Начальник райотдела

— Резник, прекрати качать головой. Твоя ирония неуместна. В России всегда смутные времена, каждый день. Сколько себя помню, они все смутнеют и смутнеют. Но у нас должна быть надежда на прояснение. Все в наших руках, мой мальчик, любой барометр можно перевести в позицию «ясно и солнечно», тогда и времена изменятся. Даже погода дело рук человеческих.

— Как это? — Резник нерешительно покрутил пальцем у лба, артистично изображая из себя тупого и непонятливого.

— Не крути пальчиком-то, не крути, дорогой мой. Мысли живого человека имеют обратную связь, если один человек думает плохо, в каком-нибудь маленьком помещении собирается отрицательная энергия, так?

— Ну, так, — Слава сжимал губы, чтобы не расхохотаться.

— А если все человечество думает плохо, тогда и погода портится, и времена становятся смутными. Если все люди на земле станут думать только о хорошем и светлом, тогда и погода станет ясной и солнечной. Зима будет морозной и красивой, как в позапрошлые века, а не гадкой и липкой, как сейчас. Лето станет теплым и солнечным, а не слепяще-душным, как в прошлое лето, помнишь? И хорошо, что помнишь. Вот так и с временами бывает. Представь, люди посылают в космос положительную энергию, а космос возвращает нам золотой и серебряный века в одном флаконе.

— Ну, ты и фантазерка, мать! — восхищенно выдохнул Резник. — Ну, ты и загнула, приплела и космос, и положительную энергию, и золотой и серебряный века…

— Шутка. Если хочешь, к жене Кучинского поедем вместе. В конце концов от убойного отдела ты назначен главным начальником по всем мокрухам. Я всего лишь твоя помощница.

— Ты не помощница, ты главный организатор расследования, — засмеялся Резник. Он крепко обнял Юмашеву и прижал к себе, — ну, мать, ты меня удивила.

— Чем удивила? — она отстранилась от него и тоже засмеялась.

— Своим оптимизмом. Это надо же! Смутные времена, положительная энергия, космос, серебряный век, — пробормотал он и испарился из кабинета, озадаченный, если не сказать больше, ошарашенный услышанным.

— Что в моих словах удивительного? — вслух сказала Юмашева. — Мой опыт работы подтверждает данную точку зрения. Преступления совершаются в основном плохими людьми, редко встретишь хорошего человека на этом поприще. Даже в домах и квартирах собирается отрицательная энергия, если эти жилища заселены людьми с дурными мыслями.

Ее бормотание прервал телефонный звонок. Юмашева посмотрела на дребезжащий аппарат. Звонил местный телефон. «Опять что-то случилось на территории», — подумала она и сняла трубку.

— Гюзель Аркадьевна, в подъезде на Гороховой разбой. Черепно-мозговая, многочисленные ушибы, потеря крови. Вы поедете?

— Обязательно. Резник еще в дежурке?

— Здесь. Вас ждет.

— Через минуту спущусь.

Юмашева взяла папку с документами и вышла из кабинета. Она бережно повернула ключ в замке, запоминая количество оборотов. Многолетняя привычка к соблюдению режима секретности сидела в ней крепко, как привычка чистить зубы и принимать душ. Она покачала головой, крепко сжимая губы: «Кто-то побывал в кабинете, а вот что искал, это для меня пока загадка. Просто хотел подставить, чтобы личный состав заметил рассеянность начальницы, — шепнул внутренний голос. — Обычная подстава, Виктор Дмитриевич хочет добиться своей цели любой ценой. Все люди добиваются цели любой ценой», — но Юмашева уже не прислушивалась к внутреннему голосу. Она ломала голову над сложным вопросом, успеет ли сегодня побывать у Кучинской и Карповой, и в каком порядке. Анне Семеновне она твердо обещала, а слово нужно держать. К Кучинской съездить необходимо, время безвозвратно уходит, унося с собой обрывки ушедшей жизни. «Карпова подождет, никуда не денется, время еще терпит, в первую очередь надо исполнить служебный долг», — решительно оборвала внутренние сомнения Гюзель Аркадьевна и крикнула в окошечко дежурной части:

— Слава, выходи!

