Корниловъ. Книга первая: 1917

— Есть, Ваше Высокопревосходительство, — козырнул полковник, тотчас же отправляясь обратно на вокзал.

Город кишел шпионами, словно дворовая собака — блохами, и надеяться на верность Георгиевского полка было нельзя, а вот в туркменах Корнилов был уверен на все сто процентов, успев за эти дни убедиться в их преданности.

Здесь же, в губернаторском доме, разместилась и семья Корнилова, хотя виделся с ними генерал всё равно нечасто, больше погружаясь в работу и предпочитая общаться с Голицыным, Завойко или Ханом.

А работы был непочатый край. Впрочем, привычный к подобному режиму Корнилов усердно трудился на благо Родины что сейчас, что раньше, и трудности его не пугали. Центр общественной и политической жизни плавно смещался из Петрограда в Могилёв.

Однако время в провинциальном Могилёве по-прежнему текло медленно и неторопливо, подчиняя себе образы жизни всех тех, кто приезжал сюда по службе. Генералы, офицеры, иностранные военные атташе, дипломаты, визитёры из Петрограда, все вынуждены были подстраиваться под размеренный темп местной жизни, и это несколько затрудняло дело. Нет, службу в Ставке несли круглосуточно, и телеграф отстукивал без перерывов, но донесения с фронтов Верховный получал всего дважды в день, в виде отчётов начштаба и генерал-квартирмейстера, чего в нынешней критической ситуации явно было недостаточно.

Из окон губернаторского дома открывался чудесный вид на извилистое течение Днепра, а на другом берегу виднелась какая-то деревня. Вот только любоваться видами Корнилову оказалось совершенно некогда. На следующий же день после его прибытия его аудиенции попросили офицеры Генштаба, сплошь участники монархических организаций, различных союзов, черносотенных объединений и тайных обществ.

Завойко оказался хорошо знаком со многими из них, чему генерал вовсе не удивился, и адъютант убедил его выделить хотя бы полчаса на встречу с ними. Именовалось это сборище Главным комитетом офицерского союза, обреталось при Ставке и функции исполняло в целом декоративные, как и многие другие общественные организации этого времени. Влияния на реальную политику этот комитет имел не больше, чем какое-нибудь общество любителей луковых оладий.

Так что генерал принял их достаточно неохотно, хоть и постарался этого не показывать. В офицерской столовой, где они собрались, Корнилову сначала пришлось долго выслушивать хвалебные речи в свою честь, прежде, чем хоть кто-то перешёл ближе к делу.

— Родина в опасности, — произнёс знакомый уже полковник Лебедев.

Эти слова звучали теперь настолько часто, что приелись и завязли в зубах, теряя свой первоначальный смысл, как теряет свою силу революционный лозунг спустя многие годы после революции. Если раньше эти слова и могли всколыхнуть чьи-то чувства, то теперь, слыша это из раза в раз, многие оставались равнодушными.

— Мы все надеемся только на вас, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс полковник Новосильцов, дородный и статный, бывший до войны депутатом от партии кадетов. — Только твёрдая власть способна спасти Россию.

Корнилов, прищурив глаза, посмотрел на него. Ему почти открыто предлагали диктатуру. Завойко, сидевший за одним столом с ними, кивнул каким-то собственным мыслям, остальные офицеры тихо загудели, выражая согласие, хотя Корнилов знал наверняка, что многие из них до сих пор тайно лелеют надежду восстановить монархию. Верховный побарабанил пальцами по столу, раздумывая над ответом. Нужно быть осторожным и в словах, и в действиях, среди этих офицеров наверняка есть и те, которые охотно сотрудничают с Временным правительством, лишь прикидываясь его непримиримым врагом.

— Я уже слышал речи о директории или диктатуре, — задумчиво сказал генерал. — Но власть, пришедшая на штыках, впоследствии только на штыках и держится. Вы понимаете, что это значит?

Офицеры закивали.

— Ради спасения Отчизны я готов на всё, но только если Отчизна позовёт, — продолжил Корнилов. — Вся Отчизна.

