Начальник райотдела

— Скорее всего, долги, — нерешительно замямлил Лесин-старший, — я еще не очень хорошо разбираюсь в финансовой стороне вопроса. Мне нужно время.

— У тебя было целых две недели, и за две недели ты не смог определиться с мотивом! Это с твоим-то опытом работы, — воскликнула Гюзель Аркадьевна. — Не верю!

— Не надо театральных жестов, — прервал ее тираду Виктор Ефимович, — не надо. В бизнесе не просто работать. Мне нужно время!

«У него генерального директора убили, он начальник безопасности фирмы, и ему нужно время», — злилась Юмашева, с трудом сдерживая клокочущие эмоции.

— Давай встретимся через два дня, Виктор Ефимович. И ты мне принесешь готовое решение проблемы. На блюде. Думаю, два дня тебе хватит. И будь уверен, у меня будут контраргументы.

— Да уж, ты подготовишься к поединку, не сомневаюсь, — проворчал Лесин-старший и поднялся, с трудом разминая одеревеневший позвоночник, — не можешь, как все люди, Гуля, — с упреком сказал он, — встретились бы за городом, на свежем воздухе, на террасе. Знаешь, там у нас есть дом отдыха, небольшой домик с террасой, шашлычок, закусочка, ананасовый шартрез…

— Удар по моей печени, твой шартрез, Ефимыч, — поморщилась Юмашева. — Мне и без шартреза тошно, тем более ананасовый какой-то там.

«Как только Лесин уйдет, позвоню Андрею, но это будет ровно через десять минут. Кажется, именно так некоторые курильщики пытаются бросить курить, они уговаривают себя, дескать, закурю через десять минут, потом смотрят на часы, и зарекаются еще раз, закурю через пятнадцать, и так до бесконечности. Некоторые даже избавляются от вредной привычки в результате уговоров».

Но Юмашева не позвонила Андрею через десять минут. Она не позвонила ему через полчаса и даже часом позже. Едва за Лесиным-старшим закрылась дверь, Гюзель Аркадьевна набрала номер телефона Трифонова Сергея Викторовича и сказала, нежно обвевая горячим дыханием телефонную трубку, вкладывая в простые слова загадочную, почти интимную ноту.

— Сергей Викторович? Вы? Мне необходимо с вами встретиться! Сегодня. Сейчас. Сию минуту.

* * *

В зале для совещаний средненачальствующего состава управления наблюдалось настоящее столпотворение; многие кресла оказались уже занятыми, и вновь прибывшие сотрудники из районов робко теснились в проходах между кресел с откидными столиками.

— Резник, а ты чего не в районе? Развелся, что ли, с Юмашевой? — весело заржали откуда-то из задних рядов.

— Нет, не развелся. У нас еще медовый месяц, — мрачно сказал Резник, и ржание прекратилось, может, потому, что в голосе Резника послышались трагические нотки.

— Говорят, тебя на другой район бросают? — спросили, немного помолчав, откуда-то уже сбоку. Резник повернулся, чтобы увидеть того, кто спросил, но не успел, в зал вошли руководители управления. Сотрудники тотчас повскакали из кресел, вытягиваясь в струнку и щеголяя боевой выправкой.

— Товарищи офицеры! — гулко разнеслось по залу. Сотрудники вытянулись в полный рост, прижимая руки к бокам.

— Прошу садиться, — послышалась очередная команда и захлопали крышки откидных столиков, сидений кресел, застучали подошвы по полу, отыскивая точку опоры.

Владислав с удивлением увидел на трибуне Фиму Лесина: «Он что, собирается выступить с докладом? Вот это да! А вообще-то чему тут удивляться, — ухмыльнулся он, — у Фимы отец работает начальником безопасности на крупной фирме, ушел в отставку с должности начальника управления. Сыночку сам бог велел в люди выбиться. Было бы странно, если бы карьера этого недоноска сложилась иначе». Резник с тяжелым вздохом принялся выкапывать из памяти подходящие к этому случаю пословицы и поговорки, но память отказывалась работать. Слава не вспомнил ни одной подходящей цитаты и рассердился на себя за неумение точно сформулировать ситуацию. «Так можно окончательно деградировать», — уныло констатировал он провалы в памяти. Резник прислушался к зычному голосу Лесина-младшего, звучавшему сокрушительными децибелами, усиленному в полную мощность стоявшим на трибуне микрофоном. «Ну и голосок у этого отпрыска благородной фамилии, совершенно ржавый, — мысленно злился Резник, — разобрать, что говорит, совершенно невозможно».