* * *

Неприметный мужчина тридцати с небольшим лет вошел в грязный подъезд старинного дома на улице Гороховой. Облупленная синяя краска на стенах, кошачье и собачье дерьмо на лестнице, перегоревшая лампочка на длинном перекрученном проводе, петлей свисавшем с крюка, когда-то, еще в прошлом веке, очевидно, предназначавшемся для роскошной люстры с обилием рожков, выломанные прутья на перилах лестницы, небольшое углубление в стене, напоминавшее закуток или, скорее всего, тайник, мужчина внимательно пригляделся и вздохнул с облегчением, это тот самый подъезд, который ему был нужен. Прогорклый запах пережаренной дешевой рыбы почти оглушил его, и мужчина прижал ладонь к губам и носу, пытаясь привыкнуть к неприятному запаху, закладывающему гортань и носовые пазухи. Он пробрался к нише в стене и заглянул внутрь. Кроме мусора и обрывков бумаги там ничего не было. Далекие отблески уличных фонарей изредка попадали на пустую нишу. Сразу становилось светло, углубление в стене напоминало темный и уютный закуток, где можно было отдохнуть, отоспаться и даже подумать о смысле жизни. «Наверное, бомжи облюбовали место для ночевки, не очень-то грязно, но вполне вероятно, вши и блохи здесь присутствуют», — брезгливо подумал мужчина и провел ладонью по углублению. Повеяло теплом. «Наверное, рядом проходит тепловая батарея или котельная внизу», — ухмыльнулся неприметный мужчина и залез в нишу, устроился в углу, стараясь не думать о различных тварях, могущих пребывать в этом сухом и теплом месте. Изредка поглядывал на светящийся циферблат, но стрелки упорно стояли на месте, казалось, что время остановилось. В подъезде стояла густая тишина, какая-то вязкая, обволакивающая, закладывающая уши, несколько раз мужчина вкладывал палец в ухо и сильно встряхивал его, пытаясь понять степень оглушительности безмолвия.

Он вдруг вспомнил далекий забытый эпизод из его детства. Этот эпизод давно затянулся пленкой беспамятства, но именно сейчас всплыл, напомнив о себе знобким холодком непереносимого ужаса. Мужчина неожиданно всхлипнул. Время растворилось, растеклось, размазалось… Он маленький, ему всего восемь лет, его отец, военный, старший офицер внутренних войск, в портупее и погонах с большими звездами. Однажды отец ласково положил ему руку на стриженый затылок и куда-то повел. Они шли долго, а машина медленно шла рядом, будто сопровождала их самостоятельно, словно была одушевленным существом, а за рулем не сидел паренек с азиатскими раскосыми глазами. Они прошли через строгий контроль, железные ворота, машина осталась далеко позади, отстав от них, не успев-таки попасть в один с ними шаг. Металлические засовы, бряцающие цепочки, глазки, сверлящие затылок… Мальчик дрожал, но его короткие волосы ласково теребила отцовская рука. Вот они уже прошли много-много коридоров, впереди железная дверь, вся в заклепках, металлических нашлепках, латках, и в середине торчит огромный глазок. «Сейчас-сейчас, — шепчет отец, ласково теребя короткие волосы на голове сына, — сейчас ты его увидишь. Через полчаса его расстреляют, ты увидишь смертника, настоящего смертника, ты никогда, слышишь, никогда не станешь убийцей и преступником. Ты увидишь, как ему плохо!» Отец подсадил дрожащее хрупкое сыновнее тельце на колено и крепко прижал его затылок рукой. Мальчик всмотрелся в темноту и встретился с чужим взглядом. На полу грязной камеры сидел человек, он громко выл, и его тоскливый вой проникал в затылок и мозг мальчика. Увидев чей-то взгляд из глазка, человек в камере резко вскочил и задергался, пуская густую пену изо рта, неожиданно он бросился к глазку и приник к нему, пронизывая жутким взглядом душу мальчика.

