Корниловъ. Книга первая: 1917

— Владимир Васильевич, пожалуйста, позвоните и попросите ещё чаю для Хана и для меня, — произнёс Корнилов.

Голицын распорядился, на зов явился один из штабных солдат.

— Ваше Высокопревосходительство, очень вы метко дали молодому корнету титул Хана! — рассмеялся Голицын.

— Как? Хан? И правда! Будете теперь отныне — Хан! Будем с вами работать. Только побольше бы мне таких людей как вы и ваши текинцы, — засмеялся Корнилов тоже.

Смущённый корнет кивал и бормотал благодарности, отказался от принесённого чая и спросил разрешения идти. Держать его при себе постоянно не было смысла, и генерал отпустил его, пожав напоследок руку.

Вошёл один из полковников штаба с копией телеграммы. Керенский снова лавировал и вилял задницей, с одной стороны, соглашаясь назначить Корнилова Верховным Главнокомандующим и уже сняв Брусилова с должности, а с другой стороны, тут же своим приказом назначив генерала Черемисова командующим Юго-Западным фронтом. Без согласия Корнилова, хотя тот ясно дал понять, что назначение командного состава должно оставаться исключительно в руках главковерха.

Черемисов командовал корпусом в составе 8-й армии во время Июньского наступления, и принял командование армией от Корнилова, но проявил себя довольно слабо. Даже армию он тянул с трудом, а о фронте и говорить нечего. Да и в нынешних условиях восстановления дисциплины, генерал, заигрывающий с комитетами, будет откровенно вреден.

— Никакого Черемисова во главе фронта быть не должно. Это что, шутка? — хмыкнул Корнилов, читая телеграмму. — Кажется, я сразу сказал, что командующих фронтами я буду назначать согласно своему разумению.

Пресса тем временем активно раздувала авторитет Корнилова, словно бы это была предвыборная кампания, и общественное мнение медленно склонялось к тому, чтобы поддержать скорее его, чем Керенского, чья политическая звезда уже клонилась к закату. Народный герой, революционный генерал, сын казака и крестьянина. Завойко строчил свои статейки одну за другой, посылая их во все газеты, и Корнилов с удовольствием следил за тем, как и независимые журналисты начинают присоединяться к этой кампании, хотя левые упорно гнули свою линию про бонапартизм.

Статья Л. Железного про большевиков появилась на первой полосе, сначала в одной из петроградских жёлтых газет, а потом и в других, перепечатываясь и распространяясь без всякого вмешательства со стороны. Так сказать, как сюжет в легенде, переходила из уст в уста.

Так что общество сильно качнулось вправо, ещё сильнее, чем после июльского восстания, и игнорировать требования Корнилова правительство не могло. Вскоре от Временного правительства на вокзал Бердичева прибыл переговорщик.

Поручик Филоненко назначен был комиссаром при Ставке Верховного Главнокомандующего, и приехал теперь, чтобы в роли посредника уладить все разногласия между Корниловым и Керенским. Небольшого роста, чернявый, беспокойный, скользкий, он доложил о своём прибытии, и Корнилов вызвал его к себе в вагон. Филоненко был комиссаром 8-й армии, они уже были знакомы, и, наверное, поэтому Керенский направил именно его.

— Буду предельно откровенен, Ваше Высокопревосходительство, — заявил комиссар после того, как они поприветствовали друг друга. — Время не ждёт, и нам обоим сейчас не до военных хитростей и дипломатических уловок.

— Всецело поддерживаю, — согласился Корнилов.

Поручик уселся на диван прямо напротив генеральского места, Корнилов сидел за столом, помечая на пустом бланке пункты собственных же требований.

— Ваше первое требование об ответственности перед народом и совестью вызывает серьёзные опасения, — заявил Филоненко. — Но я же правильно понимаю, что ответственность перед народом это значит ответственность перед единственным полномочным органом власти — Временным правительством?

— Именно это я и имел в виду, — сказал Корнилов.

Комиссар кивнул и разгладил усы небрежным жестом.

— Отсюда, я так понимаю, вытекает и второй пункт, — сказал он. — Вы, как Верховный Главнокомандующий, не желаете, чтобы правительство вмешивалось в ваши распоряжения.

— Разумеется. Вся полнота власти на фронте должна принадлежать армейскому командованию, — ответил Корнилов. — Вы же видели, к какой катастрофе уже привело двоевластие. И это только начало.

— Да, конечно, — помрачнел Филоненко.

— Керенский назначил генерала Черемисова на Юго-Западный фронт без моего ведома и согласия, — хмуро сказал Корнилов. — Я категорически против.

