Помоги проекту - поделись книгой:
A. А. Валентинова, в Севастополе «на одной из пристаней какой-то офицер пытался стрелять и ссаживать уже погрузившихся, но он был расстрелян, и главнокомандующий заявил на их просьбу в поддержании порядка: «Я прикажу расстрелять еще сотню, но наведу порядок…»[353].
Высокую оценку П.Н. Врангелю, как политическому и военному лидера, дал выдающийся российский политик, публицист и общественный деятель
B. В. Шульгин, встречавшийся с бароном в 1920 году в Крыму. В своей книге мемуаров «1920» Василий Шульгин писал: «Отворяется дверь, и на пороге появляется высокая фигура того, кого со злости большевики называют «крымским ханом». Меня поразила перемена в его лице. Он помолодел, расцвел. Казалось бы, что тяжесть, свалившаяся на него теперь, несравнима с той, которую он нес там, в Царицыне… В этом человеке чувствовался ток высокого напряжения. Его психологическая энергия насыщала окружающую среду и невидимыми проводниками доходила до тех мест, где начинались непосредственное действие. Эта непрерывно вибрирующая воля, вера в свое дело и легкость, с которой он нес на себе тяжесть власти, которая не придавливала его, а, наоборот, окрыляла, – они-то и сделали это дело удержания Тавриды, дело, граничащее с чудесным…»[354].
Василий Шульгин отметил еще одно важное качество Врангеля, как политика – реализм и прагматизм. Он не ставил себе и народу фантастических, нерешаемых в тех условиях задач. «Я не задаюсь широкими планами… – говорил он Шульгину. – Политику завоевания России надо отставить… Нельзя воевать со всем светом… Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать… Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке, сделать жизнь возможной: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не душит, никто тебя не мучает – живи, как жилось…»[355].
Сильную волю, решительность, постоянный настрой на борьбу видели у Врангеля почти все, общавшиеся и работавшие с ним. «Врангель принадлежал к числу тех политических деятелей, для которых борьба– естественная стихия, – отмечал с восторженным почитанием относившийся к Врангелю российский юрист, ведущий журналист крымской газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев. – И чем непреодолимее было препятствие, тем охотнее, радостнее он на него шел. В нем был «боевой восторг», то, что делало его военным с головы до пяток, до малейшего нерва в мизинце. Но он был не только военным, не только военачальником, не только бойцом, рвущимся принять личное непосредственное участие в сражении. Врангель имел дар и вкус к организационной работе, управлению людьми и влиянию разумом, волей, искусными ходами виртуоза-шахматиста для осуществления поставленных им себе политических целей на благо русского дела, как он это благо понимал… Природа вооружила его разум стальной пружиной крепкой воли, а кроме того – тем духовным возбуждением, подъемом, с оттенком экстаза, который позволяет избраннику и видеть над головами других, и ярче, глубже чувствовать и хранить в неудачах незыблемость духа»[356].
Известный политический и общественный деятель России, экономист и публицист П.Б. Струве, в 1920 году работавший начальником Управления иностранных дел (министр иностранных дел) в Правительстве П.Н. Врангеля, отмечал «присущий Врангелю как живой личности самородный дар властвовать, приказывать и управлять. Гений властвования был тут прежде всего заключен в изумительную соответственную, сродную ему, адекватную телесную оболочку… И отдельным людям, и целым толпам передавалось сразу и неотразимо некое ощущение властной силы, заключенной в внушительной фигуре Врангеля. Но огромный рост физически знаменовал именно соответствие чему-то высшему и духовному. Физическому облику силы соответствовали и свойства духа: богатое воображение, крепкая воля, неукротимая действенность. Творческое воображение барона постоянно работало, ставило задачи, искало путей для действий, на которые могла бы направиться воля, в которых могла бы разрядиться присущая Врангелю изумительная энергия. Эта воля поддерживалась, эта энергия питалась громадным, но подлинно историческим честолюбием и глубоким, органическим, неотъемлемым от его личности, патриотизмом служения России…»[357].
Примерно так же характеризует П.Н. Врангеля работавший с ним в 1920 году председатель земского совета Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. «Высокая, стройная и гибкая фигура барона Врангеля, имевшего вид «джигита» в черной черкеске, его странное, удлиненное лицо с живыми, несколько волчьими глазами, произвели на меня сильное впечатление, – отметил он после первой встречи с бароном. – Во всем – в манере говорить, в нервных повелительных жестах, во взгляде и голосе – чувствовался сильный, волевой и решительный человек, созданный быть вождем… Врангель не возбуждал к себе такого непосредственного доверия, как Деникин, но в противоположность Деникину он не в предвзятых идеях, а в самой жизни старался почерпнуть руководящие нити своей политики. Он жадно ловил впечатления на фронте и в тылу, и к каждому своему собеседнику, хотя бы он не разделял его взглядов, относился с живейшим интересом. В трудную и ответственную минуту, когда по сделанному тогда им признанию, у него на победу оставалось не больше одного шанса из ста, он подходил к власти без определенной программы, с верой в свою интуицию и в уменье делать практические выводы из опыта жизни. Он ставил себе определенную цель, а средства готов был выбирать любые… Мне казалось, что наконец у кормила южнорусской власти стал нужный для нее человек, человек, вышедший из правых кругов, но обладающий большим запасом оппортунизма, а отчасти и авантюризма – качествами отрицательными для политика нормального времени, но необходимыми для вождя во время гражданской войны»[358].
Своих соратников и исполнителей П.Н. Врангель подбирал, как считают некоторые исследователи биографии барона, не по личному расположению и родству, не по партийной принадлежности, а исключительно по деловым качествам конкретного человека, необходимыми для реализации его военно-политических целей. Реально осознавая свою неосведомленность в вопросах экономики, науки, торговли, пропаганды, Правитель Крыма не стеснялся советоваться с профессионалами. «Он приемлет все, что целесообразно, он без предрассудков готов назначить кого угодно на какой угодно пост, если подходящий человек», – говорили его служащие[359].
