Корниловъ. Книга первая: 1917

— Допустим, — произнёс он.

— Мне донесли, что Ленин и Зиновьев скрываются недалеко от Петрограда, в посёлке Разлив, у рабочего Емельянова. Сведения надёжные и точные, точнее быть не может, — сказал Корнилов. — Возможно, они начнут сопротивляться при задержании и будут застрелены при попытке к бегству. А Троцкий после такого горестного известия повесится в одиночной камере.

— То есть, вы считаете, что это решит проблему пораженческой пропаганды? — фыркнул Савинков.

Циничное предложение убийства его нисколько не удивило, и Корнилов ещё раз убедился в том, что бывший эсер-террорист относится к человеческой жизни крайне легкомысленно.

— Отчасти, — сказал Корнилов. — Во всяком случае, её станет меньше. Ведите свою пропаганду, комиссар, надо бороться с противником его же оружием. На моём фронте — пушки и пулемёты, на вашем — печатное слово. Поразить умы иногда лучше, чем убить или ранить.

— Солдаты не слушают никого, кроме тех, кто обещает им землю и мир, — хмуро сказал Савинков.

— И вы обещайте, — пожал плечами генерал. — Делайте упор на то, что мы дерёмся за свою землю, что под германской оккупацией до сих пор значительная часть Родины. Что если мы не будем драться, то придёт германский помещик и плетьми загонит всех в ещё большую кабалу, чем была до этого. Мир возможен только в одном случае, если мы выстоим в драке. Всё остальное это не мир, а позорная капитуляция.

Комиссар молча кивнул. С этими тезисами трудно было не согласиться.

— Ведите пропаганду против германцев и австрийцев тоже. Листовки и всё прочее. Напирайте на то, что при республике живётся лучше, и им тоже следует скинуть кайзера. А для Австро-Венгрии напирайте на национальные разногласия, призывайте чехов, словаков и венгров драться за свою независимость, — сказал Корнилов.

— Кажется, вы хотите превратить комиссаров из наблюдателей от правительства в собственные политические войска, — сказал Савинков.

— Да, хочу, — признался генерал.

Какое-то время они шли молча.

— Борис Викторович, как вы смотрите на то, чтоб создать новую политическую партию? — вдруг спросил Корнилов.

— Что, простите? — удивлённо спросил Савинков.

— Ни одна партия из нынешних не способна на решительные действия, они могут лишь говорить и совещаться, — сказал Корнилов. — В итоге справа голову поднимает контрреволюция, а слева большевики подбивают народ на вооружённое восстание, грозящее превратиться в беспощадный русский бунт. Нужна альтернатива, за которой пойдут люди.

Комиссар снова взглянул на Корнилова блестящими глазами. Жажда власти явно бурлила где-то там, в глубине, а под комиссарской фуражкой вспыхивали и закручивались хитрые коварные планы.

— И какая программа будет у вашей партии? — хмыкнул Савинков.

На этот раз задумался уже Корнилов.

— Народу нужно дать социальные реформы, иначе он возьмёт их сам, и тогда нам всем несдобровать. В первую очередь, земельная, — сказал генерал.

— Про земельную реформу говорят все. Но конкретных решений никто так и не может представить, — сказал комиссар.

— Потому что ситуация чуть сложнее, чем думает обыватель. Большая часть земли в залоге у банков, обеспечивая займы и всё прочее, и если землю просто раздать всем подряд, рухнет финансовая система, — сказал Корнилов, успевший немного изучить этот вопрос. — Чёрный передел это не выход. Нужно распахивать и осваивать новые земли.

— Я понял, — сказал Савинков. — Если ваша партия и правда будет в этом вопросе близка к эсерам, то я готов рассмотреть ваши предложения.

— Слева мы возьмём социальные реформы, давно назревшие. Справа мы возьмём твёрдую власть и защиту частной собственности, — сказал Корнилов. — Народу нужен вождь, который поведёт его вперёд, к светлому будущему.

Савинков хмыкнул.

— И вы видите этим вождём себя? — спросил он.

— Не обязательно, — солгал Корнилов.

