Корниловъ. Книга первая: 1917

Фельдшера взяли под локотки, вывели в коридор, штабс-капитан принялся обыскивать каморку в поисках дури. Морфий велели оставлять, для раненых, потому как других болеутоляющих средств почти не было, а вот «кошку», как здесь называли кокаин, приказано было уничтожать на месте, и по этому поводу среди ударников зародилось немало шуток, в основном, о методах уничтожения.

Несколько раз конфискат находили у самих ударников, но это означало моментальный конец карьеры и поездку в один конец до армейского трудового лагеря, так что наркоту стали просто сжигать в печах прямо на месте. Так поступили и здесь.

Они прошли через коридор госпиталя под возбуждённые шепотки легкораненых и сестёр милосердия, выглядывающих из палат и ординаторских.

— Мясника взяли…

— Поделом ему, сволочи…

— Наконец-то за порядок взялися, хоть кто-то…

— А это кто такие? Корниловцы? Спаси Христос…

На улице их ждала конная подвода с такими же несчастными марафетчиками, не внявшими приказу Верховного. Все сидели смирно, им внятно объяснили, что попытка к бегству карается расстрелом на месте.

Фельдшер при виде подводы и своих товарищей по несчастью обмяк в коленках, задрожал.

— Братцы, погодите, не виноват я, братцы, у меня деньги есть, давайте договоримся, Христом-богом молю, только отпустите, я всё отдам, сколько есть, бес попутал меня, — затараторил Мясник.

Ударники расхохотались. И те, кто вёл его под белы рученьки, и те, кто с винтовками в руках конвоировал арестованных.

— Какой ты мне братец, контра несчастная, — произнёс фельдфебель. — Ты вредитель, паразит, враг революции, ясно тебе? Садись.

— Бежать удумаешь — застрелим прямо здесь, — добавил ефрейтор. — Господин штабс-капитан, куда дальше?

Штабс-капитан почесал под красно-чёрной фуражкой, заглянул в планшетку.

— На склад артиллерийского вооружения. Тут недалеко, — произнёс он и оглянулся назад, на военный госпиталь.

Из печной трубы шёл жирный чёрный дым. Точно так же, как и из многих других неподалёку от линии фронта.

Глава 18

Петроград

Прибыть на вокзал удалось только в районе полудня, и оттуда Верховный безотлагательно отправился в Зимний дворец, на встречу с Керенским, а Филоненко поехал к своему покровителю, Борису Савинкову.

Поданный к вокзалу кабриолет, тарахтя слабосильным движком и кашляя сизым дымом, поехал по улицам столицы, и почти везде виднелись следы разрухи. Заколоченные окна, закрытые лавки, мусор на дорогах и тротуарах, обрывки флагов и транспарантов, переполненные урны и подсолнечная шелуха. Не так давно правительство Керенского силой разогнало демонстрации большевиков, и это, пожалуй, был единственный его мужской поступок, достойный уважения.

Здесь Верховного с цветами не встречали. Даже если кто-то и пришёл утром на Царскосельский вокзал, то опоздавшего Корнилова они не дождались. Да и в целом, в Петрограде балом правили Советы, крайне негативно относящиеся к назначению Корнилова и вообще к армии, так что, сидя в автомобиле, генерал нередко ловил на себе неприязненные взгляды прохожих.

Благо, ехать до Зимнего отсюда было не так далеко. Но взглянуть на Петроград образца 1917 года коренному петербуржцу оказалось крайне любопытно, и даже когда они выехали на Невский, который Корнилов никогда не любил, то он не смог удержаться и вертел головой, разглядывая витрины и вывески. Но одно генерал понял точно, лучше уж толпы туристов, чем разруха и разбитые витрины, сиротливо прикрытые фанеркой.

В Зимнем дежурил караул из юнкеров, пуская внутрь всех желающих, и Корнилов недовольно покосился на них, вытянувшихся смирно перед главнокомандующим. Дворец, который он неоднократно посещал и запомнил как величественный музей, теперь производил удручающее впечатление. Грязные, затоптанные полы, пустынные мрачные коридоры, в которых изредка появлялась фигура часового или дворцового служителя, в залах пустыми тёмными провалами зияли места, где портреты царей поснимали со стен, другие были завешаны брезентом или кисеёй. Ощущение было такое, будто хозяин этого дома только что умер, и дом заняли совершенно чужие люди, не умеющие и не хотевшие ценить красоту, блиставшую здесь ещё совсем недавно.

