Корниловъ. Книга первая: 1917

Кто такие большевики?

Партия революционеров, социал-демократы, борцы за права рабочих, скажут одни. Провокаторы, германские наймиты и предатели Родины, скажут другие.

Я скажу иначе. Большевики — это партия авантюристов, желающих примазаться к Революции, оседлать бурю, присосаться к власти клещом, чтобы безнаказанно грабить как простой народ, крестьянина-середняка, школьного учителя, инженера или торговца-лоточника, так и капиталистов и интеллигенцию.

Да, они профессиональные революционеры с огромным опытом подпольной борьбы. Но разве Революция уже не случилась? Когда человек заболевает, к нему зовут доктора, а не палача. Когда заболевает скотина, зовут ветеринара, а не мясника. Так и спросите себя, нам нужно вылечить наше государство или добить его?

Большевики отлично умеют разрушать государственный строй, но кто сказал, что они умеют управлять государством? Просто взгляните на их вождей.

Владимир Ульянов (Ленин), он же Старик, он же Тулин, он же Карпов, он же Ильин и прочая и прочая. Профессиональный революционер, смертельно обиженный на Россию и царскую власть за то, что она приговорила к смерти его старшего брата Александра. Спросите себя, хороший ли управленец получится из того, кто всю жизнь посвятил одному только разрушению?

Лев Троцкий, он же Лейба Давидович Бронштейн, херсонский еврей, сын землевладельца, миллионера, эксплуататора наёмных работников. Политически ветреный, скачущий от одной партии к другой, честолюбивый и амбициозный, готовый по головам рваться к власти, разве он будет хорошим вождём для России и русского народа?

Григорий Зиновьев, он же Овсей-Гершон Аронович Радомысльский, сын состоятельного владельца молочной фермы, эксплуататора крестьян. Трусливый и мстительный демагог, паникёр, двоеженец и патологический лжец, разве сможет он в трудную минуту взять на себя ответственность за судьбу России?

Яков Свердлов, он же Янкель Моисеевич Свердлов, он же Андрей, Макс, Махровый, Смирнов и прочая. Чёрный дьявол революции, жадный до крови и золота, пользующийся смутным временем исключительно для того, чтобы набить карманы во время экспроприаций. Разве не станет он разжигать пламя гражданской войны, чтобы это смутное время продлилось как можно дольше, а он захапал как можно больше?

Без сомнения, есть среди большевиков и приличные люди, по ошибке, а может быть, обманом затянутые в секту, польстившиеся на красивые слова о пролетарской революции. Но все они следуют за своими вождями, которые ведут свою партию неизвестно куда в своём стремлении разрушить Россию. Одумайтесь! Взгляните вокруг, посмотрите, к чему вас уже привели Ленин и его партия. Спросите себя, а точно ли мне с ними по пути? Может быть, есть и другие решения? А решения есть.

Думайте.

Л. Железный

Генерал подписался псевдонимом, ещё раз пробежал глазами по строчкам, критически разглядывая каждую букву. Пожалуй, эта статья будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. Она бы и в двадцать первом веке вызвала немало споров, а сейчас и подавно. Жаль, не всё грязное бельишко получится использовать. Тот же пресловутый сейф Свердлова, обнаруженный Ягодой в 1935 и набитый царским золотом, сейчас только начинает наполняться содержимым.

Полковник Голицын, наверное, тоже счёл бы это подлостью. Но Корнилов предельно ясно понимал, что по-другому никак не получится. Политика это грязь, и все окажутся вымазаны в ней с головы до ног.

Он ухмыльнулся, вдруг представив багровеющую лысину Ильича, когда тот прочитает эту статью, сидя в шалаше с Зиновьевым.

У большевиков, конечно, был один убийственный аргумент в нынешней политической борьбе. Они агитировали за мир, и уставшая от войны солдатская масса охотно шла за ними. Того, что в реальности Октябрь ознаменуется началом Гражданской войны, никто даже не подозревал, как и о Польской кампании, и о подавлении многочисленных восстаний типа Тамбовского и Кронштадтского. Вместо обещанного мира страну утопят в крови, и знал об этом пока только один Корнилов.