«Он был очень умен, удивительно быстро и тонко разбирался в людях. Разбирался в каждом человеке в отдельности и в психологии больших соединений, именуемых массами… Врангель был надпартийным; иным он тогда и не должен был быть. Он объединял большое количество людей, объединял массу, чрезвычайно разнородную. Надо было выбирать: или укреплять ту или иную эмигрантскую группу, или укреплять дело противобольшевистской борьбы… Он обладал тем, что составляет магическую силу вождя: его знали все как вождя», – писал публицист Н.Н. Чебышев[360].
«Врангель всех звал за собой, но не для совместного сотрудничества, а в услужение себе, – несколько по-иному оценивал этот же аспект деятельности барона в Крыму начальник военно-судной части штаба Донского корпуса И.М. Калинин. – Аристократ и вместе с тем солдат, он мог быть только самодержцем… Никак нельзя отрицать, что барон наряду., с чисто наполеоновским честолюбием обладал энергией, решимостью, даже политической изворотливостью. Но при всем том в условиях 1920 года эта последняя ставка павшего социально-политического строя уже была несерьезная»[361].
«Врангель крайне честолюбив, ради своей выгоды готов потопить кого угодно; не терпит подчиненных с умом и сильным характером, не держит своего слова; ставит свой интерес выше всякой идеи», – отзывался о бароне комендант и начальник гарнизона города Симферополя с апреля по ноябрь 1920 года, соратник генерала Я.А. Слащева полковник Э. П. Гильбих (1880–1931)[362].
«Врангель – честолюбив, властолюбив, хитер и в душе предатель, но самый умник из оставшихся генералов», – писал соратник барона, один из талантливейших генералов крымского периода, командующий 2-м армейским корпусом генерал-лейтенант Я.А. Слащев, которому Врангель за успехи в обороне Крыма от большевиков летом 1920 года присвоил почетное наименование «Слащев-Крымский» и который в 1921 году вернулся в Советскую Россию[363].
Честолюбие и властолюбие Врангеля отмечал его верховный начальник А.И. Деникин, отдавший ему власть над Вооруженными силами Юга России. Он отмечал в письме к Врангелю: «Милостивый государь, Петр Николаевич!.. Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно… Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете. Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие… Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло»[364].
«Достаточно умный, честолюбивый, себялюбивый и страдающий манией величия… В выборе помощников не терпит людей с собственным мнением. Большой интриган. Твердости нет. Начальник штаба и) начальник контрразведки имеют на него влияние», – писал о П.Н. Врангеле помощник военного министра в Правительстве Юга России, инспектор артиллерии Крымского корпуса Я.А. Слащева генерал-майор А.С. Мильковский[365].
«Безмерно честолюбивый, полный кавалерийского пыла и задора, он рвался к власти и ратным подвигам, воспламененный той славой, которая окружала исторические имена его предков. Один из них был сподвижником доблестного шведского короля Густава-Адольфа и прославил имя в 30-летнюю войну. Дряблость Деникина возмущала твердое готское сердце барона. Беспросветное пьянство, дебоши и хулиганства любимцев Деникина, Шкуро и Покровского, претили его аристократическому вкусу. Ему казалось, что он… создал бы из южнорусского хаоса не только прочный, единый фронт, но и выковал бы прообраз сильной, обновленной России», – писал о Врангеле начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин[366].
Начальник информационного отдела при штабе Русской армии генерала Врангеля философ и правовед, один из идеологов евразийства профессор Н.Н. Алексеев (1879–1964) так характеризовал его: «Врангель красив, статен, а главное – его отмечал действительный, не напускной лоск обращения. Внешне он был человеком, который мог очаровать, но я не заметил в нем черт, изобличающих гипнотизирующее излучение власти»[367].
Будучи убежденным монархистом, Врангель тем не менее, в крымский период своей военно-политической деятельности стремился опираться на все политически разнородное крымское общество и общественное мнение. Это умение ладить с различными общественно-политическими силами Крыма 1920 года отметил начальник Управления иностранных дел Врангеля Петр Струве. Он писал: «У Врангеля, при всей его воли, воспитанной в военных казармах, было замечательное понимание общественного мнения, как реального политического фактора и довольно тонкое чутье общественных настроений – человек такого склада ума мог бы быть на месте и как диктатор, и как конституционный монарх, и как руководитель правительства в нормальной (юридически) обстановке конституционно-монархического или республиканского строя»[368].
П.Н. Врангель, как никто из вождей Белого дела, умел использовать в своей военно-политический деятельности средства общественной пропаганды, прекрасно владея устным и письменным словом. В этой связи достаточно посмотреть его приказы и обращения к русским людям, объясняющим цель его борьбы со всемирным злом – большевизмом. Они написаны точно, эмоционально-подкупающе и доступно-просто. Очень точно определил он название возрожденной им в Крыму армии – Русская армия, а не «Крымская русская армия», как ему предлагали, и его гражданский титул – Правитель Юга России.
С детства воспитанный в православных традициях, генерал Врангель всю жизнь оставался верующим воцерковленным человеком. «Я сам человек верующий и придаю огромное значение религиозному воспитанию», – говорил он журналисту и военному корреспонденту Белого стана Г.Н. Раковскому[369]. Религия и церковная организация прагматично использовались Врангелем в его государственной деятельности в Крыму Однако он не был слепым религиозным фанатиком, в узком кругу единомышленников и сослуживцев довольно иронично высказываясь «о некоторых внешних аспектах религиозных нравов»[370].