Оба понимали, что это лукавство. Они подошли к выходу из сада, где караулил часовой-текинец, гарантируя тайну переговоров.

— Надеюсь, наш разговор останется между нами, — сказал Корнилов, пожимая руку комиссара.

— Разумеется. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Нам, кажется, есть о чём поговорить, — сказал Савинков. — А насчёт пораженцев не беспокойтесь. Разберёмся.

Генерал кивнул.

Глава 13

Бердичев — Могилев

После четырёх дней переговоров Керенский всё же уступил, и генерал наконец принял пост Верховного Главнокомандующего. Разумеется, прежде, чем отправляться в Могилёв, необходимо было сдать командование фронтом начальнику штаба, то есть, генералу Духонину, и Корнилов снова отправился в город.

Настроение в штабе было приподнятым, каждый встречный генерал или офицер считал своим долгом поздравить Корнилова и выразить свою поддержку. Некоторые молча пожимали генералу руку, некоторые рассыпались в лестных эпитетах, некоторые открыто ругали Керенского, который так долго упирался. По общему настроению штаба можно было решить, что Корнилова поддерживает вся армия целиком, и это немного пьянило его. Волна народной любви поднималась всё выше и выше.

Правые газеты с радостью встречали назначение Корнилова, левые брызгали ядом на контрреволюционера и нового бонапарта, но в целом общество приветствовало его как настоящего героя, фронтовика и умелого полководца, который обязательно наведёт порядок в армии. Люди истосковались по сильной власти, которой в стране не было уже больше двадцати лет.

Про наведение порядка в тылу пока встречались только робкие предположения, но народ всё-таки ждал. Хоть и терпение его подходило к концу.

Участились самозахваты помещичьих земель с полного согласия земельных комитетов, дезертиры наводнили тыл, уголовники, выпущенные из тюрем в начале революции, чувствовали себя хозяевами положения, беспризорники и сироты ютились по чердакам и подвалам. Смутное время, как оно есть, и всё это требовало внимания и решения. Проблем накопилась целая куча ещё при царе, а при Временном правительстве их становилось только больше, потому что никто не осмеливался брать на себя ответственность, лишь перекладывая её друг на друга. Все ждали созыва Учредительного Собрания, но действовать надо было уже сейчас.

Генерал передал Духонину целый пакет распоряжений и приказов, подробно проинструктировав его, как действовать в той или иной ситуации до прибытия нового командующего фронтом. Черемисова всё-таки сняли с должности, военное министерство срочно заменило его генералом Балуевым, но назначение это было поспешное и случайное, и Корнилов предпочёл бы видеть на Юго-Западном фронте именно Деникина, и никого другого. Балуев командовал 11-й армией во время отступления, и она бежала резвее всех, так что особого доверия к нему Корнилов не испытывал.

В остальном же всё шло по плану. Поезд вывели с запасных путей, железнодорожники начали готовить его к отправлению, пока генерал со свитой заканчивал с делами в городе.

Обедать ему пришлось прямо там, в городе, в штабе, в компании Духонина, Голицына, Завойко, Хана и ещё двух полковников. На столе стояла бутылка красного вина, к которой никто не притрагивался, все и так были веселы.

— Позвольте ещё раз поздравить вас, Лавр Георгиевич! — высоким тенором произнёс Духонин.

— Благодарю, Николай Николаевич, — кивнул Корнилов.

Сам же при этом он подумал о том, что если ход истории не удастся вытащить из намеченной колеи, такие же поздравления будет принимать сам Духонин, и финал этого назначения ему не понравится.

— Надеемся и ждём, Ваше Высокопревосходительство, что в армии и тылу наконец-то будет наведён порядок в самом скором времени, — произнёс полковник Лебедев. — Все офицеры за вас.

Корнилов благодарно кивнул. Вот, кстати, и оплот контрреволюции, привыкший насаждать дисциплину зуботычинами и порками, неспособный проявить в этом деле фантазию и смекалку. Военная косточка, деревянный по пояс лампасный дегенерат. Но придётся опираться и на таких, главное, держать их подальше от действительно важных направлений.