Этот лозунг тоже необходимо каким-то образом перехватить и модифицировать, чтобы вместо позорного Брестского мира без аннексий и контрибуций получилось выторговать мир уже на наших условиях. Но и без войны до победного конца, как требовала Антанта, бритты и лягушатники всё равно не допустят Россию к дележу пирога, да и Проливы, само собой, России никто отдавать не собирается.

Вот только, скорее всего, никто не поймёт, если подобный лозунг будет звучать из уст боевого генерала, да и сам Корнилов желал войны до победного. Парад в Берлине, танки на Ла-Манш, атомную бомбу на Вашингтон. Но как говорил Маркс, учение которого всесильно, потому что верно, есть базис и надстройка, и нынешний базис просто не позволит вести затяжную войну. Общество смертельно устало. России нужны те самые двадцать лет мира, которые просил Столыпин.

Только мира никто не даст. Британцам (да и остальным) тяжело жить, когда с Россией никто не воюет, и они будут продолжать разжигать сепаратизм, пытаться отгрызать кусочки и воевать чужими руками. Как это было в 1904–1905 с Японией, как это было в Афганистане. Ничего, мы тоже так умеем. Ирландия будет свободной, как и Индия.

Корнилов ещё раз перечитал статью, запечатал её в конверт без подписи и положил в ящик стола. На ближайшей станции надо будет послать Завойко на почту, чтобы он отправил это письмецо в редакцию какой-нибудь газетёнки средней паршивости, разумеется, без указания автора и отправителя.

А вообще, в деле пропаганды лучше всего будет использовать более наглядные материалы. Плакаты, кино. Даже комиксы-лубки и листовки будут кстати. Генерал уже видел образцы местной агитации и пропаганды, доктор Геббельс плакал бы горючими слезами от их убогости и наивности. Оно и понятно, сейчас это ремесло ещё только зарождается, чтобы развернуться во всю ширь через двадцать лет и далее.

Значит, можно немного ускорить процесс. Народ здесь ещё непуганый, тёмный, привычный верить любому печатному слову, так что это будет довольно просто. Перспективы открывались самые радужные.

На обед в офицерскую столовую Корнилов отправился в наипрекраснейшем расположении духа.

Глава 9

Бердичев

За обедом, в компании генералов и офицеров штаба, Корнилов общался, в основном, на отвлечённые темы, предпочитая даже самым краешком не касаться обстановки на фронте и в стране. Рассказывали курьёзные случаи, малопонятные генералу анекдоты, обсуждали, кто где учился или служил, но о серьёзных вещах не говорили. Всему своё время и место, и генерал больше выуживал из памяти реципиента случаи из молодости, благо, туркмены в охране натолкнули его на воспоминания о юношеских годах капитана Корнилова, проведённых в Средней Азии и Афганистане.

На одной из станций поезд остановился, и начальник контрразведки доложил, что поступили сведения о заминированных путях впереди. Пришлось отцепить паровоз и отправить на разведку нескольких верных текинцев.

Вынужденную остановку генерал вновь использовал с толком, планируя дальнейший отход 8-й, 7-й и 11-й армий и остановку по реке Збруч. Лихорадочное бегство удалось остановить, превратить в более или менее организованное отступление. Кровожадные меры, принятые Корниловым и ударными отрядами, подействовали.

Одновременно с тем генерал бомбардировал Ставку и Временное правительство гневными телеграммами, требуя решительных действий. Сейчас было самое время для подобных требований, ошеломлённые прорывом и провалом наступления главковерх Брусилов и военный министр Керенский готовы были на всё, лишь бы исправить положение.

Вскоре корнет Хаджиев и его джигиты вернулись из разведки, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили, и поезд двинулся дальше. Корнилов хмуро вслушивался в стук колёсных пар, в любой момент ожидая взрыва. В таких вопросах текинцам он всё-таки не особо доверял, дикие туркмены, в ауле у которых самым высокотехнологичным устройством являлся дедов карамультук, могли просто не опознать заложенную взрывчатку. Да уж, это вам не ФСО.