Противники барона обвиняли его во властолюбии, жестокости, популизме, жажде славы (и это было!), но практически никто (кроме обиженного на него Я.А. Слащева-Крымского) не обвинял Врангеля в жажде наживы и личной денежной непорядочности. И потеряв Крым и титул Правителя Юга России, Врангель прибыл в Стамбул небогатым человеком настолько, что не смог выехать в Сербию, как планировал[371].
«Это был выдающийся человек, – писал о Врангеле корреспондент лондонской газеты «Таймс» Сэмюэль Хор, знавший Врангеля по Крыму. – Вспомним добрым словом храброго офицера, верно служившего делу союзников, и главнокомандующего, который потерпел поражение только из-за трагического стечения обстоятельств[372].
Откликнувшись на преждевременную смерть генерала П.Н. Врангеля, последовавшей 25 апреля 1928 года в Брюсселе, выдающийся русский ученый-философ, писатель и публицист Иван Александрович Ильин писал: «Чем же он был для нас? Неисчерпаемым источником веры, силы и уважения к самим себе… Что мы осязали в нем, что видели? Законченное совестное благородство. Мужественную, неистощимую волю. Дальнозоркую, утонченную интуицию… И Россия никогда не забудет ни его имени, ни его доблести, ни его идеи…»[373]. Конечно, это слишком восторженная оценка реального вклада П.Н. Врангеля в историю России, но то, что это знаковая и значительная историческая фигура периода Гражданской войны в России, вполне можно согласиться.
Памятник Главнокомандующему Русской армии 1920 года генерал-лейтенанту П.Н. Врангелю – первый в России.
Фото: http://mkrf.ru
Мемориальная доска с этого памятника. Фото: http://mkrf.ru
В сентябре 2016 года в крымском городе Керчи, откуда в ноябре 1920 года ушли последние корабли Русской армии Врангеля, был установлен первый в России памятник главнокомандующему этой армией генерал-лейтенанту П.Н. Врангелю. Памятник в виде часовенки с крестом и белым скульптурным портретом Врангеля работы скульптора Андрея Клыкова поставлен на территории церкви апостола Андрея Первозванного по благословению митрополита Феодосийского и Керченского Платона[374].
Глава двенадцатая
Большевистский террор в Крыму. 1920–1921 годы
Как ни тяжко было покидать родину крымским беженцам, но они, уйдя на чужбину, спасли себе жизни, свои семьи, человеческое достоинство, они не знали тюрем и концлагерей. Многократно тяжелее, трагичнее оказалась судьба тех, кто не сумел эвакуироваться или добровольно остался в большевистском Крыму, надеясь на великодушие победителей.
Несмотря на объявленную Реввоенсоветом Южного фронта 12 ноября 1920 года амнистию сдавшимся военнослужащим Русской армии барона Врангеля, сразу же после захвата большевиками Крыма начался чудовищный большевистский террор, и «всероссийское бедствие» захлестнуло и некогда процветающий полуостров. С ноября 1920 года по ноябрь 1921 года в Крыму со средневековым зверством физически уничтожались так называемые «классовые враги» большевистского государства (представители высшего дворянства, эсеры, меньшевики, кадеты, интеллигенция, духовенство, офицеры и др.), по разным причинам оставшиеся на полуострове после эвакуации армии П.Н. Врангеля.
Еще до революции 1917 года террор был теоретически обоснован в работах большевистских вождей, как оправданное средство в период «наивысшего обострения классовой борьбы, как тактический способ в достижении стратегической цели – захвата и удержания власти». Террор в Крыму был тайно санкционирован центральным большевистским руководством и организовывался местной партийной и чекистской властью. Нелишне отметить, что еще 28 июня 1920 года, то есть до начала наступления Красной армии в Крыму, член Реввоенсовета РСФСР И.В. Сталин в телеграмме на имя наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого писал, что «приказ о поголовном истреблении врангелевского комсостава планировалось дать к моменту начала общего наступления на Крым»[375].
17 ноября (н. ст.) 1920 года, когда в Севастополе и на всем Крымском полуострове установилась большевистская власть, последовал приказ Крымского ревкома за № 4 (43), который объявил себя властью «впредь до избрания рабочими и крестьянами Крыма советов». В приказе говорилось: 1. Всем иностранно-подданным, находящимся на территории Крыма, приказывается в 3-дневный срок явиться на регистрацию. Лица, не зарегистрировавшиеся в указанный срок, будут рассматриваться как шпионы и преданы суду Ревтрибунала по всем строгостям военного времени. 2. Все лица, прибывшие на территорию Крыма после ухода Советской власти в июне 1919 года, обязаны явиться для регистрации в 3-дневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как контрреволюционеры и предаваться суду Ревтрибунала по всем законам военного времени. 3. Все офицеры, чиновники военного времени, солдаты, работники в учреждениях добрармии обязаны явиться для регистрации в 3-дневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени. Пред. Крымревкома Бела Кун. Управделами Яковлев[376].
Днем ранее, 16 ноября 1920 года, председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский в секретной шифровке начальнику особого отдела Южного фронта В.Н. Манцеву приказывал: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения…»[377].
6 декабря 1920 года председатель Совнаркома В.И. Ленин, выступая на совещании актива московской организации РКП (б), сказал: «Сейчас в Крыму 300 тысяч буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмём их, распределим, подчиним, переварим»[378].
Заместитель председателя Реввоенсовета РСФСР Э.М. Склянский в своих телеграммах в Крымский Реввоенсовет писал: «Война продолжится, пока в Красном Крыму останется хоть один белый офицер»[379]. Председатель Крымского ревкома венгерский коммунист Бела Кун ответил своему шефу Склянскому. что «Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своём революционном развитии, – то быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»[380].