Он надеялся, что этот достаточно жирный намёк будет воспринят правильно. На переворот, вооружённое восстание или даже на обыкновенную пропаганду нужны были деньги, и Завойко старался изо всех сил, выбивая средства из крупных промышленников и финансистов, запугивая их грядущей национализацией, погромами и прочими ужасами красного террора, чтобы те поддержали Корнилова. У адъютанта фантазия работала очень хорошо, а уж после подробных инструкций генерала он просто фонтанировал идеями о том, как половчее убедить того или иного магната поддержать их дело крупным пожертвованием.

— Она позовёт, — заверил Новосильцов.

Глава 16

Могилев

Очень скоро в Ставку прибыл комиссар Филоненко, очевидно, назначенный правительством для того, чтобы приглядывать за Верховным, и тут же принялся разнюхивать везде следы контрреволюции.

Ещё и от Савинкова пришло требование отослать Василия Завойко из Ставки, что позволило Корнилову со спокойной душой отправить адъютанта в Москву, на встречу с тамошними олигархами Рябушинским и Второвым. Насчёт скрывающихся большевиков Савинков хранил молчание, и генерал начал жалеть, что вообще рассказал ему про этих «финских косцов». Лучше было бы отправить туда своих собственных людей и провернуть всё по-тихому.

В Могилёве и раньше крутились разного рода авантюристы, прожектёры и полусумасшедшие спасители нации, но теперь их количество начало превышать все разумные пределы. Все пытались пробиться на приём к Верховному, предложить свои безумные идеи вроде какой-нибудь чудо-пушки или дополнительной мобилизации, но даже если им удавалось пройти каким-то образом сквозь заслон из георгиевцев, то внутри охрану несли туркмены, которым был дан приказ заворачивать всех, даже если человек представлялся родным братом Корнилова.

Вместо того, чтобы тратить время на всяческих проходимцев, Верховный Главнокомандующий работал, не покладая рук, в режиме бешеного принтера издавая всё новые и новые приказы, которые, по его мнению, должны были исправить ситуацию на фронтах.

Почти всех командующих фронтами Корнилов заменил согласно своему разумению, хотя вернуть Юденича на Кавказский фронт не удалось, правительство воспротивилось изо всех сил. Вместо него пришлось назначить генерала Май-Маевского, против которого министерство возражать не стало. На Северный фронт получилось протолкнуть Каледина, на Юго-Западный — генерала Деникина, но поставить Маркова во главе Западного фронта тоже не получилось, его кандидатуру сходу отвергли по причине «молодости и неопытности». Барона Врангеля, который был всего лишь генерал-майором, туда тоже никак не получалось поставить, штабные интриганы сразу же начали бы распускать слухи, что Верховный тащит наверх свою клику с Юго-Западного фронта. Пришлось назначать на Западный фронт Клембовского, который до этого командовал на Северном.

Хотя бы в этом историю удалось перевести на другие рельсы, пусть даже с неизвестным пока результатом. Ему нужны были надёжные и твёрдые генералы, не боящиеся ответственности за жёсткие решения, потому как фронт продолжал сыпаться, а русская армия продолжала отступать. Возможно, эти назначения подействуют с точностью до наоборот, ещё сильнее разваливая армию, которая осмелится на вооружённый бунт как противодействие жёстким мерам, но Корнилов надеялся, что этого не произойдёт.

Солдатская масса его недолюбливала, это он прекрасно понимал, и многие генералы, предпочитающие заигрывать с комитетами, разделяли это мнение, уповая на революционную сознательность простого солдата. Однако Верховный знал, во что выльется потакание комитетам и демократизация. В конце концов, даже Троцкому для восстановления дисциплины в РККА пришлось использовать заградотряды и децимации.

Поэтому Корнилов сразу взял курс на восстановление дисциплины не только в окопах, но и в тылу, среди запасных батальонов и на железной дороге. Ещё одной крупной, если не самой главной, промашкой прежнего руководства он считал тот факт, что отправка на фронт здесь считалась наказанием для солдата. Неудивительно, что с фронта массово бежали, а эшелоны с пополнением приходили пустыми, потому что солдаты дезертировали, не успевая даже добраться до расположения части. Поэтому генерал распорядился создать железнодорожные и строительные части, в которые и намеревался отправлять бунтовщиков. Чтобы их оружием становились лопаты и ломы, а не винтовки и пулемёты, а тяжёлая каторжная работа начисто отбивала все крамольные мысли. Чтобы в армии появились места пострашнее фронта, потому как сейчас сидящему в окопе солдату терять было уже нечего.