Мужчина в нише всхлипнул и жалобно пробормотал: «Он придет, обязательно придет, он один знает обо мне». Детское воспоминание ушло, затягиваясь пленкой беспамятства, сначала исчез дверной глазок, затем постепенно исчезли маленький мальчик, его странный отец в форме и портупее, машина с водителем-азиатом. Невзрачный мужчина почувствовал облегчение, словно из его души вынули дико воющую иголку. «Он придет, он обязательно придет», — несвязно бормотал мужчина, пристально глядя на сверкающий циферблат. Когда стрелка перепрыгнула заветную черту, наконец-то, дверь подъезда тяжело громыхнула. В парадное вошел молодой человек в пальто и шляпе, с кейсом в руках. Как только он подошел к лестнице, невзрачный мужчина выскочил из своего укрытия и ударил молодого человека монтировкой. Раздался глухой удар: «Кажется, попал, прямо в затылок, еще два удара и полный абзац», — невзрачный мужчина с силой размахнулся, и в этот миг он услышал, нет, не услышал, догадался, что в дверной глазок кто-то подсматривает. Глазок назойливо сверлил ему череп, проникая в мозг, растрачивая силу удара понапрасну. «Почему я сразу не заметил эту дверь», — подумал он, отворачиваясь от глазка, наливаясь гневом на чей-то невидимый ему глаз. Неприметный мужчина со злостью опустил монтировку на молодого человека, но она соскользнула, едва коснувшись крепкого затылка молодого человека в длинном пальто. Длинное черное пальто рухнуло вниз, увлекая за собой молодого человека, по крайней мере так показалось неприметному мужчине, что сначала упали пальто и шляпа, и они погребли останки человека под своей тяжестью. Дверной глазок изгрыз мозг неприметного мужчины до самого основания, пока он что-то искал в глубоком кармане пальто, валявшимся прямо у двери. Наконец вытащил из кармана связку ключей, и вдруг дверной глазок весело подмигнул, так показалось неприметному мужчине, и он, прихватив рукой покрепче монтировку, двинулся по инерции к двери, обитой драным одеялом, но вдруг, опомнившись, испуганно выскочил из подъезда. Воздух, наполненный автомобильной гарью и февральским ветром, заполнил легкие до отказа, и мужчина закашлялся, натужно выплевывая из себя всю гадость, скопившуюся внутри него во время пребывания в затхлом подъезде. Кашляя и шумно отплевываясь, неприметный мужчина рванул на себя дверцу синей «Нивы» и легко запрыгнул на высокое сиденье. Через несколько минут машина слилась с другими автомобилями, неподвижно стоявшими в непрошибаемой пробке на Невском проспекте. «Как же менты на чрезвычайные происшествия выезжают, — с раздражением думал неприметный мужчина, не видя впереди никакого просвета. — Пока они в пробке сидят, можно же уйму народа замочить!»

* * *

На Гороховой улице застыла плотная автомобильная пробка. Она плавно перетекала из Невского проспекта, но возле одного из домов стояли полицейские машины с грозными надписями — «полиция», «ГУМВД», «Дежурная часть ГУМВД», на одной из машин красовалась надпись — «прокуратура», их тесно окружали легковые автомобили с надписями «скорая помощь», «поликлиника гемофильного Центра».

— Вот это да! — ахнула Юмашева, вертя рулем, не зная, как подобраться к месту происшествия. — Слава, пошли пешком, нам не подобраться на машине.

— Идем, мать. — Резник выскочил из машины и скрылся в сизом тумане.

«Это так машины начадили. Они стоят здесь уже минут десять, если не больше. Опять я в последнюю очередь приехала на место происшествия. Везет же мне на чрезвычайные происшествия, из одних не успею выбраться, другие спешат навстречу. Судя по количеству специальных машин, в подъезде грохнули какого-то бандита, или еще хуже, прокурора. Типун мне на язык! Тьфу-тьфу». Юмашева растолкала толпу любопытных и вошла в подъезд дома, где толпились сотрудники многочисленных правоохранительных ведомств. Склонившись над человеком, неподвижно лежавшим на нижних ступеньках лестницы, она заметила уголок маленькой книжицы, валявшейся под ним. Юмашева легонько приподняла плечо полуживого человека и вытащила из-под него удостоверение, предварительно прихватив его носовым платком. Она с трудом разобрала в темноте буквы, прописанные крупным каллиграфическим почерком — «следователь прокуратуры, младший советник Вадим Анатольевич Прошкин».

— Не хватай без спросу! Откуда удостоверение? Где взяла? — кто-то вырвал удостоверение из рук Юмашевой, она подняла глаза и брови на невообразимую высоту, собираясь отразить нападение, но тотчас узнала эксперта из Главка.

