

— Н-не знаю, никогда не увлекался, — нерешительно сказал худощавый мужчина, — в школе гоняли на физкультуре, а после школы совсем забыл эту забаву.

— Вот и вспомнишь сейчас, отдохнешь, наберешься сил, тебя хорошенько откормят, питание там усиленное. Знаешь, сколько стоит путевка? — спросил Андрей Игоревич и сам себе ответил: — Путевка стоит бешеных денег, зато сервис, обслуживание, корм — все по высшему разряду. Итак, решено — едешь в Коробицыно. И пока не сдашь зачет на мастера спорта, не возвращайся. Шутка. Появится необходимость, сам позвоню. Ты не звони никому, носа оттуда не высовывай, понял?

— Понять-то понял, но долго это будет продолжаться, Андрей Игоревич? Нервов не хватает уже, — мужчина сник, сполз со стула, будто из него выпустили воздух, как из велосипедной шины.

— Ну, хватит сопли распускать, прекрати, вон официантка опять смотрит на нас. Чего ты окурком все тычешь, хрен с ним, пусть тлеет на здоровье, здесь кондиционер, видишь вон там в углу?

— Вижу-вижу, — мужчина подтянул свое тело и сел, выпрямив спину, как оловянный солдатик.

— Вот так уже лучше, — рассмеялся Андрей Игоревич, — а то распустил море слез и соплей. Ты же мужик!

— Мужик, — кивнул мужчина, тряхнув длинными, отросшими до самых плеч, волосами.

— Постричься тебе надо. Здесь на углу есть парикмахерская, зайдем? — Андрей Игоревич щелкнул пальцами, и официантка, заскучавшая без посетителей, стрелой метнулась к нему. — Счет принесите, пожалуйста.

Через некоторое время из парикмахерской, расположенной в центре старого Петербурга вышли двое мужчин; оба с гладко выбритыми головами, без шапок, благо в городе на Неве в двенадцать утра случилась ранняя оттепель, сменив морозное утро на теплый полдень — такие оттепели в последнее время случаются довольно часто, ученые люди говорят, что в ближайшем будущем грядут глобальные изменения в климате на всей планете. Мужчины пожали друг другу руки на прощание, затем крепко обнялись и разошлись в разные стороны.

* * *

Юмашева заехала в отдел, чтобы раздать указания сотрудникам. Мысленно разделила дела по степени сложности: «Самое первостепенное дело: надо срочно отправить Жигалова на поиски синей «Нивы», принадлежавшей покойному Карпову. Пусть Саша пороется в учетах ГИБДД, как следует — у него есть талант находить иголку в стоге сена. Пусть расстарается и отыщет ту самую иголку, может, найдется хоть какой-нибудь след этой таинственной «Нивы». Странно, но жена Карпова не помнит номеров машины. Врет, конечно, хотя ее дело врать и водить нас за нос, а наше дело, находить иголку в стоге сена. Вот так вот!»

С такими победными мыслями Юмашева перескочила несколько ступеней знаменитого крыльца и через две минуты уже накручивала телефонный диск.

— Анна Семеновна, можете забрать вашего внука из школы. Только сегодня, пока что есть договоренность на один раз, а дальше видно будет. И Женьку вашего найдем. Из-под земли достанем. Это я вам обещаю. — Юмашева весело прокричала последние слова в трубку, и когда клацнул рычаг, принимая трубку в свое ложе, она вдруг прикусила губу: «Вот это да, собираюсь достать Карпова из-под земли, значит, работает мое подсознание, ведь до сих пор никто не верил в интуицию Анны Семеновны Карповой. Значит, придется поверить…»

— Резник? — заорала она, еле дождавшись, когда включится телефон. — Резник, у меня есть новости. Ты в дороге? Не поднимайся, сейчас выйду, поедешь со мной? Отлично!

Она села в машину Резника и быстро пересказала ему все происшествия, случившиеся с ней за несколько коротких утренних часов.