Вместе с этим Корнилов запустил масштабные проверки в службе тыла, чтобы именно оттуда набрать первых кандидатов в штрафники. Ещё и ввёл равную ответственность за преступления для солдат и офицеров, так что копать будущий Беломорканал мог отправиться кто угодно. Туда же будут отправляться и не желающие ехать на фронт запасники, чтобы у них была альтернатива — фронт, почёт и уважение или же тяжёлый труд на благо Родины.

Комитеты и политическая агитация среди солдат были запрещены одним из первых приказов Верховного, меры, принятые на Юго-Западном фронте, теперь распространялись на всю действующую армию. Пришлось, правда, опять идти на компромисс с правительством, сохранив комитеты на уровне рот и ограничив их поле деятельности исключительно культурными и хозяйственными вопросами. Однако митинговать и обсуждать приказы командования всё равно запрещалось.

Каждый день в Ставке проходили совещания, как с армейскими чинами, так и гражданскими, как, например, с министром путей сообщения и министром продовольствия. Снабжение в действующей армии хромало на обе ноги, и Корнилов требовал навести порядок на железной дороге. По его мнению, дисциплина в тылу и на железной дороге должна была быть установлена такая же строгая, как и на фронте.

Вот только задача осложнялась тем, что для распространения подобных мер на тыл, железную дорогу, военные предприятия и вообще за пределы армии необходимо было согласие правительства. То есть, все эти непопулярные меры должен был утвердить Керенский, тем самым снова демонстрируя свою слабость и подчиняясь главковерху. И это уже было поле интриг, а не поле битвы.

Так что генерал ожидал ожесточённого сопротивления со стороны Керенского, который всеми способами будет затягивать дело. Значит, Верховному необходим мощный союзник в правительстве, и таким мог бы выступить Савинков, перешедший теперь на должность в военном министерстве, но доверия он не вызывал.

В составе Временного правительства вообще не было никого, кто вызывал бы хоть какое-то доверие. Более того, Корнилов подозревал, что среди нынешних министров есть и немецкие, и английские шпионы, и это его не на шутку тревожило. Подобные кадры, конечно, имелись и в той России, которую Корнилов знал сто лет спустя, но там они все находились под колпаком контрразведки. Здесь же контрразведка хоть и арестовывала регулярно членов Петросовета (которых тут же освобождал из-под стражи Керенский), дотянуться до министров она всё же не могла.

Значит, опираться придётся всё-таки на Савинкова, который и сам ведёт собственную игру. Этот усатый жук мог воткнуть нож в спину с равной вероятностью и Корнилову, и Керенскому, в зависимости от политического момента, и всецело полагаться только на него было нельзя. Ситуация вообще напоминала Корнилову мексиканскую дуэль или скорпионов, запертых в банке. Каждый из них троих уравновешивал эту ось, и стоит лишь чуть-чуть нарушиться сложившемуся хрупкому равновесию, как вниз полетят все трое.

Вот только у Верховного Главнокомандующего имелось несколько важных преимуществ. За ним стояло высшее командование и армия, пусть не вся, но довольно большая её часть. И в политических кругах его считали недалёким сапогом, этаким болваном в фуражке, честным и прямым, как солдатский штык. До недавнего времени, пожалуй, именно так оно и было.

Зато теперь он окружал себя верными людьми и готовил почву для будущего захвата власти, стараясь оставаться в тени. Не все, впрочем, решались поддержать Верховного делом, а не только словом. Полковник Дроздовский, например, наотрез отказался покидать фронт и поступать в распоряжение Верховного, а приказывать и насильно переводить его в распоряжение Ставки Корнилов не стал. Понимал, что убеждённый монархист Дроздовский до сих пор считает его революционером и нарушителем присяги.

Даже Хан, по-собачьи преданный Корнилову, подал вдруг прошение вернуться в полк, и его пришлось вызвать на разговор.

— Ваше Высокопревосходительство! Желаю дать возможность и другим офицерам полка послужить вам, — произнёс корнет, вытягиваясь смирно перед генералом и присутствовавшим тут же полковником Голицыным.

Корнилов взял рапорт, поданный им, и медленными чёткими движениями порвал его на аккуратные ровные клочки.