— Мы это уладим, — заверил комиссар. — Правительство не против того, чтобы главковерх назначал командующих фронтами и армиями, но у правительства должно оставаться право контроля таких назначений. Политические моменты, понимаете ли.

— Понимаю, — сказал Корнилов. — Я не собирался назначать на фронты Великих князей, мне на фронтах нужны надёжные боевые генералы.

— Конечно, конечно, — закивал Филоненко. — И последний момент. Смертная казнь в тылу. Этого мы допустить не можем. Народ взбунтуется.

— Мне не нужно возвращение смертной казни как таковое, — солгал Корнилов. — Мне необходимо распространение мер, принятых на фронте, на резервные войска и гарнизоны. Маршевики деструктивно влияют на фронтовиков, принося из тыла заразу пропаганды и безнаказанности.

— Нужно, хм… Рассмотреть подробнее этот вопрос. Проработать законность подобных мер. Правительство эти меры принимает и, разумеется, поддерживает, необходимо оздоровление армии, но закон… Солдаты не поймут, если мы сначала отменяем казнь, а потом возвращаем её, — произнёс Филоненко.

— Поэтому необходимо проводить разъяснительную работу, агитировать и рассказывать солдатам о происходящем на фронте и в тылу, — устало произнёс генерал. — Пока в комитетах господствуют большевики с их пропагандой мира без аннексий и превращения войны в гражданскую, никакие меры не помогут.

— Да-да, конечно… — сказал комиссар. — Мне нужно будет переговорить с Александром Фёдоровичем… Надеюсь, получится его убедить.

— Постарайтесь, будьте добры, — сказал Корнилов.

— Ваше назначение, Ваше Высокопревосходительство, весьма и весьма желательно. На вас глядят, как на народного вождя, вы в центре внимания. Кому, как не вам, принять должность, — произнёс Филоненко.

Генерал пропустил грубую лесть мимо ушей.

— Тогда убедите Керенского пойти на уступки. Перескажите наш разговор, объясните мою позицию, — сказал он.

Комиссар холодно улыбнулся, заморгал, закивал. Он явно ожидал, что переговоры будут проходить совсем в ином ключе, и генерала получится переубедить, но выходило так, что убеждать придётся военного и морского министра. Такая перспектива комиссара Филоненко совсем не радовала, и он, красный и вспотевший, вышел из кабинета.

В окопах

Фёдор Иванович воевал уже третий год, лишь изредка отдыхая от артиллерийских канонад и удушливых газов по тыловым госпиталям, и успел устать от войны, как и многие его товарищи. Двух Георгиев получил, это да, до унтерского звания дослужился, от сражения не бегал, сам германцев гоняя, но всё равно — устал.

— Вот так-то, братцы! Пока мы тут вшей кормим, землицу-то возьмут и поделят без нас! Долой войну! — раздался голос Мишки-обозника.

Громадный красный бант у него на груди выделялся ярким пятном, но в остальном паренёк был бесцветный и тусклый. Расхристанный, небритый, тощий, бледный, разве что только глаза горели, когда опять он на митингах выступал.

— И верно! Миру бы нам! Чего уж там, кончена война! — раздались голоса поддержки то с одной, то с другой стороны.

Табачный дым висел над позициями густым облаком, демаскируя позицию, многие сидели прямо на бруствере, но немец по митингам и солдатским собраниям не стрелял, делом подтверждая лозунги о конце войны. На бруствере, на возвышении, стоял и сам агитатор, так, чтобы все могли его видеть.

— Тикать нам надо, вот что я говорю! — продолжил Мишка. — Брать винтовки и тикать, дома помещика стрелять, пока он себе всю землю-то не захапал!

Фёдор Иванович криво усмехнулся, раскуривая очередную папиросу и выдыхая облако сизого дыма. Попробуй тут тикать, когда все дороги перекрыты, а ударники с пулемётами всех бегунков тут же возвращали на место. Да и вообще, у него в Тобольской губернии и помещиков-то особо не было. Но и ушлых людишек хватало, кто мог бы чужое заграбастать.

— Офицеры не дадут! — обиженно взвыл кто-то из солдат. — Не пустят!

— Эти? Да мы их на штыки! Долго они над нами издевались, теперь наш черёд! Они только и знают, что зуботычины раздавать, мы так тоже умеем! — расхохотался Мишка.

Ни одного офицера на этом митинге не было, да и вообще в полку их осталось мало. Многие переводились в ударные части, некоторым стреляли в спины во время очередных безуспешных атак. Сопляков-прапорщиков хватало, но этих никто не слушал, где вообще видано, чтобы безусый молокосос взрослыми мужиками командовал, пусть даже он в погонах.