— Под ним, — она указала на неподвижно лежавшего человека. — Прямо под ним лежало удостоверение-то, наверное, никто не заметил, кроме меня. Пришлось его платком обернуть, не ругайся на меня, Давид Осипович. Меня и так ругают все, кому не лень.

— А тебе на пользу, — проворчал Давид Осипович, — ты от ругани только молодеешь.

— Это я забираю отрицательную энергию у плохих людей и регенерирую ее на положительную, — засмеялась Юмашева, — а кто это?

— Тоже мне атомная электростанция, Гюзель Аркадьевна, — хмурый Давид Осипович растянул уголки губ в тонкую ниточку, что, вероятно, означало улыбку, — это кто? А это следователь прокуратуры Центрального района — Вадик Прошкин. Кажется, это он расследовал дело по убийству Кучинского?

— Не может быть! — воскликнула Юмашева. — Другой был следователь, отлично помню, Жданович его фамилия. Резник, иди сюда, — крикнула она, подзывая Славу, — Резник, в чем дело? Давид Осипович говорит, что это наш следователь. Наш был Жданович, у нас с ним разговор состоялся неделю назад.

— Два дня назад поменяли следователя — Ждановича на Прошкина, — виновато оправдывался Резник.

— А зачем? — спросил Давид Осипович.

— Не знаю, они оба из одного выпуска, в один день пришли в прокуратуру. Никто не знает, зачем их поменяли. — Резник бережно завернул полу пальто Прошкина, чтобы прикрыть тело от посторонних глаз.

— А надо бы знать. Видишь, к чему это приводит. — Юмашева поморщилась: «Господи, о чем я говорю, человек умирает у всех на глазах, а мы разбираемся, кто прав, а кто виноват». — Когда его заберут? Он же умереть может. Слава, он хоть дышит, пульс-то есть?

— Все у него есть, и пульс, и дыхание, — Давид Осипович взял Юмашеву за руку и крепко сжал, — успокойся, сейчас отправим.

— Быстрее надо, — она вырвала руку, сердито подумав, почему все утешают ее, нет, чтобы немедленно отправить раненого Прошкина в реанимацию, ему же срочно нужно спасать жизнь, а вместо этого все хотят закрыть ей рот. — Слава, поторопи санитаров, пусть уже увезут этого Прошкина.

«Свидетелей, разумеется, нет, подъезд проходной, люди еще не вернулись с работы, надо узнать в этой толчее, кто первым обнаружил тело», — Юмашева растолкала толпу, в которой сложно было определить, кто есть кто, но она сразу обнаружила очевидца на глазок. Очевидец стоял в стороне, утомленный чрезвычайными событиями, рассказав уже по десятому разу всем любопытствующим, как он наткнулся в темноте на лежащего на ступеньках лестницы человека. Гюзель Аркадьевна схватила его за руку и увела в темный закуток. В скрытом от посторонних глаз плотной завесой темноты, закутке было тихо и уютно, будто он нарочно отгородился от внешнего мира непроницаемой темнотой, как пологом.

— Как вас зовут? — спросила она, незаметно включая диктофон в кармане.

— Сергей. Сергей Бельков. Сергей Иваныч Бельков. — Очевидец заметно волновался, мял в трясущихся руках кроличью шапку, сморкался в руку и нервно сопел. Юмашева уже привыкла к темноте, и глаза ее различали различные мелочи; темный закуток достаточно вместителен, в нем могло бы укрыться более четырех человек, тем, кто входит с улицы, он не виден, а кто сидит в нем — всех видит превосходно, подсветка идет снаружи, от уличных фонарей, правда, подсветка довольно тусклая, но тот, кто ждал Прошкина, сидя в засаде, никак не мог ошибиться.

— Сергей Иваныч, в котором часу вы обнаружили человека на лестнице?

— В пятом часу и обнаружил. Шел из магазина, смотрю, а на лестнице кто-то лежит. Сначала думал, пьяный бомж забрел к нам в подъезд, а нагнулся, смотрю, человек вроде чистый, не пьяный, тронул его за рукав, а он как захрипит, напугал меня до смерти. Сначала я кинулся бежать, а потом успокоился, посмотрел, не ошибся ли, а уже потом звонить стал, чтобы милицию вызвать.

— А вы ничего не трогали руками?