25 декабря 1920 года, в дополнение к своему приказу от 17 ноября, Крымский ревком издал новый приказ за № 167. Согласно этому приказу все уездные и городские ревкомы Крымского полуострова были обязаны в 10-дневный срок произвести регистрацию всех бывших офицеров, военных чиновников, жандармов, полицейских, государственных служащих, занимавших при антибольшевистской власти ответственные посты, духовенства, собственников, чьё имущество исчислялось стоимостью свыше 25 тысяч рублей по ценам мирного времени, всех лиц, прибывших в Крым в периоды с 1 февраля 1918 года до марта 1919-го и с 1 июня 1919 года до падения власти барона Врангеля. Как и в первом приказе, ослушникам, которые не явятся на регистрацию, грозил суд «революционного трибунала» и наказания, полагавшиеся «контрреволюционерам», то есть тюрьма, концлагерь или расстрел[381].
Наивно поверившие лживым большевистским обещаниям амнистии, явившиеся на пункты регистрации офицеры, военные чиновники, духовенство, журналисты и другие «классово чуждые пролетариату элементы» тут же задерживались. Для содержания в заключении прежде всего использовались городские тюрьмы. Но поскольку задержанных оказалось больше, чем мест в тюрьмах, была создана сеть концентрационных лагерей. В них задержанные офицеры и другие «контрреволюционеры» содержались от нескольких недель до двух месяцев, после чего либо расстреливались (большинство), либо отправлялись по этапу на холодный север России[382].
Концентрационные лагеря большевики создавали, где только могли: в монастырях, складских помещениях, воинских казармах, в подвалах городских зданий. Нередко под концлагерь отводили даже целые городские кварталы. Условия содержания практически во всех местах заключения были нечеловеческими. «Арестован и попал в подвал. Пробыл шесть дней. Нельзя было лечь. Не кормили совсем. Воду один раз в день. Мужчины и женщины вместе. Передач не допускали. Стреляли холостыми в толпу родственников. Однажды привели столько офицеров, что нельзя было даже стоять, открыли дверь в коридор. Потом пачками стали расстреливать», – вспоминал о своем заключении в большевистской тюрьме редактор газеты «Русские ведомости» В.А. Розенберг[383].
Офицеры, представители духовенства и врангелевского чиновничества, попавшие в тюрьмы, становились объектами систематических издевательств со стороны торжествующих победителей. Тюремщики подвергали беззащитных заключенных различным унизительным процедурам, часто – пыткам. Молодые женщины становились объектами сексуального домогательства; тех же, кто сопротивлялся, наказывали исполнением самых грязных и унизительных работ. Одной из самых бесчеловечных нравственных пыток были расстрелы, которые проводили на глазах заключенных прямо на территории мест заключения. Перед расстрелом заключённых избивали и основательно грабили, отбирая практически все: одежду, обувь, нательные крестики, часы, броши, кольца[384].
Наиболее жуткими и массовыми были большевистские репрессии в крупных крымских городах, и прежде всего в столице врангелевского Крыма городе Севастополе. После эвакуации из Севастополя частей Русской армии П.Н. Врангеля в город вошли части 51-й стрелковой дивизии под командованием В.К. Блюхера и 1-й Конной армии С.М. Будённого. Это произошло 15 ноября 1920 года. Массовые аресты и казни начались на следующий день – 16 ноября и продолжались длительное время. Приморский и Исторический бульвары, Нахимовский проспект, Большая Морская и Екатерининская улицы были увешаны трупами. Вешали на фонарных столбах, на деревьях и даже на памятниках. Офицеров Русской армии вешали в форме и при погонах. Священников, гражданских чиновников прежней администрации вешали в нижнем белье.
После опубликования 17 ноября 1920 года приказа № 4 Крымского ревкома в указанные в нём сроки в Севастополе зарегистрировалось около трех тысяч офицеров, которые потом почти поголовно были казнены[385]. На незарегистрировавшихся офицеров, чиновников и духовенство устраивали облавы, как на диких зверей, хватали, сажали в тюрьмы, чтобы вскоре тоже казнить. Для содержания большой массы людей тюрем не хватало, поэтому в центре Севастополя был устроен на весь оцепленный квартал концлагерь. Беззащитных, уже не опасных для «мировой революции», людей везли на Английское, Французское и Городское кладбища и беспощадно-буднично расстреливали там. Казни производились и за городом, в усадьбе «Максимова дача», и в Херсонесе, неподалёку от так называемой башни Зенона[386].
Репрессии осатаневших от безнаказанности победителей обрушились не только на «социально чуждых, опасных для мировой революции элементов», но и представителей, казалось, родного пролетариата. В Севастополе около 500 портовых рабочих было казнено за то, что они обеспечивали погрузку на врангелевские корабли во время эвакуации Русской армии[387]. Всего в столице Крыма Севастополе по разным оценкам было казнено от 12 000 до 29 000 человек[388].
В Симферополе, куда красные вошли 12 ноября 1920 года, когда ещё шла эвакуация Русской армии из крымских портов, а другие города Крыма были под контролем Врангеля, большевистский террор на первых порах носил стихийный характер. Дорвавшиеся до власти красноармейцы, чувствуя полную безнаказанность, мародёрствовали, пьянствовали, расстреливали пленных и случайных лиц по своему усмотрению. За первую неделю в Симферополе и окрестностях было расстреляно около 1800 человек[389].