Генерал задумался над вопросом собственной безопасности, очень скоро покушения не заставят себя ждать, в том числе от дорогих союзничков, а Корнилов прекрасно знал об изобретательности английской разведки в подобных вопросах. Посоперничать с ними в этом, пожалуй, могли только наши посконные агенты КГБ, ликвидируя бывших нацистов после войны с помощью уколов зонтиком или выстрелом из газовой трубки. Очень скоро генерал станет неудобен им всем, и нашим, и вашим, а значит, контрразведку надо тщательно фильтровать и подбирать самых надёжных людей.

Хотя сейчас почти каждый заверял Корнилова в горячей поддержке и выражал бурное восхищение принятыми мерами по ликвидации прорыва. Имя генерала было на устах у каждого, вся кадетская пресса соревновалась в славословиях. Но поддержка на словах и на деле это две большие разницы. Многие предпочтут отсидеться в стороне, когда настанет пора действовать. Поэтому нужны верные люди, а послезнание говорило только о генералах и будущих командирах Белой армии, которых пока нельзя было снимать с фронта.

Здесь, в штабе, безусловно верным казался полковник Голицын, но у него имелся один большой минус. Грязные делишки ему не поручить, этот рыцарь в белом пальто скорее попросит отставки, чем возьмётся за что-то, не соответствующее его понятиям о чести. Для таких дел больше подходил Завойко, но этот хитрюга будет рядом ровно до того момента, пока его цели и цели генерала совпадают, а в том, что они рано или поздно разойдутся, можно было не сомневаться. Молодёжь вроде юнкеров или корнета Хаджиева восхищалась генералом, и их них можно было бы лепить что угодно, но им всем недоставало банального опыта.

Так что Корнилов скорее относился ко всем бесчисленным заверениям в поддержке с толикой здорового скептицизма, хоть это и не показывал, благодаря каждого, кто заходил к нему с подобными словами. Прежний Корнилов с его солдатской прямотой, скорее всего, принял бы это всё за чистую монету, и, кажется, это его и сгубило. Нынешний, вспоминая лихие девяностые и свою политическую и партийную карьеру, предпочитал ко всему относиться с подозрением. Прямо как учил Президент.

Прибыли в Бердичев. Никакой бомбы на путях всё же не обнаружилось, и то ли контрразведка проявила излишнее рвение, то ли кто-то просто хотел немного отсрочить прибытие нового командующего фронтом. Корнилов прекрасно знал, как перед прибытием нового начальства срочно заметается под ковёр всё подозрительное и компрометирующее, все свидетельства тёмных делишек. Особенно в тылу, где разжиревшие интенданты вертели суммами, даже и не снившимися многим бизнесменам.

К вокзалу подали автомобиль, один из этих древних тихоходных агрегатов с открытым верхом. Корнилов почувствовал себя неуютно, усаживаясь на заднее сиденье рядом с полковником Голицыным. После бронированных сверкающих «Аурусов» этот невзрачный, воняющий маслом и бензином «Фиат» казался какой-то насмешкой из пыльного гаража. Но деваться всё равно некуда, и генерал расположился на потёртом кожаном сиденье.

— В штаб фронта, — приказал он, и молчаливый шофёр, кивнув, начал движение.

Ещё более непривычно было ехать не в кортеже, а всего одной машиной, Хаджиев с его текинцами пока остался у поезда, и генерал распорядился прислать за ними другую машину как можно скорее. Ехать без охраны было тревожно, повторить судьбу президента Кеннеди крайне не хотелось.

Летний провинциальный Бердичев утопал в зелени. Впечатление он производил чуть более приятное, чем Коломыя или Каменец-Подольский, но всё равно везде можно было заметить следы революционной разрухи, грязь, битые стёкла, заставленные картонками, и все прочие атрибуты.

Штаб расположился в большом здании чьей-то усадьбы, подъезжающую машину встретили со всей помпезностью, выстроившись во дворе. Корнилову это не понравилось. Местные штабные оторвали от работы всех, ещё и наверняка мариновали на жаре с самого утра, ожидая прибытия командующего.

— Здравия желаю, — поприветствовал генерал, выходя из автомобиля и прикладывая руку к фуражке.