Керенский поселился в бывших покоях императора Александра III, в кабинете и библиотеке, так что про спальню императрицы это был обыкновенный навет, но сам факт того, что глава правительства самовольно занял покои во дворце, многих настраивал против него, и монархистов, и социалистов.

Верховного он принял в императорской библиотеке. Керенский снова вырядился в полувоенный френч, который сидел на нём, как на корове седло, некрасивое прямоугольное лицо будто просило кирпича. Корнилов, впрочем, как и всегда, пересилил себя и поздоровался с военным и морским министром, который изучал его холодным колючим взглядом.

— Здравствуйте, Лавр Георгиевич, — сказал Керенский, пожимая руку генералу.

Рука у министра оказалась холодная, мокрая и липкая, и Корнилову стоило больших усилий не вытереть её тут же о штанину.

Керенский указал на один из стульев, сам уселся за стол.

— Как дела на фронте? — склонив голову набок, спросил «гений русской революции».

Из Ставки ежедневно поступали доклады, и Корнилов ясно видел их лежащими на столе прямо перед Керенским.

— Могло бы быть и лучше, — сказал Корнилов.

Керенский вдруг рассмеялся. Чересчур наигранно и театрально.

— Если бы мы приняли все ваши меры? Со времени вашего назначения главковерхом каждое ваше обращение к правительству звучит как ультиматум, — сказал он.

— Дело не во мне и не в правительстве, а в обстановке на фронте. Она требует жёстких мер, — сказал Верховный.

— Что же, мне теперь в отставку подать? — всплеснув руками, воскликнул Керенский.

Корнилов покосился на него, помолчал, осторожно подбирая слова. Поддаваться на такую грубую провокацию нельзя.

— Я считаю, Александр Фёдорович, что влияние ваше заметно снизилось, — начал генерал. — Но как избранный вождь демократических партий вы должны оставаться во главе правительства.

Керенский тут же принял горделивую позу, дотронувшись до гладко выбритого подбородка. Верховный, чтобы сменить щекотливую тему, протянул ему копию записки с изложенной программой действий, которую накануне критиковал Филоненко.

— Так-так… — пробормотал Керенский, пробегая взглядом по ровным строчкам. Лицо его ничего не выражало.

— На этом вынужден с вами распрощаться, Александр Фёдорович, — произнёс Корнилов, поднимаясь со своего места.

— Да-да… Родина зовёт! — воскликнул Керенский, и генерал едва не скривился от отвращения к этому адвокатишке.

Верховный быстрым шагом вышел из кабинета и Зимнего дворца, направляясь к автомобилю. Его ждала ещё одна встреча.

— Набережная Мойки, 67, — приказал генерал, располагаясь в машине. — К Савинкову.

Впечатление от разговора с Керенским было совершенно ясное, и генерал недоумевал, как этот пустозвон вообще пробился на такие высоты. Хотя если вспомнить, что Керенский был масоном в одной ложе вместе с председателем Петросовета Чхеидзе, то всё становилось понятно. Да и оратором всё же он был неплохим, и в сочетании с парадоксальной популистской программой быстро стал любимцем толпы. Демократия, мать её. Надо срочно заниматься созданием НРПР и просачиваться во все ветви власти.

Ехать от Зимнего по полупустым улицам оказалось едва ли пять минут, и вскоре автомобиль остановился у Красного моста. Корнилов помнил это здание с памятной табличкой о том, что в нём В. И. Ленин выработал основные положения создания Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Бывший (или будущий) наркомат по военным делам, а теперь здание военного министерства.

Он прошёл через просторную светлую парадную, поднялся к Савинкову. Филоненко давно уже был здесь и наверняка проехался тому по ушам насчёт записки, но что-то подсказывало генералу, что особого влияния он оказать не мог. Филоненко напоминал ему шакала Табаки из советского мультфильма.

Новоиспечённый товарищ военного министра принял Верховного гораздо теплее, чем сам военный министр. Они пожали друг другу руки, а Филоненко, который тоже был тут, лишь смерил генерала неприязненным взглядом.

— Только что от Керенского, — пояснил генерал.

— Да? — Савинков усмехнулся в усы. — И как он воспринял этот доклад?

— Никак. Ничего конкретного он не сказал, — произнёс Корнилов.

Как, впрочем, и всегда. Много слов, мало смысла.