— Нет, Хан, кроме вас я не желаю никого видеть на этом посту. Я вам верю. А если вы верите мне, то прошу вас остаться и продолжить службу, — сказал Верховный. — Владимир Васильевич, ради Бога, узнайте, не обидел ли кто нашего Хана? Вас ведь никто не обидел?

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство, — ответил корнет.

Генерал кивнул.

— Там, — он указал рукой за окно в сторону Петрограда. — Там сидят правители России и торгуются между собой. У них нет ни капли мужества и силы… Они губят Россию. Время не терпит, а они всё разговаривают!

Голицын задумчиво кивнул, корнет набрал воздуха в грудь, будто всхлипывая или желая что-то сказать, но промолчал.

— Мне кажется, Хан, с этими господами без крутых мер не обойдёмся! — сказал Корнилов.

Глава 17

Могилев — Петроград

В ночь на третье августа Верховный Главнокомандующий выехал в Петроград. Протолкнуть весь этот пакет нововведений мог только он сам лично, даже самый ловкий дипломат не смог бы сделать это вместо него. Необходимым авторитетом обладал только сам Верховный.

Поэтому поезд снова вывели на пути, подготовили к отправке, и Корнилов с небольшой свитой выехал на вокзал. Поездка предстояла короткая, туда и обратно, и генерал даже не стал брать с собой семью. Полковник Голицын, корнет Хаджиев со своими джигитами, генералы Романовский и Плющевский со своими адъютантами. Напросился ещё и Филоненко, и его тоже пришлось взять, больше для того, чтобы он сам находился под присмотром и не напрягал Ставку своими расследованиями.

Комиссар и без того уже что-то успел накопать на одного из генералов, якобы раскрыв «монархический заговор» и послав Савинкову шифрованную телеграмму про то, что «конь бледный близко». Очевидно, Филоненко находился здесь лишь для того, чтобы служить глазами и ушами Савинкова, который вёл собственную игру. Сам по себе Филоненко был человеком пустым и бездарным. Революция часто возносит наверх посредственностей, как поднимающаяся пена, которая быстро спадает, стоит только революционному угару немного затихнуть. Разумеется, никакого монархического заговора Филоненко раскрыть не мог.

Многие генералы и офицеры вообще не скрывали своих взглядов и открыто говорили о них, в том числе монархисты. Вот только бессмысленность заговоров удерживала их от каких-то реальных действий гораздо лучше, чем возможное наказание, и никто в Ставке даже не пытался строить планы по возвращению монарха на престол. Настоящие заговорщики предпочитали помалкивать.

Корнилов расположился в своём вагоне, наслаждаясь тем состоянием, которое может быть только когда ты находишься один в поезде, тишину взрезает только ритмичный стук колёс, а за окном серыми тенями пробегают станционные здания и разрозненные деревни.

— Так, что тут у нас, — пробормотал он себе под нос, в свете керосиновой лампы начиная разбирать свежие газеты, и правые, и левые.

Генерал предпочитал самостоятельно держать руку на пульсе, а не довольствоваться докладными записками и краткими выжимками.

Статья Л. Железного про Керенского на этот раз вышла сразу в нескольких газетах, и что казалось удивительнее всего, никакой полемики не вызвала, в отличие от первой. Будто бы все молча соглашались с тем, что в ней было написано. Керенский стремительно терял популярность и в народе, и в правящих кругах.

Зато Корнилов продолжал её набирать изо дня в день. Рупор пропаганды звучал всё громче, Завойко времени даром не терял. Даже какие-то промахи Верховного подавались общественности под соусом «царь хороший, бояре плохие», и это, кажется, работало.

Руки чесались написать ещё одну какую-нибудь статью, но генерал понимал, что ещё не время. Слишком частое появление Железного на первых полосах чревато проблемами, и в первую очередь возможным раскрытием инкогнито, если кто-нибудь копнёт достаточно глубоко и сопоставит маршрут поезда Корнилова и почтовые станции, из которых поступали эти статьи. В первую очередь, конечно, подумают на Завойко, который и сам пописывал для газет, но его высокопарный стиль и рублёный стиль Железного различались так сильно, что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это писал не Завойко.

Так что Корнилов отложил газеты, зевнул и погасил керосинку, укладываясь спать. Утром он будет в Петрограде, и вообще он предпочёл бы войти туда с несколькими полками верных солдат, чтобы выкинуть к чёртовой матери это Временное правительство, разогнать Петросовет и установить твёрдую власть. Но это был рискованный шаг, который ознаменует начало Гражданской войны, а именно её Корнилов всеми способами хотел избежать.

Пробуждение вышло не самым приятным. Поезд тряхнуло, пронзительно завизжали тормоза, генерал едва не свалился со своей полки. Неприятный запах горелых тормозных колодок повис в воздухе.

Корнилов выглянул в окно. Они остановились где-то поблизости от Петрограда. Каким-то неведомым образом на пути паровоза оказалась вагонетка со шпалами, а машинист спросонья не успел заметить её вовремя, из-за чего и произошло столкновение. О том, что могло случиться, если бы это была вагонетка со взрывчаткой, Корнилов старался не думать.

Вдоль поезда бегали встревоженные текинцы с винтовками, железнодорожники пытались устранить препятствие как можно скорее. Корнилов вздохнул и устало откинулся назад на спинку сиденья. Вовремя теперь поезд точно не прибудет.

В двери купе тихонько постучали, Хан осторожно поинтересовался, всё ли в порядке.

— Да-да, всё нормально, — отозвался Верховный.

Часы показывали полпятого утра, и Лавр Георгиевич решил больше не ложиться, а лучше заняться работой. Он потребовал чаю, заправил постель и уселся за стол, заваленный документами, как в дверь снова постучали.

На этот раз в купе Верховного заявился комиссар Филоненко, и генерал согласился его принять.

— Доброго утра, Лавр Георгиевич! — поздоровался комиссар.

Генерал, не скрывая кислой мины, поглядел за окно, где продолжали суетиться железнодорожники. Поезд всё ещё стоял, и они опаздывали.

— Доброго? — хмыкнул он.

Филоненко понял, что ляпнул не то, и поспешил перейти к делу, протягивая генералу тоненькую папку с бумагами.

— Ознакомился с вашей программой, — заявил он.

Корнилов, не раскрывая, положил папку на стол. Содержание он знал и так, практически наизусть.

— И что думаете по этому поводу? — спросил он.

— Крайне реакционная! — заявил комиссар. — Меры, возможно, и верные, но сам текст составлен неудачно.

— Объяснитесь, — нахмурился Верховный.

— Составлено так, будто вы намереваетесь вернуть страну к старым порядкам! Причём даже… Как бы сказать… Ко временам Николая Палкина, а не Николая Второго, — сказал Филоненко.

— Что за вздор, — фыркнул генерал. — Вы не военный, Филоненко, вы не знаете русского солдата. Только думаете, что знаете.

Комиссар весь подобрался, взглянул свысока на сидящего за столом Корнилова, дёрнул выбритым подбородком, уязвлённый этими словами.

— Знаете ли, Лавр Георгиевич, — произнёс он. — Я уже три года на фронте.

Верховный только усмехнулся.

— А я — всю жизнь, — сказал генерал.

Филоненко протянул руку к столу и забрал папку обратно.

— Я сообщу об этом Борису Викторовичу, — холодно произнёс он. — Ещё раз повторюсь, меры эти — крайне реакционные. Правительство будет вынуждено их отклонить, как не соответствующие революционной законности.

Лавр Георгиевич пожал плечами. Да, Филоненко мог навредить, но репутация пустобреха вилась за ним устойчивым шлейфом, и воспринимать его угрозы всерьёз не получалось.

Комиссар попрощался и вышел, едва не хлопнув дверью, невооружённым взглядом было видно, как он раздражён, зато сам Корнилов сохранял ледяное спокойствие. В чём-то комиссар, конечно, был прав, программа выводила армию и тыл из состояния революционной вседозволенности и силой насаждала дисциплину. Реакция? Безусловно. Возвращение к старорежимным порядкам? Точно нет. Анархию в войсках нужно было искоренять.

Вопрос только в том, под каким соусом подать это публике. Если осветить это с ракурса пораженцев, мол, несчастных солдат пулемётами гонят в бой, миллиард расстрелянных лично Корниловым, Главнокомандующий в панике цепляется за последние шансы, и всё такое прочее, то да, народ воспримет эту программу исключительно негативно. А если подать это правильно, то всё должно пройти отлично. В конце концов, пусть даже Россия что в двадцатом веке, что в двадцать первом с треском проигрывала информационные войны, сейчас у Корнилова была фора. И в первую очередь помочь должны личина Железного и современные методы пропаганды, незнакомые пока никому, кроме него.

В госпитале

Пропахший карболкой и смертью военный госпиталь нескончаемым потоком принимал к себе раненых воинов. Из госпиталя же у них было три пути — обратно на фронт, если ты не очень везуч, на местное кладбище, если ты совсем невезуч, или же в тыл, домой, если тебе улыбнётся удача. Многие считали везением остаться без ноги или руки, но всё же вернуться в тыл, и отдельным потоком сюда прибывали самострелы, те, кто предпочитал отстрелить себе большой палец на ноге, чем продолжать сражаться. Сразу после революции таких стало заметно меньше, все считали, что с войной покончено, но когда Керенский объявил о наступлении, самострелы появились снова.

Усталый фельдшер расслабленно курил после очередной ампутации, вглядываясь в горизонт и заходящее солнце. Раненые за глаза прозвали его Мясником, вот только его это не особо задевало. Да и что он может поделать, если в госпитале уже который месяц нет ни хлороформа, ни другой анестезии, ни вообще лекарств, а другого лечения он предложить не может. Говорят, у каждого хирурга есть своё личное кладбище. У него таких кладбищ наберётся уже десяток.

Зато ему здесь было спокойно. От фронта далеко, работы хватает, жалованья тоже, да и помимо него в карман капает неслабо. От благодарных инвалидов, по его милости отправляющихся домой, а не обратно в окопы. Да и казённым спиртом здесь разжиться можно, не только для себя, но и на продажу. И не только им. Морфий, предназначенный для раненых, тоже шёл на сторону.

Фельдшер докурил, бросил папиросу на землю и вошёл обратно в здание госпиталя, до войны бывшее купеческим домом. Сегодня больше операций не предвиделось, и можно было расслабиться у себя в каморке.

Он прошёл через коридор, заставленный койками, не обращая внимания на стонущих раненых, проводил взглядом сестру милосердия, чью фигурку так нескромно облепил серый больничный фартук. Жизнь определённо удалась.

В каморке он достал из своего тайничка штоф разведённого медицинского спирта, пару огурчиков. Долго думал, поставить себе укол морфия или же употребить марафету, запасы которого тоже имелись в большом количестве, тоже для продажи. Нервы, расшатанные нелёгкой работой, требовали успокоения извне, с помощью наркотика, и фельдшер знал, что это опасно, но остановиться не мог.

И про запрет кокаина и морфия в войсках он тоже слышал, но особого внимания ему не придавал. Госпиталь, хоть и являлся армейским, всё же находился достаточно далеко от фронта и начальственного внимания, что делало его идеальным местом не только для контрабандной торговлишки, но и для распространения подпольной литературы и прочих мутных делишек, за которые фельдшеру и перепадала малая доля.

Тем не менее, когда в коридоре загромыхали сапоги, дверь распахнулась, и в тесную каморку вошли четверо дюжих молодцев в чёрных мундирах, фельдшер опешил и замер, так и не донеся до рта наколотый на вилку огурчик.

— Попался, голубчик, прямо на горячем, — произнёс незнакомый офицер с погонами штабс-капитана, оглядывая помещение. — Вяжите его, братцы.

— Я попрошу вас покинуть госпиталь! Вы занесёте инфекцию! — фельдшер поднялся на ноги, ненароком опрокидывая стул за собой.

— Сам ты инфекция, — буркнул фельдфебель. — Пошли давай, марафетчик поганый.

Фельдшер покосился на раскрытый свёрток с таблетками кокаина. Надо же было так попасться. Кто-то донёс, не иначе.

— Сам пойдёшь али подсобить? — ласково спросил громадный ефрейтор.

Чёрная с красным форма не оставляла сомнений. Ударники, корниловцы. С каждым днём они всё больше отходили от привычных сражений на фронте, командование нагружало их сугубо полицейскими функциями. Кто-то роптал, кто-то переводился обратно в армию, но большая часть оставалась. Служить России можно было и так, и эту грязную работу тоже должен был кто-то делать.

— Что, расстреливать будете? — зло выплюнул фельдшер.

— Да больно ты нам нужен, — фыркнул ефрейтор. — Пошли давай.