— Здра-жла-вш-выс-пр-ство! — гаркнул строй из офицеров и генералов.

— Вольно, разойдись, — приказал Корнилов. — Возвращайтесь к работе, господа. Начштаба и комиссара фронта жду у себя через полчаса.

Исполняющим дела начальника штаба, то есть, и. о. если говорить современным языком, служил генерал-майор Духонин. Корнилов тут же вспомнил революционную присказку «отправить в штаб к Духонину», означающую «убить», и поморщился. Суеверным он никогда не был, но стойкая ассоциация наводила на неприятные мысли. Однако в жизни начштаба оказался весёлым оптимистичным человеком, румяным и пышущим здоровьем.

Комиссаром фронта назначен был Борис Савинков, известный террорист и революционер, участник убийства фон Плеве и великого князя Сергея Александровича. Сейчас, впрочем, Савинков заметно поправел, всецело поддерживая войну до победного конца и жёсткие, даже жестокие, меры наведения порядка. Одет комиссар был в фуражку и военный френч без погон, так что он особо даже не выделялся среди множества офицеров, разве что искрящийся льдом цепкий взгляд бывшего боевика рассматривал Корнилова не как героя и спасителя, а как средство достижения цели.

Кабинет, не так давно принадлежавший другому командующему, ещё хранил в себе следы его пребывания.

— Располагайтесь, — произнёс Корнилов, усаживаясь за стол. — Прошу доложить обстановку.

Духонин, обладающий куда более полной информацией о состоянии фронта, чем Корнилов, кратко рассказал о ситуации, которая почти полностью стабилизировалась, когда 7-я и 8-я армии переправились через Збруч и остановились там, по старой государственной границе. Тарнополь, Станислав и все остальные успехи летнего наступления, за которые заплатили жизнью самые лучшие и самые мотивированные солдаты из оставшихся в строю, пришлось бросить.

— Благодарю, Николай Николаевич, — произнёс генерал. — Приказывайте готовить контрнаступление. Германец должен был уже выдохнуться.

Духонин коротко кивнул, что-то помечая у себя в бумагах. Савинков пристально разглядывал генерала Корнилова, будто размышляя о чём-то своём, совершенно отвлечённом.

— Борис Викторович, а вы что можете рассказать? Слышал, вы часто ездите на передовую, — произнёс Корнилов.

— Рассказать? — хмыкнул Савинков. — Я лучше расскажу новости из Петрограда. В правительстве есть мнение, что вас стоит назначит Верховным Главнокомандующим.

Глава 10

Бердичев

Корнилов хмыкнул, покручивая кольцо на безымянном пальце. Внешне он оставался бесстрастным, но внутри чувствовал злорадное удовлетворение. Всё идёт как надо.

— Вот как? — спросил он. — То есть, правительство сначало лишило Ставку всех реальных рычагов власти и теперь меняет главковерхов как перчатки, в надежде, что всё само рассосётся?

— Да, — усмехнулся Савинков.

Генерал кивнул собственным мыслям.

— Я человек военный, и если Родина позовёт, то сделаю всё для её защиты, — начал Корнилов. — Только у меня есть несколько условий.

— Каких? — спросил Савинков.

— Ответственность перед собственной совестью и всем народом, полное невмешательство правительства в мои распоряжения, в том числе, в назначения командного состава, — генерал начал загибать пальцы. — Распространение мер, принятых за последнее время на фронте, на все места дислокации запасных батальонов, и принятие моих прежних предложений. Смертная казнь в тылу, возвращение единоначалия, запрет комитетов, запрет митингов и антигосударственной агитации.

Комиссар воспринял эти слова абсолютно спокойно.

— Телеграфируйте Керенскому, — сказал Корнилов.

— Он будет против, — сказал Савинков.

Генерал пожал плечами в ответ.

— Либо мы спасаем положение, либо Керенский спустит все завоевания Революции под откос, — сказал он.

Савинков мрачно взглянул на генерала, дёрнул щекой.

— Вы были на передовой с 7-й армией, так? Видели этот позор при отступлении? — спросил Корнилов.

— Срамота, — глухо произнёс комиссар.