Союз офицеров армии и флота, в который входил Лебедев и от имени которого сейчас говорил, созданный сразу после Февральской революции, был совершенно аполитичной структурой, что в условиях Смутного времени было совершенно глупо. Этот союз в итоге выступал чем-то вроде клуба по интересам, пионерского кружка, в котором дети собирают гербарии, и реальной силой не обладал. Большинство офицеров, особенно кадровых, продолжало считать, что армия должна оставаться вне политики, и что бесчестно смешивать политику и армию. Те же офицеры, которые пришли в армию из вольноопределяющихся, прапорщики, унтер-офицеры, с армией связанные исключительно по воле случая, так не считали, и часто входили в солдатские комитеты и являлись членами партий, как тот же прапорщик Крыленко.

Хотя и некоторые старшие офицеры и даже генералы вроде Черемисова, сочувствовали левым партиям и активно помогали разложению фронта. Таких вредителей необходимо было убирать как можно скорее. Оппортунисты вроде Брусилова, готовые услужить и нашим, и вашим, тоже скорее вредили, чем помогали, такие кадры чутко держали нос по ветру и переобувались в прыжке, стоило только политической ситуации немного измениться.

Впрочем, новоиспечённый Верховный за обедом предпочитал не думать о таком, наоборот, он решил позволить себе немного расслабиться и отдохнуть перед тем, как ехать в Ставку и с головой погружаться в работу. Как раз там, в Могилёве, его ждут настоящие авгиевы конюшни.

— Господа, господа! Послушайте презабавнейший анекдот! — воскликнул полковник Голицын.

— Извольте! Просим! — наперебой заголосили остальные.

— На скачках. Один другому. Не можете ли вы одолжить мне рубль на ставку? В долг дать не могу, а если как нищему — извольте! — сдерживая хохот, произнёс Голицын.

Грянул взрыв смеха, Духонин даже хлопнул себя по коленке, Завойко хихикал, прикрываясь салфеткой. Корнилов тоже сделал вид, будто ему смешно, хотя он и не понял, в чём, собственно, юмор.

Генерал тут же вспомнил несколько анекдотов про поручика Ржевского, но рассказывать не стал, предпочитая слушать рассказ полковника Лебедева про то, как на фронте он разгонял братания пулемётным огнём поверх голов.

Вскоре обед кончился, и Верховный отправился снова сдавать дела Духонину. Вообще, он надеялся снова встретить Савинкова в штабе фронта, но комиссар по какой-то причине спешно уехал в Петроград, и Корнилов очень надеялся, что тот не забудет их разговор в саду. Можно было бы телеграфировать в Петроград местоположение Ленина, но это было опасно, на телеграфе могли работать большевики или им сочувствующие, а насчёт шифра договориться они не успели.

Так что, распрощавшись со штабом Юго-Западного фронта, Верховный Главнокомандующий вернулся вечером на вокзал и приказал готовить поезд к отправке в Могилёв. Ставка ждала его прибытия, уже пятого главковерха за три года войны. Возможно, кто-то держал пари, сколько на этом посту продержится Корнилов, но генерал, получив реальную власть в свои руки, ни за что не собирался выпускать её.

Сейчас, когда у него появилась реальная возможность влиять на политику страны, когда он из простого генерала стал Верховным Главнокомандующим воюющей страны, он мог достичь таких вершин власти, какие ему раньше и не снились. Нужно всего лишь подвинуть масона Керенского, который точно так же цепляется за власть любыми способами, и в этом они чем-то были похожи. Только у Корнилова, кроме послезнания, имелось ещё одно очень важное преимущество. За ним стояла реальная сила, и на армейских штыках можно будет добиться любых условий.

Собственно, препятствий на пути к власти оставалось ровно три. Сам Керенский во главе военного министерства, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, и окончательно разложившийся и распропагандированный Петроградский гарнизон, готовый на всё, лишь бы не отправляться на фронт. Осталось только устранить все три помехи, и дело в шляпе.