Сам Фёдор Иванович за всю службу ни разу по лицу не получал, не за что было, но слышал всякое, да и лично видел пару раз. Дома от батьки больше прилетало, и то — за дело, не просто так.

— Ты, Мишка, в тыл зовешь, дык там ударники сторожат! — выкрикнул кто-то ещё.

Агитатор скривился, как будто заглотил касторки.

— Контра это всё! Контрреволюционеры! Они царя хотят вернуть и помещиков! — выкрикнул он. — Тоже их на штыки надо! Против власти народа они! А кто народ? Мы — народ! Наша теперь власть, верно я говорю, братцы?

— Верно! Правильно говоришь! — подхватили его подпевалы в толпе.

— Как товарищ Ленин говорит, превратить империалистическую войну в гражданскую! Чтоб вместо интересов помещиков за простой народ воевать! — выкрикнул Мишка. — Читали, что в «Окопной правде» написано? Только партия большевиков за мир!

— А я в «Правде» читал, что в большевиках евреи одни! — раздался голос одного из георгиевских кавалеров.

— Неправда это всё! Враньё! — яростно воскликнул Мишка. — Не та это «Правда»!

— Может и ты у нас не Мишка, а Мойша? — хохотнул кто-то.

Попытки агитатора возразить потонули во взрыве хохота.

— Пущай конец покажет! Я слыхал, евреи все обрезанные! — задыхаясь от смеха, выпалил кто-то ещё.

— Не буду я ничего показывать! Вы ж чего, братцы! Это ж я, Мишка, я же свой! — испугался агитатор.

Но, в отличие от многих остальных фронтовиков, он в армии был едва ли полгода, да и те провёл в обозе с лошадьми и телегами, а не с винтовкой и вшами.

— Да где ты свой, крыса тыловая! — крикнул другой ефрейтор-георгиевец. — В обозе брюхо набивал, пока мы тут кровь проливали!

— Держи его! Хватай! — митинг внезапно перерос в нечто иное.

Мишку попытались стянуть с бруствера, ухватили за сапог, но агитатор предпочёл выдернуть ногу из сапога и сломя голову рванул к немецким позициям. Прямо в одном сапоге и грязной портянке, мелькающей, как пародия на белый флаг.

— Да это шпион был! — выкрикнули в толпе.

Кто-то вскинул винтовку, целясь в улепётывающего шпиона, но тут Фёдор Иванович поднялся со своего места, выбрасывая докуренную папиросу.

— Не стреляй. Пусть к хозяевам бежит, — сказал он.

— Старый, они этого шпиона обратно забросят! Не к нам, так к другим! — выдохнул ефрейтор, прижимаясь щекой к вытертому прикладу.

Фёдор Иванович почесал в затылке. Раньше, в начале войны, всё просто было. Вот есть свои, а вот там — враги. Теперь всё перемешалось. С врагами братаются, водку пьют, своим, наоборот, в спину стреляют. И кто здесь на самом деле враг?

— Огонь, — приказал унтер-офицер.

Ефрейтор нажал на спуск, винтовка привычно лягнула его в плечо. На Мишкиной спине расцвёл ещё один красный бант, и он рухнул замертво на нейтральной полосе, перепаханной разрывами снарядов.

С немецкой стороны заработал пулемёт, и все поспешили нырнуть обратно в окоп.

— Так, а дружки его где? — спросил Фёдор Иванович, оглядывая траншею. — Найдите-ка их, братцы, их тоже поспрашивать охота.

Подпевалы куда-то делись, едва только запахло жареным. Возбуждённые митингом солдаты разбежались по траншее в поисках шпионов, многие вспомнили, как шпиономания охватила страну три года назад, в начале войны, когда подозревали всех, чья фамилия хоть как-то походила на немецкую.

Из блиндажа на звуки стрельбы показался командир взвода, прапорщик Опарин, робко выглядывая наружу, как улитка из раковины.

— Товарищи, что случилось? — взволнованно спросил он.

— Шпиона застрелили, господин прапорщик! — радостно выпалил один из бегущих солдат. — Вот дружков его ищем!

Прапорщик Опарин медленно зашёл обратно в блиндаж, покосился на горящую лампадку и размашисто перекрестился.

— Чудны дела Твои, Господи… — выдохнул он.

Последние полгода он провёл в постоянном страхе за свою жизнь, после каждого солдатского митинга ожидая, что к нему придут пьяные комитетчики. Недавний приказ Верховного о запрете митингов и агитации он, конечно, слышал, и даже зачитывал своим подчинённым, но выполняться этот приказ не спешил. Не было пока такой силы, которая могла бы взять и заставить солдат всё это прекратить.