— На Северном фронте немец рвётся к Риге. Тамошние части распропагандированы сильнее всего. Ригу они не удержат. Падёт Рига — оттуда немцу прямая дорога до Петрограда, — сказал Корнилов. — Дальше, думаю, объяснять не надо.

— Не надо, — хмыкнул комиссар. — Я понимаю.

— Значит, отправьте Керенскому мои требования, — сказал Корнилов.

— Я постараюсь его убедить, — сказал Савинков.

— Хорошо. Я на вас рассчитываю, Борис Викторович, — сказал Корнилов.

Советы крепко держали Керенского за яйца, и он вынужден был крутиться, как уж на сковородке, угождать и нашим, и вашим, лавировать между совдеповскими социалистами и правительством-кадетами. И если весной, в революционном угаре, громкие речи Керенского позволили ему подняться на самый верх, то теперь от него ждали не речей, а каких-то конкретных решений для массы накопившихся проблем. А кризис-менеджер из Керенского был как из известного материала пуля. Ему бы команду управленцев, крепко сбитую, преданную лично ему, но увы. Керенский был патологически ревнив к власти, и не терпел возле себя никаких сильных личностей, устраняя их интригами и заговорами.

Вот только политика — это командная игра. Один в поле не воин, и Корнилов это прекрасно осознавал.

Савинков ушёл передавать требования генерала в правительство, Духонин удалился с пачкой приказов. Корнилов решил не оставаться в штабе, а вернуться пока в поезд. Управлять фронтом можно и оттуда. К тому же, если Керенский согласится на его требования, из Бердичева надо будет ехать уже в Могилёв, в Ставку Верховного Главнокомандующего, и нет никакого смысла располагаться на квартире здесь.

— Владимир Васильевич, голубчик, прикажите подать автомобиль. Возвращаемся в поезд, — попросил генерал, выходя из кабинета.

Голицын кивнул, ответил положенное по уставу и стремительным шагом помчался на улицу.

Генерал же, медленно шагая по коридору штаба, раздумывал над тем, кого назначить командовать фронтами после того, как правительство удовлетворит его требования. Нужны были авторитетные и крепкие духом генералы, которые не станут заигрывать с советами депутатов и солдатскими комитетами. Если бы во время Октябрьской революции на Северном фронте командовал кто-нибудь более решительный, возможно, большевистский переворот удалось бы подавить. Но история, как известно, сослагательного наклонения не знает.

Дело осложнялось тем, что испокон веков в русской армии командующие фронтами назначались не по заслугам или боевым качествам, а по выслуге лет и согласно старшинству. Так что в начале войны на этих должностях стояли престарелые генералы, сражавшиеся ещё в русско-турецкой войне. И из-за этой сложившейся системы за места здесь интриговали похлеще, чем при монаршем дворе. В итоге главкомы менялись туда-сюда что при царе, что при республике, ревностно следя за чужими успехами.

Так что Корнилов желал распределить места таким образом. Северным, самым сложным и беспокойным участком, наиболее подверженным разложению, отправился бы командовать генерал Каледин, казачий атаман, отстранённый теперь от командования войсками из-за того, что отказался поддержать демократизацию армии. Западным фронтом командовать стал бы его нынешний начальник штаба генерал Марков, Юго-Западным — генерал Деникин. Эти двое, конечно, лучше всего работают в паре друг с другом, но придётся их разлучить. Румынским фронтом формально командовал король Фердинанд, но фактически его обязанности исполнял генерал Щербачёв, и к его действиям у Корнилова никаких претензий не было. Румынский фронт стоял крепко и сопротивлялся вражеской пропаганде довольно успешно. А на Кавказский фронт вернулся бы генерал Юденич, снятый Керенским с должности за сопротивление указаниям Временного правительства.

Вот только это был идеальный, сферический в вакууме, вариант развития событий. Корнилов ясно понимал, что никто не даст ему проводить в жизнь все эти начинания, а левая пресса заклеймит его реакционером. Хотя визг про военную диктатуру и бонапартизм и так будет стоять до небес, стоит только его требованиям появиться в газетах. Корнилов время от времени мониторил прессу, и там уже опасались возвращения к старым временам, с тревогой глядя на возвращение смертной казни и прочие жёсткие меры.