— Я тоже успел ознакомиться, — сказал Савинков. — Определённо, требует доработки.

— Время не ждёт, — сказал Корнилов. — Всё это нужно было сделать ещё вчера.

— Да, но в данный момент общество эти меры не поймёт и не примет, — вздохнул Савинков, приводя в порядок бумаги на столе. — Так что я прошу вас пока воздержаться от оглашения этой записки.

— Скоро будет уже поздно что-то предпринимать, — хмуро произнёс Корнилов.

— В министерстве аналогичные меры уже прорабатываются, — сказал Савинков. — Само собой, не точно такие же, но похожие.

— Могу я ознакомиться с проектом? — спросил Верховный.

— Он ещё на обсуждении, — немного помедлив с ответом, произнёс Савинков.

— Зная любовь нашего правительства к совещаниям, это может затянуться надолго, — хмыкнул генерал.

— Уверяю вас, в самом ближайшем времени этот вопрос будет решён, — сказал Савинков, поднимаясь из-за стола.

Верховный кивнул, полностью уверенный в обратном. Он прекрасно знал, как бюрократическая машина могла затягивать проекты, необходимые как можно скорее. А если принять во внимание то, что в правительстве сидят люди, которым развал армии выгоден больше, чем победа в войне, то можно было не сомневаться, что они пойдут на любые уловки, чтобы отменить эти законопроекты. Чернов — немецкий агент, Милюков — английский, и если бы это было возможно в данный момент, генерал развешал бы всё правительство на фонарях, но пока он вынужден был стискивать зубы и фальшиво улыбаться.

Савинков бросил быстрый взгляд на часы.

— Кажется, нам с вами пора обратно в Зимний, — произнёс он. — Правительство желает послушать ваш доклад об обстановке на фронтах.

Глава 19

Петроград

Автомобили вырулили на Дворцовую площадь и остановились у крыльца. Выкрашенные в красный цвет фасады Зимнего дворца чем-то напомнили Корнилову стены Кремля, но тот нежно-голубой оттенок, привычный и знакомый с детства, казался куда более уместным, чем цвет революционного знамени.

Вместе с Савинковым и адъютантами они прошли внутрь, поднялись на второй этаж и отправились в Малахитовый зал, где и проходили теперь заседания правительства.

Собственно, гвоздём программы был как раз Верховный Главнокомандующий, и если изначально он собирался представить свою записку остальным министрам, то после разговора с Савинковым пришлось ограничиться исключительно военными вопросами.

Присутствовали если не все, то многие, не только сами министры, но и их помощники, отчего в зале было многолюдно и душно. Корнилов, натянув маску холодного благодушия, изучал лица этих людей, самодовольные и неприятные. Он попытался хотя бы примерно прикинуть, сколько сейчас здесь находится агентов зарубежной разведки, и не смог. Сбился со счёта.

— Прошу вас, Лавр Георгиевич, начинайте, — произнёс Керенский, потирая нос и утыкаясь в бумаги.

Генерал поднялся со своего места, раскрыл папку с бумагами, перелистнул несколько страниц, которые уже не понадобятся, и начал свой доклад, делая упор на конкретные цифры, проценты и обильно употребляя военные термины, многим из присутствующих незнакомые и совершенно неинтересные. Взор этих чиновников затуманился, многие витали в облаках, черкая карандашами в бумагах или мечтательно глядя в окно, желая, чтобы это совещание поскорее закончилось и они могли бы снова отправиться прожигать жизнь по ресторанам. Но некоторые, даже те, кто никакого отношения не имел к войне и военным вопросам, внимательно слушали и даже записывали, нисколько не стесняясь, как, например, министр земледелия Чернов.

— …Таким образом, опираясь на данные войсковой разведки и стратегическую ситуацию, можно предположить, что следующий удар немецкие войска нанесут в районе Риги, форсируя Западную Двину… — чётким, хорошо поставленным командным голосом докладывал Корнилов.

Министры при этих словах переглянулись, на лицах ясно читался испуг.

Вдруг за окном раздался резкий громкий хлопок, как от брошенной бомбы, министры подскочили на своих местах, Керенский чуть ли не бросился под стол. Юнкер из охраны дворца осторожно выглянул в окно, где увидел грузовик с лопнувшей шиной, о чём поспешил доложить, и министры, посмеиваясь над своей паникой, вернулись на места.