— Но самое странное, Славочка, мой дорогой, утром стоял такой дубак, думала, что околею, а сейчас плюс три градуса. Что это такое? Безобразие просто, — она распахнула куртку и размотала шарфик, — лето наступило за три часа с половиной. Разве так бывает? Бывает, — сама себе ответила она и замолчала.

— Слава, как ты думаешь, мы найдем киллера? — спросила Юмашева после длинной паузы.

— Разумеется, найдем, — меланхолично откликнулся Резник. — Неужели у вас есть сомнения?

— Как раз у меня сомнений нет. Но в последнее время со мной случаются разные пакости, которые раньше меня обходили стороной. К чему бы это?

— Порча. Порчу кто-то навел, — давясь смехом, сказал Резник, в страхе косясь на женский кулачок.

Она обрушила на него сокрушительный удар.

— Вот тебе порча, вот тебе сомнения, вот тебе ирония и сарказм, Резник. Будешь знать, как с дамами разговаривать.

— А тебя не обучали, как надо разговаривать с кавалерами? Забыла, как потела перед комиссией в Главке? — он прищурился, и в его темных глазах вспыхнули ехидные огоньки.

— Это удар против всяких правил, Слава. Удар ниже пояса. А женщин туда не бьют. Не трогай свежую рану, пока не могу говорить об этом. Шутить смогу только через несколько лет. Не будешь трогать рану, юноша?

— Не буду, мать, не буду. Куда поворачивать? Не помнишь?

— Откуда? Мы же ночью сюда приезжали. Кажется, вот этот подъезд, где жил Силкин. Кстати, а куда подевали тех зэков? Ну, помнишь, которых мы на рейде отловили.

— Их отправили в спецприемник. Они без регистрации, без паспортов. На руках одни справки с зоны. Отправили, чтобы их проверили на «пальчики», на причастность к кражам. Ну и вообще на всякий случай… — Он вильнул машиной, чтобы дать дорогу двум женщинам, нагруженными огромными сумками, с трудом пробиравшимся по льдистой тропинке. — Двоих уже отправили по этапу. То есть в следственный изолятор.

— Собачья работа. Никому от нас покоя нет, ни живым, ни мертвым, — она смотрела, как женщины почти утопают в талой воде, горными ручьями стекавшей с крыш и водосточных труб, — как бы нас с тобой, Слава, сосульками не убило. Смотри, как они нависли над нами. А если по машине грохнет такая сосуля? Сразу крышу пробьет.

— Гюзель Аркадьевна, дважды не умирают. Это удовольствие рассчитано на один раз.

«Оптимист хренов, — беззлобно подумала Юмашева, осторожно ступая в лужу, вода сразу забралась в узкий ботинок, и она поморщилась, — всегда норовлю подцепить какую-нибудь гадость, тьфу ты, опять ноги промочила». Они поднялись по лестнице, минуя лифт, и остановились на третьем этаже.

— Звони. — Юмашева посмотрела в окно. Напротив, во дворе слепо темнели окна пятнадцатой квартиры.

— А чего звонить-то? — спросил Резник, беспомощно обводя рукой круг вокруг двери. Вся дверь была оклеена нашлепками с оттисками печатей. — И зачем? Кому? Некому звонить.

— Поздно мы пришли, Слава. Текучка нас заела, черт бы ее побрал. Прокуратура как всегда опередила. Но куда вдова-то подевалась? Где наша вдова?

Они, как по команде посмотрели вниз, облокотившись на перила. В подъезде стояла гулкая тишина, будто все квартиры злополучного парадного были опечатаны нашлепками с оттисками круглых печатей.

* * *

Андрей Игоревич посмотрел на ряд вывесок, красочно расположенных на гранитной облицовке старинного особняка: «Коммерческий институт инновации науки и социально-экономических технологий», «Редакция газеты “Секретный документ”», «Налоговая инспекция». Он удовлетворенно хмыкнул и нажал кнопку домофона.

— К кому? — прохрипело из домофона.

— В редакцию, — сказал Андрей Игоревич.