Но с другой стороны, многие восхваляли его в самых лестных эпитетах, упражняясь в славословии, уже сейчас именуя его спасителем фронта и прочее, и прочее. Правая оппозиция усиленно прогревала общественное мнение.

Пока всё шло по плану. Корнилов успешно остановил бегущую армию, вернул её в окопы, и теперь в народе заслуженно считался самым популярным генералом, так что Керенский будет вынужден принять его требования и назначить его Верховным. Не потому что военный и морской министр Временного правительства сам того хотел, а потому что это было единственным выходом из сложившейся ситуации. Теперь эту ситуацию нужно развить таким образом, чтобы у правительства не осталось выбора, кроме как позвать Корнилова в диктаторы или члены директории.

Нет, он не собирался повторять ошибки истории и отправлять генерала Крымова в поход на Петроград, это путь в никуда. Вооружённое выступление это последний аргумент, прямой и простой, солдафонский, как унтер-офицерский стек, последний козырь, который будет бит левой пропагандой и дружным совместным отпором советов и правительства. Корнилов поступит мудрее.

Подали автомобиль. Слава богу, на этот раз обошлось без торжественного парада, построения и прочих вывертов воспалённого сознания местных начальников, Корнилов приказал всем продолжать работу, и тратить время на бесполезные построения они не осмелились, так что генерал вместе с полковником Голицыным уехал к вокзалу, где на запасных путях товарной станции ждал поезд. Генерал распорядился оборудовать отдельный вагон с беспроволочным телеграфом и радиоузлом. Точно как в бронепоезде Троцкого.

Оставшиеся в поезде текинцы и офицеры удивлённо смотрели на возвращение генерала, хотя ещё несколько часов назад им указано было ждать машину, которая отвезёт их в город, чтобы охранять Корнилова и там.

Генерал холодно ответил на всеобщие приветствия и вошёл в свой вагон, оставляя Голицыну право объяснить причину их возвращения.

Глава 11

Бердичев

Итак, начались торги. Телеграммы летели туда-сюда, из Петрограда в Бердичев и обратно, по телефону звонили то одни, то другие чиновники, офицеры и генералы. Корнилов твёрдо держался своей позиции, озвученной Савинкову. Время теперь играло на руку генералу, и он не спешил. Библия говорит, что кроткие наследуют землю, но на самом деле её наследуют терпеливые. Это немного другое.

Корнилов пил чай, отдыхал, обедал в компании генералов и офицеров штаба, беседовал с Голицыным, выслушивал донесения Завойко, расспрашивал туркмен о их родине, расспрашивал корнета Хаджиева о Хиве и его службе.

— Держите своих джигитов в руках, корнет. Оградите от соприкосновения с товарищами, под их видом часто прячутся агитаторы — шпионы немцев, — сказал генерал.

— Ваше Высокопревосходительство, разрешите доложить! — попросил корнет.

— Прошу вас, — хмыкнул Корнилов.

— Джигиты считают, что во Временном правительстве люди сидят слепые и неразумные, и через них Аллах решил послать урусам несчастье! Если бы они там, в правительстве, только видели, что творилось в Калуше, то сейчас же согласились бы подписать все ваши требования! — доложил Хаджиев.

— Да уж, — хмыкнул Корнилов, поворачиваясь от окна и глядя на Голицына. — А мы, Владимир Васильевич, этот народ звали «диким степняком»! Если бы все наши солдаты поняли и рассуждали так, как эти степняки, разве тратили бы мы время на разговоры с Керенским?!

Но тёмная солдатская масса не желала глядеть на происходящее под таким углом. Агитаторы подстрекали их к бегству, распространяли слухи, что в тылу вот-вот собираются делить землю, и вчерашние крестьяне, истосковавшиеся по родным хатам, покидали расположения частей или вступали в комитеты и подпольные организации, надеясь хотя бы таким образом добиться скорейшего заключения мира. И только Корнилов знал, что подобные методы ведут не к миру, а к одной из самых кровавых гражданских войн в истории, отголоски которой полыхают даже сто лет спустя.