После опубликования 17 ноября 1920 года приказа Крымского ревкома № 4 террор в Симферополе, как и во всём Крыму, принял организованную форму. Для содержания огромного количества задержанных в городе появились концлагеря, которые закрывались по мере уничтожения сдавшихся офицеров, духовенства и служащих Русской армии. Пик расстрелов, по данным крымских историков, пришёлся на ноябрь 1920 – март 1921 годов. Массовые расстрелы в городе продолжались до мая 1921 года, одиночные – до ноября того же года. В Симферополе и пригородах было) физически уничтожено около 20 000 человек[390]. В числе расстрелянных были: министр финансов во втором Крымском правительстве (1918–1919) А.П. Барт, 2 генерала, 54 полковника, 8 подполковников, 92 капитана, 145 поручиков, 313 подпоручиков, 27 прапорщиков, 16 корнетов, 9 фельдшеров военных лазаретов и 191 военный чиновник[391].
Кроме расстрелов, большевистская власть широко практиковала и иные виды репрессий: заключение в исправительно-трудовые лагеря и высылку из Крыма на холодный север России[392].
Проживавшая с декабря 1920 года в Симферополе вместе со своим мужем известным писателем С.И. Гусевым-Оренбургским певица-сопрано Евфалия Ивановна Хатаева (1891–1945) оставила воспоминания о большевистском терроре в Крыму. В своем дневнике за январь 1921 года она записала: «Крым залит кровью и с этим нельзя примириться, и хочется подальше отсюда. Когда мы поехали (из Москвы. –
Какой ужас. Господи, какой ужас! Ведь не писать об этом надо в ненужном дневнике, а надо кричать, негодовать, бить в набат. А мы почти спокойно об этом говорим. Привыкли, что ли, к крови, к смерти, болезни, страданию…
А расстреляны были десятки тысяч. Когда Сергей Иванович (С.И. Гусев-Оренбургский. –
В числе расстрелянных были известные профессора Таврического университета Ф.Н. Андриевский, А.П. Барт и А.А. Стевен, редакторы газет и журналов Н.П. Чоглоков, А.Я. Ходжи[394].
Когда в Феодосии поздним вечером 14 ноября 1920 года появились передовые части красных, в городе оставались тысячи не успевших эвакуироваться солдат и офицеров Русской армии, отставших от своих полков, военнослужащих отдельных батарей, рот и команд, тыловых учреждений, врачи и медсестры госпиталей с ранеными и больными, семьи военнослужащих и чиновников. Расстрелы плененных военнослужащих Русской армии начались в ночь на 17 ноября 1920 года, когда в город вошли основные силы красных. Тогда же на железнодорожном вокзале Феодосии были расстреляны около сотни находившихся там раненых офицеров и солдат Виленского полка Русской армии Врангеля[395]. Примерно в это же время красные из пулеметов расстреляли около 400 курских железнодорожных рабочих, которые вместе с семьями в свое время ушли из родного города с отступавшими белыми войсками.
По приказу № 4 Крымского ревкома от 17 ноября 1920 года в Феодосии зарегистрировалось более 4500 человек. Через двое суток после окончания регистрации была объявлена перерегистрация, во время которой всех явившихся немедленно арестовывали и направляли в наспех созданные тюрьмы или концлагеря. В результате более тщательного опроса арестованных делили на две категории: служивших исключительно белым и тех, кто в течение лихолетья Гражданской войны успел послужить обеим противоборствующим сторонам. Первых, а это были в основном офицеры, гражданские чиновники и духовенство Русской армии, расстреливали немедленно, вторым предлагали вступить в ряды Красной армии. Если те отказывались, их тут же казнили на глазах товарищей, которые, видя этот ужас, соглашались служить красным. Их судьба была также трагичной: отправленные в полевые лагеря РККА, они вскоре подвергались расстрелу, потому что их было нечем кормить, да и в условиях окончания Гражданской войны Красной армии уже не нужны были новые бойцы[396].
Покончив с офицерами, духовенством и гражданскими служащими Русской армии Врангеля, к концу декабря 1920 года разохотившиеся большевики решили взяться за «неблагонадежное и классово чуждое население» Феодосии. Местный городской ревком принял решение об аресте «буржуазии и спекулянтов» Феодосии. Их арестовывали по спискам биржи труда, где «буржуазия и спекулянты» под страхом смерти вынуждены были зарегистрироваться. Поиздевавшись над задержанными, ограбив их до нитки под видом реквизиций излишков, всех задержанных «буржуа и спекулянтов» Феодосии беспощадно расстреляли[397].
В Евпатории, захваченной 15 ноября 1920 года частями 1-й Конной армии, Латышской и 30-й стрелковой дивизии 6-й армии Южного фронта, события разворачивались по той же схеме, что и в других крымских городах. После опубликования 17 ноября Крымским ревкомом приказа № 4 лица из категорий, указанных в приказе, за небольшим исключением, подчинились ему, явившись на пункты учета. Заполнив анкеты, офицеры, представители духовенства и интеллигенции, сразу же подверглись аресту. На остальных чекисты устроили в городе облавы. Допросив задержанных, торжествующие победители, лишенные элементарной человеческой жалости, беспощадно казнили их несколько дней спустя[398].
Характерно, что в Евпатории репрессии коснулись не только «классовых врагов пролетариата», включая отставных офицеров Русской императорской армии, офицеров белых армий, священников, дворянства и чиновничества бывшей Российской империи, но и представителей общественных классов, во имя которых, как лживо утверждали большевики, совершалась социалистическая революция: рабочих и крестьян, работников органов советской власти, врачей и медсестер советских госпиталей, которых обвинили в сотрудничестве с белыми.
22 декабря 1920 года в Евпатории были расстреляны Наталья Яковлевна Кулибаба – прислуга в доме офицера, 18-летняя учительница начальных классов школы Антонина Ивановна Пиотровская, 20-летняя учительница школы Клавдия Ивановна Подольская «за содействие и сочувствие Белой армии»; 30-летняя Анна Игнатьевна Гасс была расстреляна «за содействие мужу в борьбе с советской властью», а муж-то всего-навсего был солдатом-трубачом полка в Белой армии[399].