Дверь слегка отошла назад, и Андрей Игоревич вошел в чистый и теплый подъезд, ярко освещенный огромной люстрой, с будкой вахтера возле лестницы.

— К Трифонову, — коротко бросил он, не показывая паспорт в окно будки, прошел к лестнице.

— А документы? — лениво хрипнул вахтер, но Андрей Игоревич уверенно поднимался по лестнице.

— Андрей Игоревич, я вас жду.

На лестничной площадке стоял Трифонов. Он развел руки в стороны, будто хотел обнять посетителя, но в последний момент почему-то передумал и спрятал руки в карманы широких брюк. Даже не протянул ладонь для дружеского пожатия.

— Сергей, на лестницу-то зачем вышел? Чтобы не приглашать меня в редакцию?

— Почему? У нас очень миленькая секретарша, новенькая, расторопная, кофейку сварит, проходите. — Трифонов первым прошел в узкий длинный коридор с многочисленными белыми пластиковыми дверями без номеров. Только на одной двери у входа красовалась табличка с двумя нулями. В коридоре никого не было, будто коллектив редакции газеты полностью вымер, не оставив после себя ничего, ни дел, ни фамилий, ни даже имен, только пустынный коридор с белыми дверями без табличек и номеров. Сергей Викторович открыл одну из белых дверей и прошел за длинный стол с компьютером.

— Редакция на редакцию не похожа, народу нет, никто не курит, не обсуждает мировые новости, нет суматохи, творческого настроя, — сказал Андрей Игоревич, присаживаясь на край стола.

— Западный менталитет. В России привыкли балагурить по каждому поводу, курить, пить, шататься без дела. В нашей редакции таких сразу увольняют без объяснения причин, — вежливо объяснил Трифонов, скрывая лицо за компьютером.

— Сергей, надо дать в номер вот это. — Андрей Игоревич вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и кинул его за компьютер. Трифонов поймал конверт, достал свернутый лист бумаги, внимательно прочитал и молча вложил обратно в конверт. — Ты что? Что молчишь? — Андрей Игоревич встал со стола, медленно обошел его и наклонился над Трифоновым.

— Мне звонили из полиции. Не могу поставить в номер этот материал, — сказал Трифонов и замолчал.

— А ты конверт-то потряси, там еще есть матерьяльчик. Потряси конверт, потряси. — Андрей Игоревич навис над столом, опершись обеими руками за края.

Трифонов взял конверт, потряс его, прислушался к шуму, затем достал из него пачку долларов, перелистал их, положил на стол, затем вновь прочитал текст. Пожевал губами, молча взглянул на Андрея Игоревича.

— Давай-давай в номер. Ничего страшного. В нашей доблестной полиции тоже люди работают. У них свои заботы-хлопоты. Гонорар устраивает?

Трифонов молча кивнул, передернувшись всем телом, он спросил:

— Кофе? Чай?

— Ничего не нужно. Уже ухожу. Где твоя симпатичная секретарша?

— Там, — неопределенно мотнул головой Трифонов.

— В туалете, что ли, сидит? — Андрей Игоревич выглянул в коридор. В коридоре по-прежнему было безлюдно.

— Там. — Трифонов так и остался сидеть, он разглядывал конверт, лист бумаги с отпечатанным текстом, пачку долларов, перетянутых резинкой, будто видел все вышеперечисленное впервые в жизни.

— Пока-пока.

Андрей Игоревич вышел на улицу и попал под струю воды, стекавшую с крыши. «Кажется, до весны недалеко», — подумал он, стряхивая с себя водяные брызги, осторожно обходя лужи, и стараясь на наступить в собачье дерьмо, в большом изобилии попадавшемся тут и там по всей улице. «Культурная столица, твою мать, — мысленно злился он, соскальзывая с наледи прямо в лужу, — на каждом шагу дерьмо и грязь, грязь и дерьмо, дерьмо и грязь». Он снял темные очки и сунул в карман пальто. Без очков ему было легче ориентироваться в сложных комбинациях обледеневшего тротуара.