— Нет, я знаю, что нельзя руками трогать, чтобы отпечатков не оставлять, — с неприкрытой гордостью заявил Бельков. — После «Ментов» можно диплом юриста получать.

— Эт-точно, — подтвердила Юмашева. — Во сколько вы позвонили?

— Минут пять прошло, пока я осмотрелся, пока волновался, время шло. Милиция, правда, быстро приехала, как только позвонил, сразу и подъехали. Стали спрашивать, кого, дескать, видел, кто мог это сделать, а я никого и не видел.

— Понятно. Стойте здесь, Бельков, никуда не уходите. Вы понадобитесь следователю прокуратуры.

Юмашева отошла в сторону и набрала номер.

— Жигалов, ты где? Димона ищешь? И как успехи? Неужели есть успехи? Тогда ищи Димона, только найди его обязательно. Ничего-ничего не случилось, работай спокойно.

«Придется побегать на пару с Резником, иначе следы опять затеряются. Заодно проведем мероприятия по раскрытию преступлений “по горячим следам”», — подумала Гюзель Аркадьевна и вышла из темного убежища.

— Резник, идем опрашивать жильцов, вдвоем быстрей управимся.

— Идемте, Гюзель Аркадьевна, сейчас только лампочку вкручу, а то здесь темнота непроглядная, — Резник вышел из темного угла с деревянной лестницей.

— А где лестницу взял? — удивилась Юмашева.

— В соседней квартире, там бабка какая-то живет, она мне лампочку выделила из ядерных запасов, кстати, можешь пока опросить ее. По-моему, она большая любительница сериалов. — Резник сделал попытку взобраться на лестницу.

— Я лучше лестницу подержу, иначе ты скувырнешься с нее. При чем здесь сериалы? — Юмашева знала, что вся толпа ждет, пока зажжется свет, и все присутствующие в подъезде прислушиваются к разговору.

— Посмотрела серию очередного жестокого романа — и к окну, надо же, чтобы глаза отдохнули, — терпеливо объяснял Резник, копошась с заскорузлым патроном.

— Ты смотри, чтобы тебя током не шандарахнуло. Что ты там копаешься, люди ждут, надо срочно Прошкина увозить. — она откровенно сердилась.

— Сейчас. Да будет свет, — после слов Резника в подъезде ярко вспыхнула лампочка.

— И впрямь, лампочка из ядерных запасов, горит, как факел. — Юмашева посмотрела на толпу сотрудников, но все отвернулись, делая вид, что ищут следы преступления.

«Пойду пока к бабке, вдруг она сможет осветить дорогу факелом, помогла же она Резнику, небось я ничем не хуже Славы», — Юмашева нажала кнопку дверного звонка.

— Кто? — проскрипело из-за двери.

— Свои, — в тон проскрипела Гюзель Аркадьевна.

«Нельзя отрываться от народных масс, массы скрипят, и ты скрипи, как несмазанная телега», — подумала она и улыбнулась. Дверь тихонько открылась, из узкой щели выглянул один любопытный глаз, затем появился второй, немного погодя материализовалась и сама хозяйка.

— Из милиции? — настороженно спросила она. Не привыкла к новому наименованию ведомства.

— Из нее, родимой, из полиции. — Юмашева перешагнула порог. — Здравствуйте. Придется задать вам несколько вопросов.

— Лампочку дала, лестницу дала, теперь еще на вопросы отвечай. Какие еще вопросы? — накинулась пожилая женщина на Юмашеву. — А лестницу мне вернете?

— Сейчас принесем вашу лестницу, с собой не заберем. Вы случайно не слышали шум в парадной?

Когда Юмашева задавала этот вопрос, она не надеялась услышать что-либо стоящее, в последнее время на все вопросы, особенно «случайные» вопросы, она получает никчемные ответы, тоже «случайные».

— Слышала! В пятом часу раздался какой-то шум, вроде как кто-то упал или что-то уронили. Я бросилась к двери, посмотрела в глазок, но ничего не увидела, на лестнице темнота кромешная.

— Точное время не помните?

— Точное время? — пожилая женщина на мгновение задумалась, но тут же всплеснула руками. — И точное время помню, как раз начались «Новости».

— А что потом? — Юмашева схватила женщину за плечи и потрясла ее, затем отпустила, сделав вид, что стряхивает с пуховой шали невидимую соринку.

— Бросилась к окну, смотрю, а там какой-то парень выскочил из парадного и побежал за угол. Я скорей к другому окну, у меня комната на угол выходит, а он прыгнул в машину и уехал.

— Машина — синяя «Нива»? — спросила Юмашева, питая слабую надежду на чудо.

— Не разбираюсь я в машинах-то, — старушка поправила шаль, сползшую с плеча, — но машина была синего цвета, похожая на этот, как его?

— На джип? На уазик? — Юмашева присела на тумбочку, но старушка жестом показала ей, что садиться на тумбочку приравнивается к совершению смертельного греха.

— Во-во, вроде как джип. А парня не разглядела, он был одет в черную шапочку и черную куртку. Какие брюки на нем были, не помню, — старушка огорченно прижала руки к груди.

— Как вас зовут? — Юмашева достала диктофон.

— Вера Петровна, — кутаясь в платок, Вера Петровна прошла на кухню, оставив Юмашеву стоять в коридоре. — Проходите на кухню.

— Спасибо, Вера Петровна. Может, вы приметы этого парня запомнили? Может, заметили второго человека в машине? — Гюзель Аркадьевна поднесла диктофон прямо к лицу Веры Петровны.

— Нет, приметы не запомнила, у меня бельэтаж, — с неприкрытой гордостью в голосе сказала Вера Петровна, все-таки не в подвале живет. — Ростом выше среднего, а приметы не помню, не разглядела. Второго человека не видела, так ведь не было никакого второго человека.

В дверь позвонили, и Вера Петровна засеменила, торопясь открыть.

— Это вам лестницу принесли, — сказал голос из-за двери.

Резник, пыхтя, поставил лестницу у притолоки и вопросительно посмотрел на Юмашеву.

— Все в порядке, Слава. — Она протянула руку Вере Петровне, крепко пожав сухую сморщенную ладонь, сказала на прощание: — Вера Петровна, не открывайте дверь кому попало. Вместо нас могут разбойники позвонить, тоже лестницу попросить.

— У меня нюх на хороших людей, — сухо ответила Вера Петровна, поджав губы.

— Вот и хорошо, у нас тоже нюх на хороших людей, — делано засмеялась Юмашева, подталкивая Резника к выходу.

— Слава, вроде мы идем по верному следу, приметы совпадают — и одежда и машина. Или, наоборот, след нас ведет. Номер машины бабка не разглядела, парня опознать не сможет. Так что, это след нас с тобой ведет куда-то, а куда, я не знаю. Пока не знаю… Как там Прошкин?

— Прошкин в реанимации, но живой. Все разъехались, что будем делать?

— Пойдем по квартирам, будем искать очевидцев, — сказала Гюзель Аркадьевна, медленно поднимаясь по полуистертым ступенькам лестницы, на которой только что лежал бездыханный следователь прокуратуры.

Весь оставшийся вечер Юмашева, вконец измученная, на пару с неунывающими молодцеватым Резником, звонила во все квартиры подряд и спрашивала приторно-вежливым голосом: «Может, видели вы, господа хорошие, подозрительных людей примерно в пять тридцать вечера?» Когда весь дом распался на отдельные ячейки, в которых побывала неутомимая парочка, Юмашева взвыла нечеловеческим голосом и спросила, не скрывая усталости:

— Слава, ты не устал?

— Нет, мать, не устал. А на тебе лица нет, — он заботливо потрогал ее лоб. — Ты не заболела?

— Нет, не заболела, — она отпрянула от его руки, — просто не успела заехать к жене Кучинского и невестке Карповой. А сегодня уже поздно.

— Сегодня уже поздно, — согласился Резник, — зато завтра можно их навестить, раненько встать и навестить прямо с утра. По очереди, разумеется, — он отгородился от замахивающейся Гюзели, — осторожно, главное, не нанести мне членовредительства!

— У меня ангельское терпение, но даже мне невмоготу долго переносить твое садистское поведение.

Юмашева устало плюхнулась на сиденье. «Если сейчас скажет, что его нужно отвезти домой, без истерики не обойдусь», — раздраженно подумала она.

— Надеюсь, вы отвезете меня домой, Гюзель Аркадьевна? — тут же услышала она.