Однако сейчас прапорщик ощутил, как тусклый лучик надежды коснулся его души, словно из-за тёмных беспросветных туч на секунду выглянуло солнце.

Глава 12

Бердичев

Переговоры затягивались, Филоненко целыми днями просиживал то на телефоне с Петроградом, то в вагоне у Корнилова, раз за разом получая отказ то с одной стороны, то с другой. Генерал твёрдо стоял на своём, Керенский то соглашался, то вновь упорствовал, переобуваясь на лету, а бедолага Филоненко весь извёлся, до хрипоты споря с телефонной трубкой.

Корнилов же заранее готовил приказы и планы, которые должны быть приведены в действие, как только он примет командование. Планы он строил не только военные.

Так, в посёлок Разлив должен будет отправиться отряд надёжных людей, на поиски Ленина и Зиновьева. Как и любой другой ленинградский пионер, Корнилов прекрасно знал, где находится знаменитый шалаш, и кто укрывает в сарае так называемого рабочего Иванова под видом финского крестьянина-косца. Надо успеть, пока Ленин не скрылся в Финляндии, но, насколько генерал мог припомнить, до конца сенокоса Ильич никуда не денется, внимательно следя за ситуацией в Петрограде.

Троцкий сейчас сидел в Крестах, в одиночной камере, бомбардируя письмами, заявлениями и ходатайствами все инстанции, рассылая статьи в газеты и продолжая агитацию прямо из тюрьмы, и Корнилов нешуточно раздумывал отправить к нему агента Меркадера с ледорубом. Вот только провернуть такую операцию будет непросто.

Жаль, местонахождение других большевиков, перешедших теперь в подполье, Корнилов вспомнить не мог, но если получится ликвидировать идейных вдохновителей, то Сталину и Каменеву будет гораздо проще продавить остальных на оборонческую позицию.

Для таких мероприятий нужны собственные спецслужбы. Боевая организация, фанатики, безжалостные и беспринципные, готовые на всё. У правых партий подобных организаций не было, и это хуже, чем преступление, это ошибка. Срочно необходимо претворять в жизнь планы по созданию НРПР и его боевого крыла. Генерал рассчитывал объединить офицерские организации, через Савинкова переманить бывших членов боевого крыла эсеров на свою сторону. А чтобы его не назвали контрой, сатрапом и душителем свободы, зваться это будет Корпусом Стражей Революции.

И поэтому Корнилов, скрепя сердце, всё-таки решил обратиться к Савинкову, понимая, что в одиночку или силами армии провернуть такие схемы у него не получится.

Генералу подали автомобиль, корнет Хаджиев выделил нескольких джигитов для охраны, и в штабе фронта Корнилов вновь встретился с бывшим террористом, чтобы пригласить его прогуляться и побеседовать.

Комиссар фронта на встречу согласился не очень охотно, но всё-таки согласился, и они вдвоём вышли в сад, пройтись по тенистым аллеям подальше от чужих взглядов. Только туркмены, в чьей верности Корнилов не сомневался, шагали чуть позади и стояли на входе.

— Борис Викторович, что вы думаете о сложившейся ситуации? — начал издалека Корнилов.

Если комиссар начнёт увиливать или скажет что-то не то, чего от него ожидает генерал, то он и не станет продолжать эту тему, задумка так и останется всего лишь задумкой.

— Что вы имеете в виду, господин генерал? — хмыкнул Савинков. — Я в курсе ваших переговоров с Керенским, вы об этом? Считаю, что он должен уступить.

— Я о политической ситуации в стране, — пояснил Корнилов.

Савинков помрачнел, поправил фуражку. Они медленно шагали бок о бок по пыльным тропинкам сада, скрываясь в тени деревьев от палящей июльской жары.

— Сложно сказать, — буркнул он.

— Вот именно. Гордиев узел, — сказал генерал. — Но он должен быть распутан. Или разрублен.

— Вы намекаете на военную диктатуру? Армия тогда взбунтуется окончательно, а офицеров поднимут на штыки, — отрезал Савинков. — Более того, в случае вооружённого выступления вы найдёте во мне врага, которого вынуждены будете арестовать. Если сами не будете арестованы мною.

— Я и сам считаю вооружённое выступление губительным для России, — сказал Корнилов. — Я говорю вам о другом. Как вы думаете, что будет с Родиной и Революцией, когда германец прорвёт фронт и выйдет к Петрограду?

— Вы прекрасно знаете мою позицию, — сказал Савинков.

— Пораженческая пропаганда отравляет армию. Нужно обезглавить эту змею, — сказал генерал. — У вас есть верные люди в Петрограде?

Савинков удивлённо взглянул на генерала. Совершенно по-новому.