Поезд отправился ночью, стуча колёсами, а за окном, стоило только отъехать от Бердичева, царила непроглядная тьма. Корнилов не спал. Ему было не до сна, не только потому что немец рвался к Риге, но и потому что генерал знал наверняка. Керенский уже строит планы, как снять его с должности, на которую только что назначил.

Глава 14

В поезде

За окном проносились зелёные пейзажи Полесья, поезд нёсся к Ставке без остановок и передышек, оставляя за собой только высокий столб пыли, выгоревшей на летнем солнцепёке.

Корнилову теперь тоже нужно было спешить. Промедление означало для него отставку, короткую агонию, возможно, с попыткой мятежа, и смерть. Сначала смерть как политика, а потом и реальная, от пули или бомбы на каком-нибудь из фронтов Гражданской войны.

Но отставка могла грозить и в том случае, если он привлечёт слишком много внимания к своей персоне резкими и решительными действиями. Керенский, кокаинист и параноик, мог выкинуть любой фортель, обладая властью, которую не мог потянуть, и танцуя на углях между Петросоветом и Временным правительством. Стремясь угодить и нашим, и вашим, «гений русской свободы», как его величали газеты ещё в марте, метался от одних к другим, и успел наломать немало дров своими сумбурными и половинчатыми решениями.

Так что Корнилову при всём этом следовало быть осторожным. На краю сознания назойливой мухой вертелась мысль организовать убийство ещё и Керенского, но это был не выход. Керенский пока что был популярен в народе, и существовал риск, что убийство сделает из него мученика. А если причастность Корнилова и армии к этому убийству просочится куда-то, то это будет мгновенная смерть. Лучше будет облить его грязью с головы до ног, уничтожить его политическую карьеру, а значит, Л. Железному, известному любителю рыться в грязном белье политиков, снова пора выйти на сцену.

Корнилов снова взялся за печатную машинку, вспоминая все самые жёлтые и грязные слухи и исторические анекдоты.

Керенский — герой революции или проходимец у власти?

Александр Фёдорович Керенский. Калиф на час, ловко пользующийся любовью толпы, переехал в Зимний дворец, где теперь почивает на простынях вчерашней императрицы Александры Фёдоровны и покуривает царские папиросы, пока простой солдат, завшивленный и грязный, вынужден сидеть в сыром окопе, ожидая, когда Керенский вновь пошлёт его в наступление по указке английского посольства. Горлопан и демагог, адвокат, привычный к тому, чтобы защищать любые тезисы, которые ему выгодны, умело манипулирует толпой на митингах, театральными жестами и риторическими приёмами вызывая к себе доверие, но взгляните, способен ли он управлять государством?

Кокаинист, законченный наркоман, мозги которого сгорели под воздействием белого порошка, принимает решения, непонятные даже ему самому в те редкие моменты, когда сознание проясняется от наркотического угара, и Керенский мечется от одних решений к абсолютно противоположным, удивляя и своих немногочисленных союзников, и своих врагов.

Масон, секретарь Верховного совета ложи Великого Востока народов России, он стал участником этого тайного общества ещё до Революции, общества, в котором враги России строят свои коварные планы по разрушению нашей Отчизны. Не удивлюсь, если в этой масонской ложе они пьют кровь христианских младенцев! Глядя на политику Керенского, нетрудно такое представить!

Керенский с упорством барана собирает министерские портфели, сосредотачивая власть в своих трясущихся от кокаиновой ломки руках. Власть, которой он даже не может распорядиться! Кажется, в нашей стране кто-то возомнил себя Наполеоном Бонапартом, вот только если Первый консул Франции был исключительно сильной личностью, боевым генералом, привыкшим командовать и управлять, то Керенский — всего лишь проныра-адвокат, привыкший извиваться ужом и плести интриги! Керенский боится опасности и сбежит с поля боя, переодевшись женщиной, стоит только пушкам громыхнуть где-то за горизонтом!