Корнилов, неподвижный, как статуя, продолжил доклад.

— …Открывая неприятелю прямую дорогу на Петроград. Таким образом, даже обладая численным превосходством над противником, 12-я армия, имеющая в своём составе семнадцать пехотных, две кавалерийских дивизии и четыре пехотные бригады общей численностью… — продолжал он.

Керенский вдруг повернулся к Савинкову, нахмурился, повернулся и наклонился к Корнилову, из-за чего тот вынужден был прервать доклад.

— Лавр Георгиевич, прошу воздержаться от оглашения секретных сведений, — шёпотом произнёс Керенский.

Верховный кивнул и продолжил доклад в общих чертах, опуская детали. Значит, не только он видит в составе правительства шпионов, и это не пустая угроза. С другой стороны, никаких по-настоящему секретных сведений в докладе не было, германская разведка прекрасно знала и численность, и оснащённость русских дивизий. Корни она пустила глубоко, и в штабах, и на фронте, и в тылу. Однако впечатление всё равно оставалось глубоко неприятное.

Окончив доклад, генерал ответил на несколько вопросов по состоянию армии, дальнейшим планам и прогнозам. Особенно любопытным оказался министр иностранных дел Терещенко. Верховный ответил в самых туманных формулировках. Терещенко уже несколько раз мелькал в Ставке, зачастую в компании французского атташе, и Корнилов ничуть не сомневался, что этот кадр открыто работает на Париж. Но пока он выступал за войну до победного конца, его можно было использовать.

— Благодарю, Лавр Георгиевич, — произнёс Керенский, подводя итог совещания.

Корнилов сдержанно кивнул, борясь с желанием достать револьвер и вышибить этому наркоману с землистым квадратным лицом его напудренные кокаином мозги. Он глядел в эти зажравшиеся румяные морды и видел перед собой перепаханные снарядами поля сражений, многокилометровые заграждения из колючей проволоки, ползущие в утреннем тумане удушливые газы. Видел необстрелянного солдата, выдернутого со школьной скамьи, с винтовкой, горстью патронов и немецкой листовкой в кармане. Видел, как тёмная, необразованная масса поднимает на штыки сначала своих командиров, а потом выливается на улицы российских городов, неся с собой революционный хаос, анархию и беззаконие, как брат поднимается на брата. Из-за того, что эти вот лоснящиеся хари никак не могут поделить власть, занимаясь аппаратными интригами, вылизыванием английских задниц и вывозом имущества за границу.

Совещание закончилось, все начали подниматься со своих мест, и Корнилов тоже. Очень хотелось вымыть руки. Ещё больше хотелось устроить чистки, причём не такие, что снятые со своих постов министры смогут спокойно доживать свой век в эмиграции и пописывать мемуары, выгораживая себя для потомков и историков. Чистки тотальные, масштабные, с самого верха и до самого низа, чтобы надолго отбить охоту воровать у тех, кто займёт эти посты следующими. Искоренить воровство не удастся, это всё равно что бороться со стихией, но урезать аппетиты кое-кому всё же не помешает. Объёмы распилов поражали воображение даже того, кто прошёл через девяностые, приватизацию и семибанкирщину.

Генерал вышел из Зимнего, сел в автомобиль. Вечерело. В окнах зажигались огни керосиновых ламп, редкие прохожие жались к стенам домов. На вокзале его ждал поезд обратно, оставаться в Петрограде дольше необходимого было опасно. В докладе Корнилов не врал и не преувеличивал, ситуация на фронте и правда была критическая, немец изо всех сил старался прорваться к Риге и далее.

На месте Людендорфа он поступил бы точно так же. Прорвать самый распропагандированный фронт, выйти к столице, одновременно устроив высадку морского десанта, и одним решительным ударом вывести Россию из войны, чтобы потом бросить освободившиеся дивизии на Париж. Да, в таком случае Германию ждал бы сокрушительный успех, и неизвестно, как повернулась бы история.

Впрочем, Германию и в реальной истории свалило не военное поражение, а внутренний враг. Истощение, голод… И матросский бунт, как итог, который и добил Германскую империю. Революция. И если одна революция это случайность, то две это уже закономерность. А генерал Корнилов хорошо знал, кто из нынешних «союзников» больше всего на свете любит пожинать плоды революций, цветных, бархатных, социалистических и всех остальных. Излюбленная тактика заокеанских партнёров.

Отличная возможность пограбить бывших друзей или врагов, прикрываясь громкими лозунгами, свести счёты с недругами, разрушить промышленность и надолго вывести государство из большой игры. Заодно захватывая для себя ещё один рынок сбыта.

Верховный прибыл на вокзал, вместе с адъютантами вышел из машины, поздоровался с несущими службу туркменами. Пожалуй, из Зимнего стоило позвонить и приказать готовить поезд к отправке.

Он выслушал доклад коменданта о том, что происшествий не случилось, прошёл в свой вагон, стянул сапоги, расстегнул пуговицы на мундире. Настроение у Верховного, мягко говоря, было не очень. Перед глазами до сих пор стояли сытые рожи министров, глядящие на него поверх тонких очков и пенсне, черкающие каракули в бумагах, коротающие время на скучном и неинтересном для них докладе.

Поезд тронулся только ночью, и чем дальше он уносил Верховного прочь от столицы, тем сильнее он убеждался в необходимости решительных действий. Всю систему нужно было менять.

Глава 20

В поезде

Поезд мчался через летнюю ночь, не останавливаясь ни на одной станции, а Верховный мучительно вспоминал предстоящие события. Он безусловно читал о них когда-то давно, пусть и не в самом подробном изложении. Август 1917 года, скоро будет месяц, как он переместился сюда, а история всё так же идёт по своей колее, за исключением каких-то мелких и незначительных событий.

Ему вдруг вспомнилось, как ещё в прошлой жизни он с рабочим визитом посещал Казанский пороховой завод. Грандиозный пожар, о котором ему рассказывали тогда, случился как раз летом 1917 года, а если местные газеты ещё ничего подобного не писали, то значит, он ещё не случился. Корнилов подскочил, зажёг лампу, в одном исподнем уселся за стол и принялся строчить приказ начальнику казанского гарнизона. Охрана военных заводов назначалась из солдат, а значит, как Верховный Главнокомандующий, он мог им приказывать.

Согласно, мол, донесениям разведки, в Казани готовится вражеская диверсия, приказываю усилить противопожарную охрану на заводе и железной дороге. Далеко не факт, что это поможет, какой-нибудь нерадивый часовой и сам может бросить окурок в сухую траву, даже и не думая о том, что может спалить завод и половину города вместе с ним. Но если эту катастрофу предотвратить, история тоже может пойти совсем иначе.

Никакой диверсии на самом деле и не было, только преступная халатность. Но иногда она даже хуже любой диверсии.

Корнилов попытался вспомнить другие крупные катастрофы этого времени. На ум приходили только взрыв порта в Архангельске и взрыв на флагмане Черноморского флота, но они уже произошли. Взрыв в порту Галифакса, кажется, ещё нет, но на него генералу было абсолютно плевать, пусть бахает, и лучше даже не в Галифаксе, а в устье Темзы или в Кильском канале.

Вообще, можно было бы даже попытаться организовать что-то подобное своими силами, но пока для этого не было ни сил, ни времени. Для подобных операций нужны разведка и флот, а сейчас фактически разрушены были и то, и другое, особенно флот, фактически не подчиняющийся никому.

На данный момент всё внимание генерала было сосредоточено на возможном прорыве фронта и на политических манёврах, ни на что другое банально не оставалось времени, хотя идей была целая куча, как для технического, так и для социального прогресса. Сначала надо спасти Россию, всё остальное потом. И промежуточный патрон, и танки, и транзисторы с пенициллином. Пока же придётся обходиться тем, что есть.

Корнилову не спалось. Даже при том, что он спал по три-четыре часа в сутки, урывками, иногда прямо на рабочем месте. Он попросил чаю покрепче и снова принялся за работу в тусклом свете керосинки.

Всё склоняло его к вооружённому выступлению, это казалось единственным надёжным средством, но и при этом самым опасным. Если он будет тем, кто начнёт вооружённое восстание, против него объединятся все. А настоящего восстания можно было и не дождаться. Керенский снимет его с должности за любой промах, и всё рухнет в один миг. Пока что его удерживала ситуация на фронте, но как только она стабилизируется, Верховного тотчас же сменит какой-нибудь более удобный генерал. Или сам Керенский назначит себя Верховным Главнокомандующим. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Вот только уходить Корнилов не собирался. Скорее наоборот. Верховный достал из сейфа набросок политической программы Народно-республиканской партии, в очередной раз пробежал глазами по строчкам.