Задержания и расстрелы в Евпатории затихли к концу зимы 1921 года, после чего основными способами наказания социально чуждых большевикам слоев населения стали высылка из Крыма на север России или содержание в концлагерях.
Красный террор в захваченной 15 ноября 1920 года Керчи начался практически в тот же день. Поверивших большевикам и пришедших на регистрационные пункты офицеров, священникоа, журналистов, гражданских служащих Русской армии тут же арестовывали и после короткого допроса расстреливали. Казни совершались на окраине города, в тихих безлюдных местах. В Керчи практиковался и совершенно дикий способ казни: приговоренных к смерти вывозили на судах в море и топили их там. Эту чудовищную one-рацию чекисты глумливо называли «десантом на Кубань».
Из крупных городов Крыма Ялта стала последней, куда вошли части красных. По приказу № 4 Крымского ревкома в городе зарегистрировалось около 7000 бывших военнослужащих Русской армии Врангеля[400]. Согласно данным, опубликованным в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы», из этих семи тысяч поверивших лживым большевикам, около 5000 было расстреляно[401].
Особенно подлыми выглядят расправы, которые большевики оголтело устраивали над беззащитными сестрами милосердия и врачами. Именно в Ялте и ее окрестностях располагалось большинство санаториев и лазаретов с ранеными и выздоравливающими солдатами и офицерами Русской армии Врангеля. Для большевистской верхушки и их приспешников не существовало понятия милосердия и соблюдения основных человеческих прав. Большевики даже наплевали на собственное обещание признавать Женевскую конвенцию об обращении с врачами и сестрами милосердия в период войн и конфликтов. Ведь еще 30 мая 1918 года Совет народных комиссаров принял постановление, которое было направлено в Международный комитет Красного Креста, что «Совет Народных Комиссаров Российской Советской социалистической Республики доводит до сведения Международного комитета Красного Креста в Женеве и правительств всех государств, признавших Женевскую конвенцию, что эта конвенция, как в её) первоначальной, так и во всех её позднейших редакциях, а также и все другие международные конвенции и соглашения, касающиеся Красного Креста, признанные Россией до октября 1917 года, признаются и будут соблюдаемы Российским Советским правительством…»
Расправы большевиков над врачами и сестрами милосердия в Ялте говорят не только о нарушении основных человеческих прав, но и раскрывают лживость большевистского режима и показывают его террористический характер. Расстрелы врачей и медперсонала в Ялте, как отмечают историки, «стали одной из самых черных страниц крымского красного террора»[402]. 21 декабря 1920 года под Ялтой вместе с сотнями других была расстреляна сестра милосердия Ирина Булгакова – тетя писателя Михаила Булгакова.
В коллективном труде французских историков «Чёрная книга коммунизма» красный террор в Крыму с ноября 1920 по ноябрь 1921 годов названы «самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны» в России. Согласно советским данным, которые приводятся в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы» только в крупнейших городах Крыма в период красного террора 1920–1921 годов было физически уничтожено около 56 000 человек[403].
Знаменитый русский писатель, участник этих событий Иван Шмелёв, ссылаясь на материалы Союзов врачей Крыма, оценивает число жертв террора в 120 ООО человек[404]. Такие же цифры жертв красного террора приводят в своих исследованиях писатель-эмигрант, участник Гражданской Роман Гуль[405] и известный исследователь этой темы историк-эмигрант С.П. Мельгунов[406]. Некоторые исследователи считают эти цифры преувеличенными
Живший эти страшные годы в Крыму поэт и художник Максимилиан Волошин писал 24 апреля 1921 года и 15 июля 1922 года своему другу художнику Константину Кандаурову: «Пять месяцев мы захлебываемся в крови. Я все время борюсь с террором за жизнь отдельных людей. Несколько десятков удалось вырвать, но это капли в Океане. Мне нет дела до Гражданской войны, программы и т. п., но я не хочу, чтобы проливалась бессмысленно кровь… Несколько цифр – вполне точных: за первую зиму (1920 года. –
Сам М.А. Волошин тоже оказался в расстрельных списках, но его спасло знакомство «с воспылавшим симпатией к поэту» председателем ЧК Феодосии. Вспоминая о знакомстве с этим чекистом-палачом, Максимилиан Волошин писал: «Палач-джентльмен. Очень вежливый. Все делает собственноручно, без помощников… Сам обходит лежащих носом в земле со связанными на спине руками и каждому аккуратно пускает пулю в затылок. Иногда напивался и говорил сестре милосердия: «Ох, лезут, сестрица, лезут из-под земли»[408].
Находившаяся в это время в Крыму в будущем знаменитая актриса Ф.Г. Раневская вспоминала: «Однажды Волошин пришел с заплаканными глазами: ночью шли расстрелы, он слышал треск пулеметов»[409].
Прибывший в Ялту зимой 1921 года знаменитый писатель Константин Паустовский увидел город и Крым опустошенным и оглушенным от большевистского террора. Он писал: «Далеко впереди помаргивал красным глазом огонь Ялтинского портового маяка. И ни единого огня больше не было на всем протяжении берега. Весь Крым был брошен, пуст, выметен зимними ветрами. Он окоченел от стужи. Я долго всматривался в берега, отыскивая хотя бы жалкий, тлеющий свет, хотя бы язычок свечи, как свидетельство, что кто-то еще жив в этой пустынной стране. Но, кроме мрака, быстро гасившего один за другим зубцы гор, ничего вокруг я не видел. В Ялту «Пестель» пришел в девять часов вечера. Город был тих и черен. С окраин долетали одиночные винтовочные выстрелы»[410].