Никто не может предугадать следующий шаг Керенского, какой фортель выкинет его затуманенный кокаином разум, и чей министерский портфель он заберёт следующим. А может быть, и не только министерский. Керенский, всю свою жизнь презиравший армию и «солдатчину», надел фуражку и военный френч, становясь похожим на шофёра, ради того, чтобы обрести авторитет в воюющей армии. А может быть, и ради того, чтобы поиграть в солдатики самому, посылая в мясорубку Июньского наступления солдат, которые могли бы оборонять родную землю и Революцию. И к чему привело это наступление?

Думайте.

Л. Железный

Корнилов извлёк лист из печатной машинки, снова пробежался глазами по строчкам, хищно прищуривая раскосые глаза. Некоторые обороты и эпитеты казались до боли знакомыми. Жаль, конечно, что историю с переодеванием в сестру милосердия и бегство из Зимнего сюда толком не приплести, потому что она ещё не случилась. Она, конечно, не случалась и в реальности, но подобные мифы чрезвычайно живучи, и советские пропагандисты этим слухом окончательно уничтожили политическую карьеру Керенского.

Вот с этой статейкой нужно быть осторожным, её герой будет рыть достаточно глубоко в поисках автора, бросит все силы на то, чтобы отыскать клеветника.

Ещё один минус — так это то, что пустить по ноздре понюшку кокаина позволяли себе вообще все, от простого матроса до почтенного министра, употребление никак не порицалось. Сухой закон, введённый царём с началом войны, абсолютно глупый и бесполезный, привёл к разгулу наркомании и сокращениям доходов казны. Зато в Петрограде матросы и рабочие спокойно пили «балтийский чай» из чудовищной смеси денатурата и кокаина, а потом шли громить лавки и полицейские участки. Корнилову вспомнилась ещё одна попытка ввести сухой закон, тоже окончившаяся разрушением государства, и он нахмурился. Один раз может быть случайностью, но два это уже закономерность.

Ещё и немецкие агенты, зовущие иванов брататься, обязательно брали с собой колбасу и шнапс, и русские солдаты охотно шли на дармовую выпивку. Вот только шнапс немцы брали не по широте душевной, а по директиве штаба, ещё и спрашивали у наивных русских: «Скажи, Иван, не скинули вы ещё ваше Временное правительство?». Совпадение? Не думаю, как сказал бы один из пропагандистов.

А обвинения в кокаиновой зависимости сейчас немногим серьёзнее обвинения в чрезмерном курении табака. Некоторые врачи, конечно, били тревогу, но так или иначе, кокаин можно было отыскать в любой пудренице. Корнилов твёрдо намеревался это изменить.

Даже в штабе фронта Корнилов несколько раз замечал бледных и возбуждённых офицеров, шмыгающих носом. И это в глухой провинции, далеко от любых каналов сбыта. Что тогда говорить о столице, наводнённой теперь контрабандой? Ситуация требовала хоть какого-то выхода, и генерал решил тут же издать приказ о запрете употребления кокаина в войсках и на флоте. Мёртвому припарка, разумеется, как нюхали, так и будут нюхать, но этим приказом Корнилов надеялся хоть как-то снизить масштабы бедствия. Весь порошок, найденный в войсках, должен быть уничтожен на месте.

Вместо него лучше было бы ввести фронтовые сто грамм, но в текущей ситуации это невозможно. Сухой закон пока ещё действует. Придётся как-то импровизировать.

И если в армии ещё хоть как-то можно было наладить дисциплину с помощью ударных частей, военно-полевых судов и прочих жёстких мер, то флот оставался анархистской вольницей, а офицеры на кораблях жили фактически как пленники, которых в любой момент по решению митинга могут застрелить. Особенно Балтийский флот и крепость Кронштадт, абсолютно неуправляемые, существовали как-то вообще параллельно всему происходящему и не подчиняясь ни Петросовету, ни правительству, ни Главнокомандующему.

На флоте всегда восстания вспыхивали первыми, не только в России, но и во многих других странах. А наш флот, бездействовавший всё последнее время, разложился гораздо раньше армии, и теперь представлял куда большую угрозу не для немца, а для своих же сограждан, и матросы-балтийцы скорее держали вооружённый нейтралитет с правительством, даже и не думая подчиняться. С этим тоже нужно было что-то делать, но до прибытия в Петроград сделать с ними ничего не получится. С Кронштадтом придётся разговаривать силой оружия, почуявшие свою безнаказанность накокаиненные моряки просто так не уступят.