«Некоторые начальники отделов занимаются личной жизнью, забыв о своих прямых обязанностях…» — гремел микрофон, разнося железные слова Лесина по залу.

«Это он кости Юмашевой перемывает. Кажется, у древних славян был такой обычай, после захоронения покойника выкапывали и мыли ему кости, чтобы избавить бренный дух усопшего от мерзких поползновений злых духов и нечистой силы. Но Юмашева пока жива. Что же это он ей заупокойную песню поет, а-а, это он ее подставляет».

Резник вдруг почувствовал, что все смотрят на него: «Неужели, Фима и меня приплел к заупокойной мессе?» Он прислушался, и на мгновение ржавые слова обрели четкий смысл.

«Куратор района старший оперуполномоченный по особо важным делам управления Резник проводит в отделе все свое рабочее время, но от его бурной, в кавычках, деятельности, нет никакой результативности…»

«Почему он не может сказать просто и без всяких экивок, “никаких результатов”». Слова снова растворились в какофонии звуков, хрипов и металлического треска. Резник стиснул зубы, и тут же память услужливо преподнесла подарок. Он вспомнил давно забытые стихи из позапрошлого века, не утратившие до сих пор новизну и свежесть. «Есть на земле такие превращенья правлений, климатов, и нравов, и умов; есть люди важные, слыли за дураков: иной по армии, иной плохим поэтом, иной… боюсь назвать, но признаны всем светом, особенно в последние года, что стали умны хоть куда».

«Фиму всегда считали дурачком, тупым и недалеким, а он кроет с трибуны умных и честных ментов. Вот тебе и “превращенье нравов и умов”. Если сейчас объявят о моем переводе в другой район, что мне делать? Сдаться? Или бороться? В борьбе есть своя прелесть, но это будет конец всей моей карьере». Резник снова прислушался, но микрофон по-прежнему хрипел, разнося по залу хриплые отхаркивающие звуки. Слава оглядел присутствующих, все с внимательными лицами смотрели на трибуну, пытаясь услышать окончательный приговор. И приговор прозвучал; неожиданно микрофон перестал хрипеть и надрываться и звучный голос Лесина торжественно произнес: «Полагаю необходимым старшего оперуполномоченного по особо важным делам управления капитана милиции Резника Владислава Алексеевича назначить куратором в Василеостровский район. Доклад окончен». Фима спустился с возвышения и направился к небольшому столику, но начальник управления громко окликнул его: «Ефим Викторович, останьтесь на трибуне!» Лесин-младший послушно взобрался на прежнее место.

— Товарищи офицеры! Вопросы есть? — спросил начальник управления. Он говорил громко и четко. Так громко и четко, что у присутствующих не возникло никаких вопросов.

— У меня есть вопрос по существу дела. — Резник поднялся во весь рост. — Считаю результаты служебного расследования по факту смерти Силкина Леонида в дежурной части отдела надуманными и скороспелыми. Само расследование считаю неполным и потому незаконным.

— Отставить! — проревел начальник управления. — Отставить! На каком основании вы заявляете подобную ересь? Совсем распустились! В демократию не наигрались?

— А на том основании, товарищ генерал, — Резник выждал момент, когда начальник управления выдохнул воздух и вклинил свои слова как раз в этот промежуток, — на том основании, что я присутствовал в отделе в тот день, когда умер Силкин. Лесин не удосужился опросить меня по данному факту. Поэтому считаю вполне закономерным, что результаты служебного расследования, проведенного Лесиным, являются недостаточными и неполными для организационных выводов.

— Почему не опросил Резника? — спросил генерал каким-то скрипучим голосом, глядя на Фиму строгим взглядом.

— Полагаю, что служебное расследование проведено полно, — начал было Фима, но генерал прервал его, грубо оборвав на полуслове.

— Резника опросить, заключение переделать, Юмашеву срочно вызвать в управление! — генерал перевел взгляд с Лесина в зал, отыскал глазами Резника и добавил вполне миролюбивым тоном: — Защищаешь свою подругу? Молодец! Женщин жалеть надо.

После его слов в зале словно прорвалась плотина. Словно с вершины гор обрушилась лавина многолетних снегов и селевых потоков одновременно. Резнику на мгновение показалось, что зал превратился в зону стихийного бедствия. Все зашумели, загалдели, одобрительно зацокали языками, при этом никто не обращал внимания на Владислава, его подвиг остался за кадром. Попросту сотрудники управления не ожидали от генерала простых человеческих слов. Их настолько поразило генеральское понимание ситуации, неожиданная доброта простых, в общем-то, слов, и все вышеперечисленное явило собой совершенно незапланированное, из ряда вон выходящее событие на сегодняшнем рядовом совещании.