Чудовищный размах и неоправданная жестокость красного террора в Крыму вызывали протест не только у местного населения, но и среди некоторых умеренных представителей большевистской власти в Крыму. Так, председатель бюро Крымского обкома РКП (б) М.Х. Султан-Галиев в докладной записке в Москву от 14 апреля 1921 года «О положении в Крыму» писал: «Первой и очень крупной ошибкой в этом отношении явилось слишком широкое применение в Крыму красного террора. По отзывам самих крымских работников, число расстрелянных врангелевских офицеров достигает во всем Крыму от 20 до 25 тысяч. Указывают, что в одном лишь Симферополе расстреляно до 12 000. Народная молва превозносит эту цифру для всего Крыма до 70 000… Самое скверное, что было в этом терроре, так это то, что среди расстрелянных попадало очень много рабочих элементов и лиц, отставших от Врангеля с искренним и твёрдым решением честно служить Советской власти. Особенно большую неразборчивость в этом отношении проявили чрезвычайные органы на местах. Почти нет семейства, где бы кто-нибудь не пострадал от этих расстрелов: у того расстрелян отец, у этого брат, у третьего сын и т. д.
Но что особенно обращает на себя в этих расстрелах, так это то, что расстрелы проводились не в одиночку, а целыми партиями, по нескольку десятков человек вместе. Расстреливаемых раздевали донага и выстраивали перед вооружёнными отрядами. Указывают, что при такой «системе» расстрелов некоторым из осуждённых удавалось бежать в горы. Ясно, что появление их в голом виде почти в сумасшедшем состоянии в деревнях производило самое отрицательное впечатление на крестьян. Они их прятали у себя, кормили и направляли дальше в горы… Такой бесшабашный и жестокий террор оставил неизгладимо тяжёлую реакцию в сознании крымского населения. У всех чувствуется какой-то сильный, чисто животный страх перед советскими работниками, какое-то недоверие и глубоко скрытая злоба…»[411].
Одного из организаторов этого чудовищного террора Розалию Самойлову (Землячку), которую однопартийцы-большевики называли «Демоном», а А.И. Солженицын – «фурией красного террора», Мирсаид Султан-Галиев характеризовал так: «Товарищ Самойлова (Землячка) – крайне нервная и больная женщина, отрицавшая в своей работе какую бы то ни было систему убеждения и оставившая по себе почти у всех работников память «Аракчеевских времен». Не нужное ни к чему нервничание, слишком повышенный тон в разговоре со всеми почти товарищами, чрезвычайная требовательность… незаслуженные репрессии ко всем, кто имел хотя бы небольшую смелость “сметь свое суждение иметь” или просто “не понравиться”… В бытность товарища Самойловой в Крыму буквально все работники дрожали перед ней, не смея ослушаться ее хотя бы самых глупых или ошибочных распоряжений»[412].
Не отставала от своей подруги и правая рука Розалии Самойловой (Залкинд) и председатель фракции РКП (б) в Севастопольском совете военных и рабочих депутатов Надежда Островская («товарищ Нина»), которая с особой охотой подписывала многочисленные смертные приговоры беззащитным севастопольцам. Сама она была расстреляна 4 ноября 1937 года в урочище Сандармох Карельской АССР. Приложившая столько усилий для упрочения большевистской власти «товарищ Нина», подобно многим другим партийным бонзам, была уничтожена той самой системой, к созданию которой была когда-то причастна. Безнаказанно убивавшая беззащитных людей из числа «вражеских элементов», Островская едва ли могла предполагать, что годы спустя разделит их участь. Писатель-историк Роман Гуль отмечал: «Эта сухенькая учительница с ничтожным лицом, писавшая о себе, что “у нее душа сжимается, как мимоза, от всякого резкого прикосновения”, была главным персонажем чеки в Севастополе, когда расстреливали и топили в Черном море офицеров, привязывая тела к грузу Об этих казнях известно, что опустившемуся на дно водолазу показалось, что он – на митинге мертвецов»[413].
Итогом кровавого большевистского террора в Крыму явилось уменьшение численности городского населения на 106 тысяч по сравнению с дореволюционным 1916 годом, а население многих сел исчезло вместе с селами полностью[414].
Летом 1921 года командующий вооруженными силами Украины и Крыма М.В. Фрунзе, представляя к ордену Красного Знамени крымского чекиста, начальника «Крымской ударной группы» Е.Г. Евдокимова, занимавшегося превентивным уничтожением оставшихся в Крыму белых, характеризовал его так: «Тов. Евдокимов с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там… белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента»[415]. Сам Фрунзе за взятие Крыма был награжден ВЦИК специально изготовленной шашкой в золотой оправе с надписью «Народному герою».
Большевистские политические деятели и советские историки утверждали, что красный террор в Крыму был ответом на белый террор и являлся пропорциональным. Исследования крымских историков, поднявших засекреченные при советский власти документы из Государственного архива Республики Крым, показали, что за время нахождения белых у власти в Крыму было арестовано 1428 человек (из них по партийной принадлежности: 289 большевиков, 7 представителей других социалистических партий; по социальному происхождению: рабочих 135, крестьян – 32), из которых расстрелян был 281 человек[416].
В частности, контрразведка барона Врангеля, называвшаяся тогда Особым отделом штаба Главнокомандующего Русской армии, возглавляемая бывшим директором Департамента полиции Российской империи генерал-майором Е.К. Климовичем, в апреле 1920 года разгромила Симферопольскую большевистскую организацию во главе с присланным из Советской России Николаем Бабаханом, планировавшую взрывы мостов, железнодорожных путей и бронепоездов. В это же время была уничтожена большевистская организация в городе Керчи, у которой найдено оружие и большое количество пироксилина[417].