Всё это, как водится, нужно было решать как можно скорее, и Корнилов устало вздохнул, перечитывая получившийся приказ. Проблему флота придётся отложить на попозже. Ещё один матросский бунт ему совсем ни к чему.

Глава 15

Могилев

Поезд приближался к Могилёву, за окном мелькали деревушки и станционные здания. Генерал переоделся в парадный мундир, текинцы, которым он приказал сопровождать его на вокзале, спешно приводили себя в порядок. Все излучали радость и нетерпение, всем хотелось поскорее прибыть в Ставку, один только Хан мрачно ходил по вагону, проверяя снаряжение своих подчинённых.

Под звуки оркестра поезд мягко остановился, на площадке вагона под восторженные крики тысячной толпы показался генерал Корнилов. Экзальтированные барышни падали в обморок, вагон забрасывали цветами, горожане кричали «ура» и аплодировали, заглушая даже звуки военного марша. Приём самый что ни на есть тёплый.

Генерал поднял руку в знак приветствия.

— Да здравствует народный герой! Да здравствует Верховный главнокомандующий генерал Корнилов! — кричали из толпы.

Надежды и чаяния народа теперь связывали с ним, все ждали, что новый Верховный теперь наведёт порядок железной рукой.

Корнилов принял рапорт от почётного караула Георгиевского полка, взглянул на строй георгиевских кавалеров, проходящих по перрону маршем, и отправился к автомобилю, тоже усыпанному цветами.

— Цветы убрать, — распорядился Корнилов. — Я не актриса театра, а боевой генерал.

На мгновение он подумал, что было бы неплохо толкнуть речь, но это, в конце концов, провинциальный Могилёв, а не Финляндский вокзал Петрограда, и Верховный молча устроился на заднем сиденье автомобиля. Рядом уселся Голицын, захлопнул дверь, отдал лежавшие в машине цветы одному из текинцев, и автомобиль, медленно рассекая толпу, поехал к Ставке.

Полукруглое двухэтажное здание бывшего губернаторского дома, в котором ещё недавно жил царь Николай, ничем особенным не выделялось, кроме усиленного караула георгиевцев по периметру и шлагбаума на въезде. Здесь, к удовольствию Корнилова, никакой торжественной встречи организовывать не стали, возможно, вести из Бердичева были восприняты здесь правильным образом.

Возможно, это было нарушением традиций, протокола и прочих ритуалов, устоявшихся за долгие годы, но Корнилов таким образом показывал, что намерен усердно работать, а не тратить время на парады и построения, чего и требовал от подчинённых. Просто часть нового имиджа, который он тщательно выстраивал в войсках.

В Ставке его встретили так же тепло, как и на вокзале, начальник штаба генерал Лукомский, генерал-квартирмейстеры Романовский и Плющик-Плющевский, и прочие штабные чины вроде коменданта Ставки, тут же заверяя нового главковерха в своей лояльности. Кого-то, как генерала Романовского, Верховный знал раньше, и воспоминания о совместной службе всплывали разрозненными фрагментами, кого-то, как Лукомского, видел впервые, но внутренняя чуйка говорила, что его и в самом деле рады видеть на месте главнокомандующего.

Выслушав доклады, Верховный отправился на второй этаж, занимать одну из свободных комнат. Жить ему пока предстояло здесь же, в губернаторском доме, как и всем прежним главковерхам, и генерал без всякого стеснения занял ту же комнату, что занимал до него Брусилов.

В целом вопросы вызывали только нынешние часовые из георгиевцев, в отличие от офицеров и генералов, глядевшие на Корнилова со смесью подозрения и недоверия. А значит, охрана из них получится не самая надёжная.

— Владимир Васильевич, — подозвав к себе Голицына, тихо произнёс генерал. — Распорядитесь, чтобы внутреннюю службу отныне несли текинцы. Георгиевский полк тоже остаётся, но будет нести внешнюю охрану.