* * *

В заурядной кофейне клубами расходился табачный дым, создавая дымовую завесу, как при пожаре. Гюзель Аркадьевна присела за столик и с досадой подумала, что, пожалуй, напрасно назначила Трифонову встречу в кафе, битком набитому курящими студентами. «А, впрочем, можно и мне покурить, пока есть время», — она достала изящный портсигар и долго вылавливала в нем длинную тонкую сигарету, затем нацепила ее на короткий мундштук, немного замешкалась, вспоминая различные гадкие высказывания о вреде курения, и только собралась прикурить, как у ее носа щелкнула зажигалка. Юмашева внимательно посмотрела на золотую зажигалку, затем медленно перевела взгляд на длинные пальцы с ухоженными ногтями, сжимавшие дорогую игрушку, и только после этого взглянула на обладателя тонких аристократических рук и жестов. «Так вот ты каков, Трифонов Сергей Викторович! Красивый, молодой и богатый, судя по твоему внешнему виду, наверное, разъезжаешь на дорогом авто, пока я экономлю на семьдесят шестом бензине для моих потрепанных «жигулей», ботиночки у тебя начищенные, блестят, значит, пешком не ходишь, в троллейбусе с бутылкой пива кайф не ловишь».

— Сергей Викторович? — спросила она, глубоко затянувшись и выпуская дым, слегка вытянув нижнюю губу.

— Он самый. Трифонов Сергей Викторович. — с готовностью подтвердил журналист, присаживаясь на стул.

— Вы спешите? — Юмашева понимала, он не будет тратить драгоценное время на долгое знакомство. «Такие хмыри настолько обожают себя, что для них любое времяпровождение, не приносящее дохода, кажется пустой забавой», — злилась она, разглядывая тонкие пальцы Трифонова.

— Очень спешу. Вы заказали кофе? Я закажу. — Он помахал рукой официантке, и она молниеносно примчалась с подносом, на котором одиноко торчала единственная чашка с капуччино.

— А вы не пьете кофе? — спросила Юмашева, тоскливо наблюдая, как из чашки вываливается густая пена, угрожая затопить столик, зал и всех присутствующих вместе с их сигаретами под своей белой шапкой.

— Нет, кофе я не пью. Так о чем вы хотели поговорить? — Трифонов сидел, как на иголках, вертелся на стуле, как заводной, не скрываясь, посматривал на часы.

— О вашей статье. Откуда такие сведения? Версии? — она размешала ложечкой густую пену в чашке.

— Вы имеете в виду статью о Кучинском? Ах, да-да, конечно, о Кучинском, мы же говорили по телефону, — он с досадой махнул рукой, — извините, рассеянность.

— Вы, Трифонов, так говорите, будто вы такие статьи каждый день по десять штук рожаете. Откуда дровишки? Версия ваша откуда появилась? Или вы ее подсовываете тупым ментам? Для пробы, так сказать, — она крутила ложечкой в чашке, изнывая от желания плеснуть кофе Трифонову в лицо.

— Так не пойдет, — он протестующее отодвинулся от нее вместе со стулом, — вы мне позвонили, назначили встречу, а теперь хамите. Что вы хотите услышать? Чтобы я назвал вам имя киллера? Это ваша забота, не моя. Чтобы сдал людей, от которых получил информацию? Что вам нужно?

— Людей, которые слили вам информацию, это раз. И два, почему эти люди обозначают в прессе версию, точнее, подобие версии?

Гюзель Аркадьевна затушила сигарету, курить ей почему-то расхотелось, Трифонов явно не шел на контакт. «Ну и времена настали, — думала она, сплетая и расплетая пальцы, — живем, как в тылу врага, никому и ничему не верим, друг другу не доверяем, прибыль приобрела первостепенное значение, неужели, это и есть самое главное достижение капитализма? Пока Трифонову не пообещают энную сумму, он и говорить-то не станет, рта не раскроет даром, наверное, согласился на встречу со мной, чтобы и от меня выудить какую-нибудь информацию, с паршивой овцы, так сказать, хоть клочок шерсти заполучить».

— Не могу, — сказал Трифонов и отъехал подальше от столика. — Не могу. Как я достал информацию — это моя тайна. Она защищена законом. Вы же не будете это оспаривать? Не будете, — сам себе ответил он, — версий много, органы имеют право проверить любую, даже если она проявилась в средствах массовой информации. Я заплачу за кофе. Извините, но я тороплюсь.

Трифонов исчез так же неожиданно, как и появился, потолковал о чем-то с официанткой, сунул ей деньги на поднос и, смешавшись с толпой нагрянувших в кафе студентов, растворился, аки тать в нощи. «Аки тать в нощи», — проворчала Юмашева и вытащила вторую сигарету, чиркнула зажигалкой и, наконец-то, с удовольствием покурила, пуская дым кольцами прямо в потолок, краешком глаза ловя восхищенные студенческие взоры. «Еще одна прореха в моем хозяйстве, кругом одни прорехи, можно дать какой угодно зарок, можно не спать ночи напролет, можно забыть о личной жизни, о своей нежданной любви, но если не везет, значит, не везет во всем абсолютно. Сплошная неурядица, а, да пропади все пропадом, выкручусь, назло всем врагам выкручусь». Она твердила слово «выкручусь», как заклинание, как молитву, будто давала самой себе клятву на всю оставшуюся жизнь, несмотря на житейские обстоятельства и непруху.

Юмашева подошла к телефонному аппарату, висевшему в зале кафе, иззвоненному студентами до белесости на кнопках, долго вычисляла, где какая цифра, с трудом нашла нужные и набрала номер, услышав голос, еле слышно сказала:

— Андрей, это я! Сейчас приеду. Через пять минут.

* * *

Она прижалась к нему всем телом, лишь только вошла в номер. Андрей подхватил ее на руки и отнес на кровать. Они долго лежали одетые, крепко обнявшись, будто боялись, вдруг что-нибудь непредвиденное разлучит их. Молчание стало ощутимым, густым, как сироп, и в этом вязком сиропе гулко стучали два сердца. Казалось, эти два неровно бьющиеся источника жизни находятся в одном теле, а не в двух, настолько разных, и еще недавно невозможно было поверить, что они станут родными и близкими.

— Невозможно поверить, — сказала Гюзель и зажмурилась, голос эхом отозвался в стенах номера, забился в ушах, прервав затянувшееся молчание, — невозможно поверить в такое счастье.

— Почему? — Андрей нежно поцеловал ее в лоб, затем он повернул ее лицо к свету и долго и внимательно рассматривал, будто не мог насмотреться на что-то диковинное, невиданное им до сих пор.

— Знаешь, я только что встречалась с красивым молодым мужчиной. Он такой высокий, мужественный, уверенный. Я все смотрела на него и думала — ведь это он мог быть тогда на вокзале. Неужели, все дело в обстоятельствах? Или в линиях судьбы? Если бы мы с тобой встретились по делу в обычной жизни, мы бы не стали родными и близкими, так, что ли, получается?

— Не знаю, не думал об этом. Неужели, ты могла бы променять меня на молодого и мужественного красавца? Разумеется, встреться он тебе тогда на вокзале, — он зарылся лицом у нее на груди и замер в ожидании ответа.

— Ни на кого тебя не променяю. Будь уверен! — горячо заверила Гюзель, нежно прижимая ладонь к его затылку. — Видел бы ты этого красавца, — фыркнула она. — Надменный, самовлюбленный и, по-моему, он настоящий женоненавистник. Вот как обстоят дела с дивными красавцами. А мы будем заниматься любовью? Или будем тихо лежать в темноте? Я хочу тебя сильно-сильно. Так сильно, что дышать не могу. Думать ни о чем не могу. Жить не могу. Работать не могу, — жалобно сказала она и заплакала.

— Не плачь. Это здорово, что ты говоришь такие слова, абсолютно несвойственные тебе, они так не похожи на тебя, и эти слова украшают тебя, как женщину. Не плачь, солнце мое кареглазое.

Андрей привлек ее к себе и долго ласкал, пока она не затихла, а когда он услышал ее горячее дыхание, прерывистое и страстное, положил ей руку на живот и долго держал, пока она не вздрогнула, не изогнулась разноцветной радугой в любовной тоске. И они забыли о существующем мире, перенеслись в заоблачные выси, где нет места интригам и зависти, там не нужно думать о работе и карьере, обидах и комплексах, где все ясно и просто, как и должно быть на первозданной планете.

Уже потом, когда они возвратились на грешную землю, Андрей тихо спросил, уткнувшись лицом в ее предплечье: «А зачем ты встречалась с красивым мужчиной? Это по делу Кучинского?»

— Да, по делу Кучинского. А ты откуда знаешь? Ах да, ты же все обо мне знаешь — где я работаю, над чем работаю, какие у меня проблемы.

— А что здесь особенного? Земля слухами полнится. Город у вас маленький, все друг друга знают, стоит поговорить с кем-нибудь, сразу выложат, что, где и как.

— Это называется — сбор информации? За определенную плату? — засмеялась Гюзель. — Но ведь половина, если не больше, этой информации — полная туфта.

— От полной туфты остается третья часть. Она и будет стержнем полученной информации. Дыма без огня не бывает, согласна? — он поцеловал ее плечо и замолчал, вполне умиротворенный и примирившийся с ее долгим отсутствием.

— Согласна. Странно, что любой, имею в виду, любой приличный человек из приличного общества может собрать сведения о другом человеке, не прилагая для этого особых усилий. А если другого приличного человека захотят оболгать? Из чувства мести, к примеру? Нет, прав был Александр Сергеевич Грибоедов — «злые языки страшнее пистолета». Извини, Андрей, но мне нужно уходить.

— Никуда тебя не отпущу. Ни за что! Я ведь чуть не умер без тебя, — он обхватил ее обеими руками и прижал к себе, не давая вздохнуть.

— Отпусти, — потребовала она, вбирая воздух короткими глотками. — Отпусти. Немедленно. Когда ты уезжаешь?

— Не скоро. — Андрей смотрел, как она приводит себя в порядок. — Тебе идет быть влюбленной. И любимой. Ты стала прекрасной, как фея.

— Самые смешные слова о любви. В обычной жизни эти слова звучат глупо и пошло, но почему-то у влюбленных они приобретают тайный смысл. Сейчас твои слова не кажутся мне пошлыми, но стоит выйти за дверь, и если я услышу подобные слова где-нибудь в вестибюле или на улице, тут же умру от смеха. Буду ехать в своем жигуленке и задохнусь в пароксизме смеха. А проезжающие мимо водители будут думать, что я свихнулась, и они будут правы, как же, едет дамочка в машине и давится от смеха. Скажите, пожалуйста, господин Михайлов, вы случайно, не агент ЦРУ? Все знаете, обо всем слышали, — она искоса взглянула на него.

«Нет, он не похож на сотрудника службы собственной безопасности МВД. Если бы его подослали ко мне из министерства с целью проверить мою нравственность и лояльность, он давно потерял бы ко мне интерес, как к женщине. Мое чутье не обманывает меня. Он влюблен. Влюблен, как мальчишка. Как в первый раз. Это чувствуется. Его чувство невозможно подогнать под тривиальную служебную проверку, устроенную по заказу министерства».

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Андрей, — ты думаешь, что меня подослали к тебе, чтобы проверить твою степень лояльности и нравственности. Нет, я не из службы собственной безопасности. Выбрось эти гнусные мысли из головы.

— Как ты догадался? — Гюзель густо покраснела. Кроваво-красными стали не только щеки и губы, все тело залилось краской стыда. Стало невыносимо жарко и душно. — Открой окно, пожалуйста.

— У тебя на лице написаны все твои сомнения в моей порядочности. — Андрей, завернувшись в простыню, трусцой прошлепал к окну.

Струя морозного воздуха хлынула в душный номер, охладив пылающее лицо Гюзели.

— Ты отлично разбираешься в тонкостях моего министерства. Знаток, однако!

Она уже стояла в дверях, но Андрей неожиданно одним прыжком настиг ее и долго целовал, не отпуская от себя.

— Отпусти меня, — жалобно захныкала она, — отпусти. Мне нужно уходить.

— Может, тебе плохо? Тебе помочь? — встревожился Андрей. Он цепко обхватил ее лицо пальцами и приблизил к себе.

— Не нужно. Я же сильная, сама выкручусь. Без посторонней помощи, — она выскользнула из его рук и ящерицей юркнула за дверь.

— Я тебе не посторонний, — крикнул он, но Юмашева уже неслась к лифту со скоростью торпеды.

* * *

У входа в отдел стояли сотрудники, бурно обсуждая только что прошедшее совещание в Главке. Слухи о необычном поступке начальника управления докатились до районов, приведя весь личный состав на некоторое время в нерабочее состояние.

— По местам! — издали крикнула Юмашева. Она не переносила скопления сотрудников в публичных местах. А самым публичным и лобным местом в отделе считалось знаменитое крыльцо. В позапрошлом веке здание строили для полицейского участка, с тех самых пор оно покорно служит всем режимам и властям, без всяких там реконструкций и перестроек. Изредка здание ремонтировали, красили стены, меняли унитазы, мебель, но до капитального ремонта дело так и не дошло. «Если посчитать людей, которые прошли по этим ступеням, можно рехнуться», — подумала Юмашева и спросила дежурного, стоявшего у двери:

— Резник появился?

— А как же! Уже ждет, — улыбнулся дежурный. — Его оставили куратором в нашем районе.

— Слава богу, — невольно вырвалось у Юмашевой, — слава богу. А то я нервничаю, мало ли, перебросят на другой район, а кого взамен дадут, один бог знает.

— Бог, он все видит, — поддержал светскую беседу дежурный и тут же заторопился, куда-то спешно понесся, забыв о всевидящем боге.

Юмашева прошла в кабинет, на ходу вспомнив, что обещала Карповой поговорить с ее коварной невесткой. Вечером надо обязательно навестить скорбящую вдову. Не забыть бы. Она вставила ключ в замок, но замок не поддавался.

— Что это? — удивилась она, но неожиданно дверь открылась, на пороге стоял Резник.

— Слава! Ты уже здесь. Ключ у дежурного взял? — она бросила вещи на стол и повернулась к Резнику.

— Ты не закрыла кабинет. Дверь нараспашку. Бери, что хочешь: документы, оружие, вещи, печати, — он дотошно осматривал помещение, перечисляя по ходу осмотра, что можно благополучно увести из кабинета, не взламывая служебный сейф, — и другие ценности.

— Закончил осмотр, Резник? — спросила Юмашева, неожиданно для себя наливаясь гневом. — Слава, оружие и документы с печатями у меня всегда под замком в сейфе. Ценностей не держу. Кабинет всегда закрываю и опечатываю. Наверное, Виктор Дмитриевич что-нибудь искал. Ключ есть только у дежурного.

«Дверь была закрыта на ключ. Могу поклясться», — мысленно перебрала всех, кто мог открыть дверь без ее ведома.

— Я спрашивал дежурного, ключ никто не брал, он спокойно висит в ячейке. — Резник разговаривал как-то враждебно, будто увидел что-то непристойное в кабинете, неприличное, грязное.

— Слава, я разберусь с ключами. Немедленно прекрати смотреть на меня, как на врага народа. Сам видишь, происходит что-то непонятное. С этим справиться трудно даже мне. В моем характере присутствует склонность впадать в ступор от сложностей. До сих пор мне удавалось справляться с любой ситуацией. Сейчас надо успокоиться. Лучше поговорим о деле. Все! Брейк, Резник, — она подняла руку. Так поднимают дирижеры свои палочки, чтобы остановить движения заигравшихся музыкантов, гаишники выставляют свой жезл, чтобы остановить мчащиеся навстречу своей гибели замечтавшихся автомобилистов. — Слава, где наш следователь? Ты осуществляешь оперативное сопровождение по уголовному делу. Скажи, на каком этапе оно застыло? Тайна следствия пусть остается тайной, мне не нужны чужие секреты. Но мы с тобой должны точно знать, кто допрошен по делу, есть ли в расследовании какое-нибудь движение? На эти вопросы можно получить ответы?

— По делу работает неопытный следователь прокуратуры, молодой парень, только что окончил университет. Пока что допросил несколько человек по делу, и все потому, что у него одиннадцать дел в производстве.

— Понятно. С этим все ясно. Значит, так! Мы будем работать по его поручению. Вторично допросим жену Кучинского, соседей. Кстати, фотороботы готовы? Готовы, ну и хорошо. Надо разослать по отделам и службам, внести их в базу данных розыска. Димона Ильина тоже объявляем в розыск, это все нужно сделать сегодня. Сейчас. Получается, что за это время у нас отработана одна Полетаева?

— Да, одна Полетаева, — недовольно скривился Резник.

— Слава, организуй все хозяйство. Созвонись со следователем, поставь его в известность, что мы собираемся предпринять. Чтобы, не дай бог, потом не получилось неразберихи. На себя я беру жену Кучинского. Остальное за тобой. Согласен?

— Согласен, только к жене Кучинского надо ехать вдвоем. Мало ли, времена смутные, — Резник покачал головой, явно сомневаясь в способностях Юмашевой в качестве процессуального лица.