19 мая в Севастополе был разгромлен «Центральный комитет коммунистов-большевиков во главе с командиром всех большевистских групп Крыма П.С. Храмцовым (Голубевым). Эта группа, состоявшая из 18 человек, планировала вооруженный захват штаба генерала Врангеля и восстание на судах Черноморского флота[418]. Все они были по приговору суда расстреляны. Но ведь это были убежденные и реальные враги в условиях гражданской войны, а не беззащитные, сдавшиеся на милость победителя люди после окончания военных действий.
Вполне можно допустить неполноту этих данных, но и в этом случае количество жертв белого террора не идёт ни в какое сравнение с количеством зверски уничтоженных во время большевистского террора людей[419].
Важно отметить, что большевистский террор являлся государственной политикой новых властителей России во главе с фанатиком власти В.И. Лениным, в то время как белый террор был самодеятельностью отдельных военачальников и ожесточившихся во время войны солдат и офицеров. И в этом принципиальная разница белого и красного террора. Характерными для большевистского террора были озлобленность и безнаказанность его исполнителей, которые ни во грош не ставили самое ценное, что есть на земле – человеческую жизнь.
Весьма характерна для политики большевиков расправа, учиненная ими над своими союзниками-махновцами – после захвата Крыма. Всегда осторожный батька Махно, непонятно почему поверив большевистскому лидеру Ленину, 2 октября 1920 года подписал с большевиками соглашение о совместных действиях против Врангеля. От имени советской власти соглашение подписал М.В. Фрунзе, установивший с Н.И. Махно личные доверительные отношения. Как только Крым был захвачен красными, тот же Фрунзе по приказу из Москвы 27 ноября объявил) недавних союзников-махновцев вне закона, приказав арестовывать и расстреливать их. Лишь небольшая часть махновцев, участвовавших в боях с Врангелем, сумела вырваться из «крымской бутылки». А «личный друг» Нестора Махно Михаил Фрунзе за эту кровавую операцию был награжден вторым орденом Красного Знамени.
Давно известно, что Гражданской войне не бывает победителей: искренне жаль всех убитых наших соотечественников и с той и с другой противоборствующей стороны. Они были жертвами преступной большевистской власти, многие деятели которой позже сами стали жертвами развязанного ими же беспримерного по своей кровавой жестокости террора.
В 1922 году с формулировкой «за злоупотребления» особой оперативной командой был расстрелян весь состав ЧК города Феодосии, а также члены особого отдела бывшей 46-й дивизией. Слишком уж кровавыми даже по большевистским меркам были деяния этих революционеров.
Председатель Крымского ревкома 1920–1921 годов Бела Кун был арестован в 1937 году своими друзьями из НКВД и обвинен в организации контрреволюционной террористической организации. На допросах его пытали так, как он и его подручные когда-то пытали ни в чем не повинных людей в Крыму. Чекист М.П. Шрейдер вспоминал, что «Кун был настолько избит и изувечен, что на нем не оставалось ни одного живого места»[420]. 29 августа 1938 года этот палач крымского населения периода 1920–1921 годов был приговорен к расстрелу и в тот же день казнен[421].
В 1940 году были расстреляны высшие руководители Крымского ЧК и Особых отделов: глава КрымЧК С.Ф. Редене, его заместители и соучастники кровавых дел в Крыму И.Я. Дагин, А.П. Радзивиловский и ряд других видных чекистов[422].
2 февраля 1940 года после изуверских пыток в подвалах НКВД был казнен начальник «Крымской ударной группы» Е.Г. Евдокимов, виновный в беспощадном уничтожении 12 000 ни в чем не повинных крымчан.
Эти большевики, запустив кровавое колесо репрессий, сами попали в него, когда колесо террора, сделав оборот на новом историческом этапе, втянула в свои гибельные объятия самих творцов этих террористических деяний. Не в этом ли по большому счету заключается историческая справедливость?..
Глава тринадцатая
В памяти потомков…
Крымская эпопея 1920 года, преданная поруганию большевистской властью, на долгие годы оставалась запретной темой для исследователей и неоцененной многими поколениями русских людей. До середины 1990-х годов на территории Крыма не было ни одного памятника или памятного знака, поставленного жертвам большевистского террора периода 1920–1921 годов. С началом перестройки ситуация стала меняться.
В начале 2000-х годов на Графской пристани Севастополя была установлена мемориальная плита работы художника Валерия Дорошко. На черном фоне вырезан равноконечный крест под сходящимися знаменами. На кресте – дата: 1920. Внизу выбиты слова: «В память о соотечественниках, вынужденных покинуть Родину в ноябре 1920 г.»[423].
Интересно, что первоначально текст надписи на плите гласил: ««В память о соотечественниках, вынужденных покинуть
В 1995 году в Севастополе на территории государственного заказника «Максимова дача», где зимой 1920–1921 года большевиками совершались массовые расстрелы, был установлен закладной камень. В дальнейшем на этом месте планировалось воздвигнуть памятник жертвам Гражданской войны. 19 ноября 2010 года, к 90-летию исхода Русской армии барона Врангеля из Крыма, на этом же месте был установлен «Крест примирения»[424]. В тожественном его открытии приняли участие приехавшие из-за рубежа родственники русских эмигрантов. Автором эскиза креста является скульптор Григорий Григорьянц. Изготовление и установка памятного креста стала возможна, благодаря финансовой помощи «Фонда Святого Луки».
В будущем на этом месте планируется разбить мемориальный сквер, а на пригорке установить небольшую православную часовню. В мемориальном музее, который планируется создать в нижнем ярусе сквера, на гранитных плитах будут выбиты имена расстрелянных здесь белых офицеров и гражданских лиц, погибших в годы большевистского террора 1920–1921 годов.
Поделиться книгой: