Помоги проекту - поделись книгой:
В тот же вечер генерал Врангель присутствовал на благотворительном концерте и вечере, который устраивал «Корниловский союз». «Мое отсутствие на вечере, устроенном союзом полка, в списках которого я состоял, – писал барон в своих воспоминаниях, – могло бы дать пищу тревожным объяснениям. Я пробыл на вечере до 11 часов, слушая и не слыша музыкальные номера, напрягая все усилия, чтобы найти ласковое слово раненому офицеру, любезность даме-распорядительнице…»
Уверенные в прочности фронта, 26 октября представители городских самоуправлений Крыма собрались в Симферополе на свой съезд. После обсуждения плановых вопросов, делегаты съезды приняли резолюцию, в которой приветствовалась и поддерживалась политика правительства Юга России и выражалась уверенность в победе над большевиками. В резолюции выражалась надежда, что демократические государства Европы помогут Русской армии генерала Врангеля отстоять от большевистской тирании Крым, этот последний клочок русской земли.
В это же время в Севастополе журналисты и представители крымской печати готовились к открытию своего съезда, не подозревая, что до эвакуации из столицы Крыма остались считанные дни.
«Принятыми мерами удалось рассеять начинавшуюся панику, – оптимистично оценивал сложившуюся к концу октября 1920 года П.Н. Врангель. – Тыл оставался спокойным, веря в неприступность перекопских твердынь… Жизнь текла своим чередом. Бойко торговали магазины. Театры и кинематографы были полны»[296]. Эта оценка ситуации подтверждается мнением известного юриста, журналиста ведущей крымской газеты Н.Н. Чебышевым, который писал, что «для крымской эвакуации характерно спокойствие, отсутствие признаков паники. Все были убеждены, что
Вечером 26 октября в Большом дворце, резиденции Правителя Крыма, под председательством барона Врангеля состоялось заседание Правительства Крыма. В разгар заседания вошел ординарец и вручил барону телеграмму от командующего обороной Крыма генерала А.П. Кутепова, из которой стало ясно, что «рассчитывать на дальнейшее сопротивление войск уже нельзя, что предел сопротивляемости армии уже превзойден и что никакие укрепления врага уже не остановят».
На следующий день барон Врангель на поезде выехал, на фронт, чтобы на месте ознакомиться с реальной обстановкой, сложившейся на фронте. Для награждения отличившихся в недавних боях с красными Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизий главнокомандующий вез «новенькие, еще не освященные знамена» Святителя Николая Чудотворца. Прибыв в Джанкой, Врангель принял рапорт от генерала Кутепова, доложившего о больших потерях вверенных ему войск и отходе в результате этого на укрепленные позиции по северо-западным окраинам озер Киянское – Красное – Старое – Карт-Казак. В конце доклада никогда не унывавший генерал Кутепов обреченно заявил, что «дух войск значительно подорван, лучшие старшие начальники выбыли из строя и рассчитывать на удачу теперь трудно».
Так и не вручив деморализованным дивизиям привезенных с собой наградных Николаевских знамен, главнокомандующий Русской армии вернулся в Севастополь.
Осознав всю тяжесть военно-политической обстановки, барон Врангель прежде всего озаботился обеспечением порядка и безопасности в столице Крыма Севастополе, где находились американская военная миссия во главе с контр-адмиралом Мак-Колли, представитель Франции на юге России граф де Мартель, японская миссия во главе с майором Такахасси, английская, сербская и польская военные миссии.
В девять часов утра 28 октября (10 ноября) Врангель собрал в Большом дворце совещание, на котором присутствовали председатель правительства А.В. Кривошеин, начальник штаба армии генерал-лейтенант П.Н. Шатилов, командующий Черноморским флотом вице-адмирал М.А. Кедров, командующий войсками армейского тылового района, исполняющий обязанности Таврического губернатора генерал М.Н. Скалой, митрополит Киевский Антоний и епископ Севастопольский Вениамин. «Настроение у всех подавленное, чувствуется растерянность, – отметил в своем дневнике военный журналист А.А. Валентинов из отделения связи штаба Врангеля, находившийся в это время в приемной главнокомандующего. – Никто не сомневается в полном крахе, всех интересует одно – как пройдет эвакуация. В городе чувствуется большая нервность, встречаются телеги с вещами, автомобили с больными и ранеными. Цены лихорадочно растут, фунт стерлингов дошел до 600 тысяч рублей»[298].
К этому времени стало известно, что противник прорвал Юшуньскую позицию и для красной конницы открылась дорога вглубь Крыма. Обрисовав тяжелую фронтовую обстановку, барон Врангель приказал занять войсками почту, телеграф, банки, государственные и военные учреждения, выставить караулы на пристанях и на железнодорожном вокзале, опасаясь выступления местных коммунистов-подпольщиков. Тут же были распределены суда по тоннажу для эвакуации по приморским портам: по 20 000 тонн Севастополю и Керчи, 13 000 тонн – Феодосии, 10 000 тонн – Ялте, 4000 тонн – Евпатории. Соответствующие штабы получили указания разработать порядок погрузки тыловых учреждений, раненых, больных, продовольственных запасов и наиболее ценного имущества. Ему армейскому корпусу были предоставлены крупные транспорты «Херсон» и «Саратов»; центральные военные и морские учреждения, семьи офицеров гарнизонов Севастополя и Симферополя должны были эвакуироваться на транспортах «Сиам», «Седжет», «Рион», «Кронштадт», «Якут» и «Алмаз»[299]. Согласно ранее разработанному плану корпус генерала Кутепова должен был отходить к Севастополю, регулярная конница генерала Барбовича – на Ялту, Кубанский корпус – в Феодосию, Донской корпус – в Керчь.
Для охраны Большого дворца из чинов управления генерал-квартирмейстера и дежурного генерала была сформирована и вооружена винтовками и ручными гранами отдельная команда, чтобы в случае нападения подпольщиков-коммунистов и других сторонников большевиков отстоять штаб собственными силами. В восемь часов вечера во дворец прибыл взвод офицерской роты, заняв позиции на обоих этажах дворца, где кипела суетливая жизнь и беспрерывно звонили телефоны.
В десять часов утра, закрыв заседание правительства, генерал Врангель принял в своем кабинете французского верховного комиссара на Юге России графа Дамьена де Мартеля (вместе с ним в Крым прибыл эмиссар французского правительства и разведки однорукий майор Зиновий Пешков, старший брат Я.М. Свердлова и крестник Максима Горького, что откровенно раздражало Врангеля[300]), главу американской военной миссии контр-адмирала Мак-Колли, английского представителя полковника Уолыпа, главу японской военной миссии майора Такахаси, представителя Сербии поручика Стефановича и польского военного представителя поручика Михальского. Глава Крыма «просил их снестись с представителями их правительств в Константинополе на предмет оказания возможного содействия иностранными судами на случай необходимости для нас оставить Крым»[301].
Днем в Большом дворце П.Н. Врангель принял представителей русской и иностранной прессы. В прочувствованной речи главнокомандующий сказал: «Русская армия сражается не только за честь и свободу своей родины, но и за общее дело мировой культуры и цивилизации. Армия, только что остановившая занесенную над Европой кровавую руку московских палачей, оставленная всем миром, истекла кровью. Горсть раздетых, голодных, выбившихся из сил героев, продолжает отстаивать последнюю пядь родной земли. Их силы подходят к концу, и не сегодня, завтра они могут быть сброшены в море. Они будут держаться до конца, спасая тех, кто искал защиты за их штыками. Мною приняты все меры, чтобы на случай несчастья вывезти всех, кому грозит кровавая расправа. Я в праве надеяться, что те государства, за общее дело которых сражалась моя армия, окажут гостеприимство несчастным изгнанникам»[302].
В два часа дня 29 октября (11ноября) генерал Врангель принял в Большом дворце временно командующего французской средиземноморской эскадрой контр-адмирала Карла Дюмениля, прибывшего из Константинополя на крейсере «Вальдек Роше». Правитель Крыма просил французского адмирала помочь судами в эвакуации гражданского населения, желающего избежать расправы большевиков. Взамен барон Врангель обещал передать в залог Франции боевую эскадру и коммерческий флот, находящиеся в его распоряжении.
Утром 30 октября (12 ноября) улицы Севастополя были обклеены «Приказом Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией» генерала Врангеля.
Приказ гласил: «Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда. В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.
По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.
Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.
Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны, Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.
Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть и пережить русское лихолетье. Генерал Врангель»[303].
В тот же день было выпущено и расклеено в людных местах Севастополя сообщение правительства Юга России, гласившее: «В виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, каике ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилия врага – остаться в Крыму». Приказ Врангеля и сообщение правительства были разосланы по телеграфу и опубликованы в газетах Севастополя, Ялты, Керчи, Феодосии, Евпатории и Симферополя.
Приказ барона Врангеля и сообщение правительства Юга России об эвакуации явились, как отметил в своем дневнике один из офицеров штаба врангелевской армии, «громом среди ясного неба». Несмотря на это, в первый день эвакуации особой тревоги и паники не наблюдалось. Министр труда Второго Крымского краевого правительства (1918–1919) П.С. Бобровский, проживавший в это время в Симферополе, писал: «Первое, что хочется отметить, это – отсутствие паники. Ни на вокзале в Симферополе, ни в поезде… не видел я обезумевших людей, спешки, давки. Напротив, меня скорее удивляла какая-то медлительность и относительное спокойствие. Был большой беспорядок, не чувствовалось железной руки власти. Но все же, хотя и беспорядочно, с опозданием, кто-то отдавал распоряжения, кто-то исполнял их, и дело эвакуации шло своим чередом. В лицах, в словах той огромной массы людей, которую я перевидал за этот первый день пути, я не видал особой тревоги или страха»[304].
День спустя картина изменилась. Все кинулись к штабу командующего войсками армейского тылового района генерала М.Н. Скалона, чтобы записаться на эвакуацию, получить заграничный паспорт и пропуск на посадку. Количество желающих эвакуироваться оказалось больше, чем могли взять корабли военного и коммерческого флота, приготовленные для проведения эвакуации. Одних только генералов, служащих и отставных, на эвакуацию записалось до 800 человек. Не все генералы сумели покинуть Крым… Добираясь на автомобиле к пристани, 30 октября (12 ноября) от разрыва сердца прямо на Екатерининской улице, главной улице Севастополя, умер бывший командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский, которого многие помнят по художественному фильму «Адъютант его превосходительства», где Май-Маевского великолепно сыграл великий актер Владислав Стржельчик.
Севастополь тревожно забурлил… «Город нельзя узнать, – записал с своем дневнике очевидец, офицер отделения связи штаба Русской армии А.А. Валентинов. – Главные улицы буквально запружены народом, по Нахимовскому и Екатерининской тянутся подводы, груженные скарбом, вещами, в сопровождении вооруженных военных… Все идут с озабоченными лицами, все торопятся к пристаням на погрузку… Магазины торгуют бойко, распродавая последний товар по баснословным ценам. Некоторые магазины уже закрыты. У булочных стоят громадные очереди, ожидая выпечки. Возле меняльных лавочек и банкирских контор оживленно переговаривающиеся группы «дельцов». Валюты нигде нет. За нее готовы отдать все. Правда, знаки главного командования еще принимаются, но рубль потерял всякую покупную способность. За фунт стерлингов предлагают свыше миллиона. Около пристани толпы народу, груды вещей. Грузится гражданское население, грузятся военные учреждения. Автомобили подъезжают и отъезжают, уступая место следующим. Толкотня, суета невообразимая»[305].
«Город был перегружен до последних пределов, – писал о Севастополе конца октября 1920 года известный журналист, военный корреспондент Добровольческой армии Г.Н. Раковский в своей книге «Конец белых». – Улицы переполнены фланирующей публикой. Преобладают спекулянты, аферисты и… военные, в особенности гвардейцы… На лицах – оживление. Все чего то ищут, о чем то спрашивают. С внешней стороны все, как будто, спокойны. Но, когда присмотришься к ним поближе, прислушаешься к разговорам, отдельным фразам и словам, – то сразу же обнаружишь полную неуверенность в успехе борьбы, неуверенность в завтрашнем дне. Каждый, казалось, думал, как бы поскорее удрать за границу, как бы достать заграничный паспорт, валюту. Это было лейтмотивом всех разговоров и бесед.
На улицах Севастополя можно было встретить много известных генералов, бывших вождей, героев прославленных, отмеченных. Они производили теперь впечатление самых заурядных обывателей. Как будто они и не были вождями и не вели за собой массы, народ. Теперь они точно вылиняли, превратились в средних граждан. И среди них, как и среди основной массы, все те же разговоры – о загранице, о валюте, о том, как бы заработать на том или другом выгодном деле. А между тем все это были испытанные вожди, которые водили за собой солдат и казаков, которые жертвовали собою, не щадили и в борьбе за идею своей жизни. Теперь они так же, как и рядовое офицерство, толкались по улицам, вели самые праздные, самые беспринципные с точки зрения великой идеи, – борьбы за освобождение России – разговоры»[306].
Примерно такая же картина наблюдалась в это время в Симферополе. Находившийся в этом губернском городе член 1-й Государственной Думы России, председатель земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский писал: «Поздно вечером 30 октября мне дали знать, что началась эвакуация Симферополя и что Красная армия приближается к городу… В несколько часов Симферополь преобразился: по улицам громыхали обозы. Дома, в которых жили офицеры, были освещены. Из подъездов и ворот выносили всякую кладь и грузили на подводы. В движениях и голосах военных, распоряжавшихся около подвод, чувствовалась столь заразительная в таких случаях тревога»[307].
На фронте в это время продолжался отход врангелевских войск, по заранее для каждого корпуса определенным, направлениям. Причем отход проходил без непосредственного боевого соприкосновения с красными войсками.
В это время Реввоенсовет Южного фронта направил радиограмму на имя генерала Врангеля, в которой говорилось: «Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь бесполезным пролитием новых потоков крови, предлагаю вам немедленно прекратить борьбу и положить оружие со всеми подчиненными вам войскам армии и флота. В случае принятия вами однозначного предложения РВС Южфронта на основании предоставленных ему Центральной советской властью полномочий гарантируем вам и всем кладущим оружие полное прощение по всем проступкам, связанным с гражданской борьбой. Всем, не желающим работать в Советской России, будет обеспечена возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа под честным словом от всякого участия в дальнейшей борьбе против Советской России. Командующий Южным фронтом Михаил Фрунзе, член Реввоенсовета Иван Смилга, Мирон Владимиров, Бела Кун»[308].
Одновременно Реввоенсовет Южного фронта обнародовал обращение к военнослужащим Русской армии с обещанием амнистии в случае их капитуляции. В нем говорилось: «Офицерам, солдатам, казакам и матросам армий Врангеля. Командование красным Южным фронтом сегодня послало радио Врангелю, в котором предлагает ему сдаться советским войскам в 24-часовой срок. При добросовестном исполнении этого всем бойцам Крымской армии гарантируется жизнь и желающим свободный выезд за границу. Офицеры, солдаты, казаки и матросы белой армии! Борьба на юге заканчивается полной победой советского оружия. Пали Краснов и Деникин, завтра падет Врангель. Все попытки восстановить в России капиталистический строй с помощью иностранных империалистов кончились позорно. Великая революция победила, великая страна отстояла свою целостность.
Белые офицеры, наше предложение возлагает на Вас колоссальную ответственность. Если оно будет отвергнуто, и борьба будет продолжаться, то вся вина за бессмысленно пролитую русскую кровь ляжет на Вас. Красная Армия в потоках Вашей крови утопит остатки крымской контрреволюции. Но мы не стремимся к мести. Всякому, кто положит оружие, будет дана возможность искупить вину перед народом честным трудом. Если Врангель отвергнет наше предложение, Вы обязаны положить оружие против его воли. Создавайте революционные комитеты и сдавайтесь. Не забывайте, что дело идет о жизни десятков тысяч вовлеченных Вами в борьбу против Советской России людей.
Одновременно с этим издается приказ по советским войскам о рыцарском отношении к сдающемуся противнику и о беспощадном истреблении всех тех, кто поднимает оружие против Красной Армии. Откажитесь от позорной роли лакеев иностранных империалистов. В настоящий грозный час будьте с Россией и ее народом. Реввоенсовет Южного фронта»[309].
Характерно, что большевистский лидер В.И. Ленин в принципе был не против какой-то урезанной амнистии для сдавшихся офицеров армии Врангеля. Но, узнав о предложении Реввоенсовета Южного фронта, приказал применить более жесткие условия. Он писал: «Шифром. По прямому проводу РВС Южфронта. Копия Троцкому. Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[310]. Фрунзе успокоил вождя следующей телеграммой: «Задачей войскам поставил молниеносными ударами довершить разгром и ни в коем случае не допустить его посадки на суда. Надеюсь, что в семидневный срок, считая с 13 ноября, мы будем в Севастополе. Для помехи эвакуации морем отдал приказ выйти к Севастополю нашей единственной подводной лодке».
Захватив станцию Джанкой, Фрунзе отдал дополнительный приказ начальнику воздушного флота Южного фронта «срочно образовать в районе последней передовую авиабазу, откуда организовать ежедневные налеты на порты Евпатория, Севастополь, Ялта, Феодосия и другие с задачей бомбометания, не давая противнику производить планомерную эвакуацию»[311]. Из-за военной неразберихи это не удалось…
Радиограмму Реввоенсовета Южного фронта приняла мощная радиостанция командующего флотом, и ее передал барону Врангелю начальник штаба флота капитан 1 ранга Машуков. Главнокомандующий в ответ на это предложение красных «приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами».
Главнокомандующий, находившийся в Большом дворце, продолжал почти круглосуточную работу по организации эвакуации и порядка в оставляемом Севастополе. Вечером 30 октября (12 ноября) он принял делегацию городского самоуправления Севастополя, члены которого просили барона заблаговременно принять меры по охране города, портового завода и артиллерийских складов после его ухода. Они предложили принять на себя охрану, организовав ее из остающихся в Севастополе рабочих, прося барона выдать рабочим оружие. Врангель согласился, отдав соответствующее распоряжение.
Поздно вечером 30 октября (12 ноября) во дворец прибыли граф Дамьен де Мартель и контр-адмирал Карл Дюмениль. Они сообщили, что правительство Франции берет под свое покровительство всех оставляющих Крым, а для покрытия расходов по содержанию беженцев требует в залог все корабли военного и торгового флота Крыма. Главнокомандующий согласился на эти условия… Членам своего штаба барон Врангель пояснил: «Армию, семьи и беженцев французы принимают. Чтобы показать, что мы находимся под покровительством французов, я пойду на французском миноносце. Подходя к Константинополю, миноносец поднимет мой флаг, наши суда, кроме андреевского, поднимут еще и французский»[312]. Русским офицерам, преимущественно специалистам, граф де Мартель предлагал перейти на французскую службу, для чего придется принять французское подданство. Генерал Врангель обещал подумать и дать письменный ответ.
В пять часов вечера Врангель вызвал в свой кабинет пять казаков из личного конвоя и приказал снять со стены большую картонную рельефную карту с изображением Перекопско-Сивашской укрепленной линии с надписью «Нашему вождю от защитников Крыма 1920 года». Когда казаки выполнили его приказ, барон велел разрубить и сжечь карту, добавив: «Вот, молодцы, мне когда-то подарили эту карту, взять ее с собой я не могу, и не хочу, чтобы она досталась этой сволочи»[313].
В ночь на 31 октября (13 ноября) Врангель принял решение, во избежание неприятных случайностей, переехать из Большого дворца в гостиницу «Кист» у Графской пристани (названа в честь ее первого владельца голландца Фердинанда Киста)[314], где уже находились оперативный отдел штаба Врангеля и штаб генерала Скалона, отвечающего за эвакуацию. В кабинете главкома дежурные офицеры собирали все нужные бумаги, складывали оперативную карту с помеченной линией фронта на два часа дня, когда в свой кабинет в последний раз вошел барон Врангель. «Лицо похудело, выражает невероятную усталость, – отметил потом в своем дневнике военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля. – Медленно направляется к окну и долго смотрит на огоньки судов. Через комнату пролетает его заглушенный шепот: «Ох, как тяжело». Затем также медленно идет обратно к двери и долго ходит по опустевшей зале и приемной. Как-то холодно и неуютно сделалось сразу во дворце. Тихо шелестит бумага, толстые ковры скрадывают звук шагов, Все говорят шепотом, точно вблизи покойник»[315].
Врангель собирался уже уходить, когда раздался телефонный звонок по прямому проводу. Дежурный офицер доложил, что звонят из Евпатории и просят барона. Когда Врангель взял трубку, ему доложили, что войска и все желающие эвакуироваться граждане погрузились на суда и вышли в море; в городе полное спокойствие, власть принадлежит революционному комитету, но красных в городе нет. Завершив телефонный разговор с Евпаторией, главнокомандующий покинул Большой дворец и переехал в гостиницу «Кист», удобно расположенную на Графской пристани.
Глубокой ночью Врангель был разбужен выстрелами со стороны железнодорожного вокзала, а подойдя к окну, увидел огромное зарево пожара. Оказалось, что горели огромные склады Американского Красного Креста на мельнице Радоконаки и склад интендантского имущества. Городская чернь пыталась растаскивать оставшееся добро, поэтому посланная туда полусотня конвоя главнокомандующего наводила порядок, выстрелами усмиряя толпу.
Утром в Севастополь прибыли из Симферополя юнкера Атаманского училища и расположились на площади перед гостиницей «Кист». Генерал Врангель вышел к юнкерам и в краткой речи поблагодарил их за службу, обещая продолжить борьбу на другом фронте.
Все эти дни в порту продолжалась погрузка на различные суда, которые тут же уходили в море, направляясь в сторону Константинополя. Врангель в сопровождении адъютантов и небольшой охраны прошелся по центральным улицам города. «На улицах города гораздо спокойнее, – отметил в своем дневнике сопровождавший Врангеля штабной офицер А.А. Валентинов. – Почти все учреждения уже погружены. Эвакуация протекает значительно нормальнее, чем это предполагали… Магазины все закрыты, действуют только кафе. Деньги главного командования совершенно обесценены. Фунт стерлингов котируется около двух миллионов, хлеб стоит 10–15 тысяч фунт… Все, что где-либо появляется на лотках или в киосках,) расхватывается моментально. Постепенно у всех начинает появляться уверенность, что эвакуация пройдет благополучно»[316]. Спешившие к пристани повозки и одинокие прохожие с удивлением узнавали на почти пустых улицах Севастополя главнокомандующего и, как отмечал сам Врангель в своих мемуарах, «приветливо кланялись».
Утром 31 октября (13 ноября) на суда начали грузиться прибывшие из Симферополя войска. Раненых размещали на транспорте «Ялта», специально оборудованном под госпитальное судно. Организованно завершив погрузку, суда вышли в море.
Довольно организованно шла погрузка на суда и эвакуация и в других крымских городах: Евпатории, Феодосии, Керчи. «Эвакуация армии Врангеля из Крыма, вопреки ожиданиям, прошла в более благоприятных условиях, нежели армии Деникина из Новороссийска, – писал эвакуировавшийся из Керчи председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Пароходы были заранее приготовлены, каждый корпус заранее знал место своей погрузки. Красные не нажимали»[317]. То, что «красные не нажимали» объяснялось крайней измотанностью их конных частей, кроме того, они опасались засад и ловушек, именно этим объясняя непонятную стремительность отступления белой конницы.
Из-за нехватки мест на кораблях, по причине огромного количества желающих эвакуироваться из Крыма, с собой велено было брать только ценности и самое необходимое в повседневном быту. За городом в большом количестве были брошены запряженные повозки с добром. Как говорили позже некоторые эмигранты, эвакуировавшиеся из Крыма: «С собой брали только книги и иконы». Донские казаки, уходившие в эмиграцию из Керчи, вынуждены были бросить на берегу своих друзей, «почти родственников» – боевых коней. На берегу остались и «любушки» – походные жены холостых казаков, о чем писал в своих воспоминаниях начальник штаба 3-й Донской конной дивизии полковник С.К. Бородин[318]. Он был свидетелем того, как один казачий офицер из его дивизии со слезами на глазах прощался с любимым конем, снимая с него седло и уздечку: «Эх, Васька! Вывозил ты меня из беды… а теперь оставляю тебя этой сволочи. Смотри, брат, не вози красного, сбей его с седла, как сбивал ты всякого, пока я не завладел тобой. Прощай, Васька!»[319]
Эвакуировавшийся из Керчи известный донской поэт Н.А. Келин вспоминал момент расставания с родиной: «Взглянув на тихо уходящий берег, я увидел брошенных нами коней, которые смотрели на уходящие пароходы и, подняв головы, тихонько ржали. Вон несколько из них, войдя в воду, поплыли за нами, и один казак, вероятно, узнав своего коня, судорожно схватил винтовку. Перекрестившись, он начал стрелять в него, но пули летели мимо. Казак не выдержал, махнул рукой и скрылся в трюме»[320].
Есаул Атаманского полка Донского корпуса Николай Туроверов как никто с болью душевной отразил эту трагедию в своем стихотворении:
О том, в какие тяжкие условия попали донцы на кораблях, рассказал в своих воспоминаниях офицер Гундоровского казачьего полка Н.В. Золотов, эвакуировавшийся на транспорте «Екатеринодар». «Теснота, которая оказалась на пароходе, превзошла ожидания самой пылкой фантазии. Поистине, негде было упасть яблоку. Кое-как удалось расчистить себе место, чтобы стать, и в таком положении ждать лучшего времени для подыскания более удобного уголка… Каждый сознавал, какое великое событие совершается в его жизни. Россия покинута. Оставлен родной край. Оставлены жена, мать, дети, словом, все близкое и дорогое. Оставлено на неопределенное время, может быть, для некоторых навсегда. На глазах многих сверкали слезы…»[321]
Эвакуировавшийся на транспорте «Рион» журналист, бывший начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России Г.В. Немирович-Данченко писал, вспоминая жуткую атмосферу эвакуации: «Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на теплоход был прекращен… Кто-то застрелился, оставив на берегу ребенка, кого-то вытаскивали из воды… Вся палуба – сплошной военный лагерь… Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами. То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из-за кружки кипятку или передвинутого чемодана. Ходят друг другу по ногам, обливают кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.
А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость»[322].
Жуткие сцены при посадке на пароход «Саратов» описал в своем отчете начальник эшелона этого парохода. «Чувство страха, близкое к панике, остаться на берегу, доминировало над всеми, – писал он. – И потому каждый стремился к пароходу, стараясь всеми способами забраться на него, хотя бы даже потерей скудного и легковесного багажа. Были случаи, когда члены семейств бросали своих близких и родных. В одном случае муж бросил жену, в другом мать детей, оставив их на берегу в Севастополе. Многие, даже почтенного возраста, и люди в чинах, не имея возможности попасть на пароход по трапу, взбирались по канатам, оставляя на берегу все свое имущество»[323].
Вечером 31 октября (13 ноября) начали погрузку офицеры и солдаты только что прибывшего с фронта корпуса генерала А.П. Кутепова. Их погрузку прикрывали сильные заставы, состоящие из курсантов Алексеевского, Сергиевского артиллерийского и Донского атаманского училищ. Поскольку красные особо не напирали, поэтому погрузку кутеповского корпуса благополучно удалось завершить к утру следующего дня.
В десять часов утра 1 (14) ноября генерал Врангель вместе с командующим флотом контр-адмиралом Кедровым на катере объехал все грузящиеся суда. По многочисленности и скученности людей на палубах Врангель определил, что погрузка почти закончилась. Увидев катер главнокомандующего, с кораблей женщины стали махать платками, мужчины фуражками, крича приветствия и «ура!» «Больно сжималось сердце, – вспоминал этот момент Врангель, – и горячее чувство сострадания, умиления и любви ко всем этим близким сердцу моему людям наполняли душу»[324].
Завершив погрузку и дав прощальный гудок, корабли ушли в открытое море, «на туретчину». Рейд заметно опустел. В южной бухте на якоре остался стоять крейсер «Генерал Корнилов», на котором должен был эвакуироваться со штабом главнокомандующий, и пароход «Херсонес», который должен был принять на борт последние армейские заставы. Внушительной массой на рейде вырисовывался шеститрубный крейсер «Вальдек Роше», рядом с которым на якорях стояли французские миноносцы и большие транспорты, на которых должны были эвакуироваться основные корпуса Русской армии Врангеля.
Проводив корабли, главнокомандующий вернулся в гостиницу «Кист». Здесь его уже ждали десять офицеров от десяти полков Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизий; Врангель в простой, вовсе не торжественной обстановке, вручил десять Николаевских наградных знамен, которые он не смог вручить отличившимся полкам при последней поездке на фронт. «Почти три года существовали полки – дети революции или вернее «контрреволюции», три года сражались, и сражались геройски, и какая насмешка судьбы! Получили знамена лишь в тот день, когда покидали последний клочок русской земли, прекращали борьбу, а может быть и свое существование. Впрочем, кто знает, это могло быть насмешкой и не судьбы…», – записал в своем дневнике присутствовавший при этой церемонии журналист отделения связи штаба Врангеля А.А. Валентинов[325].
К двенадцати часам дня 1 (14) ноября снялись последние заставы юнкеров и выстроились на площади перед опустевшей гостиницей «Кист». Поздоровавшись с юнкерами, Врангель сказал: «Благодарю вас за славную службу, господа юнкера! Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв, от тех, что своей свободой и самой жизнью обязан этим жертвам»[326].
Крикнув бодрое «ура!», юнкера стали грузиться на корабли, которые вскоре вышли в открытое море. С берега им махали платками, шляпами, многие плакали. Врангель еще некоторое время общался с собравшимися на берегу провожающими. Неожиданно к нему подошел невесть как оказавшийся на пристани глава американской военной миссии адмирал Мак-Колли. Пожав руку Врангелю он сказал по-английски: «Я всегда был поклонником вашего дела и более чем когда-либо являюсь таковым сегодня»[327].
В это время из опустевшего здания гостиницы «Кист» выходит небольшая группа военных: это последние телеграфисты, державшие связь с фронтом. С чувством выполненного долга они направляются к транспорту «Херсонес» и молча грузятся на него. За ними следуют ординарцы во главе с офицером в чине ротмистра: это последние чины Русской армии, которые оставались на берегу до последней минуты. На «Херсонесе» не хватает места, и в воду полетели ящики со снарядами и мешки с солью.
В половине третьего дня на Графской пристани появляется главком Русской армии генерал-лейтенант П.Н. Врангель. На нем серая офицерская шинель и фуражка Корниловского ударного полка. Его сопровождают начальник штаба армии генерал-лейтенант Шатилов, генералы Коновалов и Скалой, начальник связи, адъютант и несколько лейб-казаков[328]. Разместившись на катере, в 2 часа 40 минут Врангель со штабом покинул Севастополь. Навсегда…
Приблизившись к крейсеру «Генерал Корнилов», главкомовский катер причалил к правому борту и под звуки «Встречного марша», который играл корабельный оркестр, барон Врангель по трапу поднялся на борт крейсера. Приняв рапорт капитана, главком сказал краткую речь выстроенной у борта команде, смысл которой заключался в том, что «Русская армия принуждена оставить родную землю с надеждой продолжить борьбу в других обстоятельствах».
Присутствовавший при этом офицер штаба армии военный журналист А.А. Валентинов записал свои впечатления позже в дневнике: «Вспоминается солнечное утро 25-го марта. Первый парад в Крыму. Вспоминается другая речь, другое настроение. При взгляде на эту высокую фигуру, на осунувшееся, похудевшее лицо, в памяти воскресает вдруг образ старого железного рыцаря средневековой легенды»[329].
Завершив церемонию встречи, П.Н. Врангель приказал поднять над кораблем свой флаг и прошел в отведенное ему на корме адмиральское помещение – просторную кают-кампанию. Кроме главнокомандующего Врангеля и начальника штаба Русской армии генерала Шатилова на крейсере «Генерал Корнилов» разместились: генерал Скалой и генерал Коновалов со своими штабами, командующий флотом контр-адмирал Кедров и его начальник штаба, а также донской войсковой атаман А.П. Богаевский.
Предназначавшийся по первоначальному плану эвакуации только для главнокомандующего и высших офицеров Русской армии, крейсер «Генерал Корнилов» вскоре вынужден был принять на борт служащих центральных учреждений, семей морских офицеров и частной публики, не поместившихся на других судах. В результате, крейсер «Генерал Корнилов» оказался перегружен, как и все другие корабли. «Все палубы, трюмы, кубрики, все было переполнено беженцами, вещами, – писал находившийся на крейсере офицер из штаба Врангеля К. Тимофеевский. – Команда ютилась вперемежку с частной публикой. Около кухни в каком-то закоулке были скучены даже свиньи – собственность команды. Публика самая разнообразная. Стоят матросы и оживленно беседуют с кем-то; оказывается, происходит товарообмен, меняют на предметы питания, боясь голодовки. Вот рядом группа казаков из конвоя. Яркие красные бескозырки резко выделяются среди общего серого тона. Проходит судовой священник, какие-то офицеры, у всех озабоченный вид: как бы лучше устроиться, разместиться, но все же видна радость на всех лицах, радость избавления от опасности, может быть, от смерти»[330].
В четвертом часу на крейсере «Генерал Корнилов» поднимают якорь, и он, дымя черным густым дымом, медленно выходит из Южной бухты, и пройдя вдоль Приморского бульвара, остановился на якорь у Стрелецкой бухты. Здесь до полтретьего ночи крейсер стоял на якоре, ожидая, когда закончится погрузка последних кораблей.
Из доклада флаг-офицера командующему флотом выяснилось, что на берегу осталось около двухсот донских казаков – последние оставшиеся войска. Врангель приказал контр-адмиралу Кедрову подобрать донцов и двигаться в Ялту, чтобы проконтролировать там эвакуацию войск и населения.
В Ялту прибыли в девять часов утра 2(15) ноября. Погрузка на корабли почти закончилась; у пристани стояли пароходы «Крым» и «Русь», на которые грузились последние сотни конницы генерала И.Г. Барбовича. На крейсер «Генерал Корнилов» к барону Врангелю прибыл командир французского крейсера «Вальдек Роше» и проинформировал о ходе эвакуации из Ялты. Чтобы лично проверить ход эвакуации, Врангель на шлюпке съехал на ялтинскую набережную. «В городе было полное спокойствие, улицы почти пусты, – отметил П.Н. Врангель. – Я с начальником штаба флота капитаном 1 ранга Машуковым обошел суда, беседуя с офицерами и солдатами. Прикрывая отход пехоты, наша конница сдерживала врага, а затем, быстро оторвавшись, усиленными переходами отошла к Ялте. Красные войска значительно отстали и ожидать их прихода можно было не ранее следующего дня. Я вернулся на крейсер «Генерал Корнилов»[331].
В два часа дня 2 (15) ноября все корабли из Ялты снялись с якорей и двинулись к Феодосии, чтобы и там проследить за посадкой на корабли. За русскими кораблями двигался французский крейсер «Вальдек Роше» с контр-адмиралом Дюменилем.
На середине пути кораблям Врангеля встретился огромный транспорт «Дон», на котором эвакуировались кубанские казаки во главе с генерал-лейтенантом М.А. Фостиковым. Главнокомандующий приказал спустить шлюпку и проследовал на транспорт, чтобы у генерала Фостикова узнать, как идет эвакуация из Феодосии. Кубанец доложил, что в Феодосии погрузка прошла не совсем удачно: из-за нехватки тоннажа 1 – я Кубанская дивизия генерала Дейнеги не смогла погрузиться и пошла на Керчь в надежде сесть на корабли там.
В Феодосии на железнодорожном вокзале были оставлены раненые солдата и офицеры Виленского полка, всего около ста человек. По Международной конвенции «О законах и обычаях сухопутной войны», которую большевики обязались соблюдать, раненых не могли расстрелять. Однако как только 16 ноября красные вошли в город, они тут же начали расправляться с ранеными военнослужащими Русской армии барона Врангеля. Все они после унижений и издевательств были расстреляны здесь же на вокзале[332].
Вернувшись на крейсер «Генерал Корнилов» барон Врангель распорядился послать радиограмму генералу Ф.Ф. Абрамову в Керчь с приказом во что бы то ни стало дождаться кубанцев Дейнеги и погрузить их на корабли.
В девять часов утра 3 (16) ноября корабли П.Н. Врангеля вошли в Феодосийский залив и стали на якоря. Телеграфисты приняли телеграмму командующего Донским корпусом Ф.Ф. Абрамова, в которой сообщалось, что «кубанцы и терцы прибыли в Керчь, погрузка идет успешно, но не хватает тоннажа». Главнокомандующий послал в Керчь начальника штаба флота капитана 1 ранга Н.Н. Машукова на ледоколе «Гайдамак» и с только что прибывшем из Константинополя транспортом «Россия», чтобы подразгрузить до крайности перегруженные баржи с эвакуировавшимися кубанцами и терцами в Керчи.
Успешной погрузке способствовала и теплая солнечная погода, установившаяся в эти дни после недавних жестоких морозов. «Море, как зеркало, отражало прозрачное голубое небо, – вспоминал этот момент П.Н. Врангель, – Стаи белоснежных чаек кружились в воздухе. Розовой дымкой окутан был берег»[333].
Вскоре пришла радиограмма из Керчи от капитана I-го ранга Машукова, в которой сообщалось, что в городе «посадка закончена, войска с барж пересажены на «Россию», взяты все до последнего солдата». После получения этого сообщения французский крейсер «Вальдек Роше» (между прочим, на крейсере находился майор Зиновий Пешков, старший брат Я.М. Свердлова и крестник Максима Горького) с контр-адмиралом Дюменилем на борту, дав салют из 21 выстрела и подняв на мачте флаг главнокомандующего Русской армии, двинулся в сторону Константинополя. Крейсер «Генерал Корнилов» ответил тем же, подняв на мачте французский флаг. Вскоре на имя генерала Врангеля от контр-адмирала Дюме-ниля пришла радиограмма, в которой говорилось: «В продолжении семи месяцев офицеры и солдаты армии Юга России под Вашим командованием дали блестящий пример. Они сражались против в десять раз сильнейшего врага, стремясь освободить Россию от постыдной тирании. Борьба эта была слишком неравной и Вам пришлось покинуть Вашу родину, – я знаю, с каким горем. Но вы имеете удовлетворение в сознании образцово проведенной эвакуации, которую французский флот, Вам оказавший от всего сердца содействие, счастлив видеть столь блестяще законченной. Ваше дело не будет бесплодным: население Юга России быстро сумеет сравнить Вашу справедливую и благожелательную власть с мерзким режимом советов. Вы тем самым окажете содействие прозрению и возрождению Вашей страны. Горячо желаю, чтобы это произошло в скором времени. Адмирал, офицеры и матросы французского флота низко склоняются перед генералом Врангелем, отдавая дань его доблести»[334].
Вечером ледокол «Гайдамак» вернулся из Керчи, присоединившись к ожидавшей его на Феодосийском рейде эскадре Врангеля. Можно было подводить итоги беспримерной эвакуации. Как отметил в своих мемуарах П.Н. Врангель, «на 126 судах вывезено 145 693 человека, не считая судовых команд… Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась от горестного настоящего, неизвестного будущего. Господь помог исполнить долг. Да благословит он наш путь в неизвестность…»[335].
В половине второго ночи 4 (17) ноября крейсер «Генерал Корнилов» и другие корабли снимаются с якорей и идут вдоль берега по направлению к Севастополю, чтобы около южной его оконечности повернуть по направлению к Константинополю. Шли в кромешной тьме. «В нескольких шагах ничего не видно, – вспоминал очевидец этого перехода К. Тимофеевский. – Раздаются гудки и мерный звон колокола. Точно набат… Как тоскливо, точно похоронный звон. Какие-то мрачные мысли лезут в голову. Что впереди? Куда, зачем? Действительно чем-то погребальным веет от этого звона и непроницаемой завесы. Как-то сыро. Может быть, это действительно хоронят Россию? Может быть, никогда и не суждено нам ее увидеть снова? В далекие, неведомые чужие края, неизвестно на какие лишения…»[336].
Солнечным утром 4 (17) ноября корабли врангелевской русской эскадры достигли южной оконечности Крыма и развернулись здесь, взяв курс в открытое море, на Константинополь. «Едущие облепили борта и в последний раз смотрят на берега Крыма, наслаждаясь чудесным видом южного побережья, – отметил в дневнике офицер штаба Врангеля, находившийся в это время на крейсере «Генерал Корнилов». – …На небе ни облачка. Легкий ветерок. Слегка прохладно. Вот виднеется Ялта. Спустя некоторое время различаются вершины Ай-Петри, Байдарские ворота, далеко позади вершина Могаби. Где-то далеко виднеется смутно Балаклавская бухта. Там Севастополь еще так недавно столица Южной России, оплот армии. Как-то странно, непривычно и даже жутко подумать, что теперь там льется невинная кровь, что торжествующие победители «мстят» своим бессильным врагам. Садится солнце. Быстро темнеет. Все жаждут посмотреть на последние уже туманные очертания родной земли… Спустилась ночь… Темно… Уже ничего не видно за кормой, но все же никто не сходит вниз, все продолжают смотреть в темную даль. На душе тоскливо… Прощай, Россия…»[337]. «Месть» со стороны большевиков, о которой писал штабной офицер А.А. Валентинов, как показало ближайшее будущее, была кровавой и чудовищно-средневековой…
Генерал Врангель до последнего стоял на палубе, вглядываясь в темные очертания крымских берегов. «Спустилась ночь. В темном небе ярко блестели звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни родного берега. Вот потух последний… Прощай, Родина!», – записал он на последней странице своих «Воспоминаний»[338].
Часть офицеров Русской армии во главе с генерал-лейтенантом Я.А. Слащевым-Крымским решительно не хотела признать очевидное поражение и требовали от Врангеля продолжить борьбу, высадив десант в тылу красных, «победить или умереть». На нервную телеграмму Слащева Врангель ответил коротко: «Желающим продолжать борьбу предоставляю полную свободу. Никакие десанты сейчас, за неимением средств, невыполнимы. Единственный способ – оставаться в тылу противника, формируя партизанские отряды. Если генерал Слащев решится на это – благословляю его на дальнейшую работу»[339].
Однако Слащев, трезво оценив сложившуюся обстановку, раздумал «спасать родину или умереть» и, погрузившись на ледокол «Илья Муромец», эвакуировался 31 октября (13 ноября) в Турцию. Не ужившись в эмиграции с недавними соратниками, генерал Слащев через матроса Баткина наладил связь с чекистами, был амнистирован и вернулся в Советскую Россию 3 ноября 1921 года на катере в результате спецоперации чекистов. Его приняли на службу в РККА, и он читал лекции по тактике на стрелково-тактических курсах усовершенствования командного состава РККА «Выстрел». 11 января 1929 года Слащева застрелил на пороге собственной квартиры курсант Московской пехотной школы Л.Л. Коленберг, мстя «Слащеву-вешателю» за гибель своего брата в Крыму. В художественном фильме-эпопее «Бег» Слащева под именем генерала Хлудова прекрасно сыграл актер Владислав Дворжецкий.
Оставленный белыми Севастополь совершенно изменил свой вид. «На улицах Севастополя царила зловещая тишина, – писал об этом времени журналист Григорий Раковский в своей книге «Конец белых». – Оживление наблюдалось лишь в районе вокзала, куда вливался беженский поток. На самом вокзале – ни души. Зеркальные поезда… Около них – груды винтовок, пулеметы, брошенные второпях чемоданы… Жители попрятались… Они переживали страшные часы. Проходя по Нахимовскому проспекту, можно было видеть массу битого стекла, Разбитые окна магазинов напоминали о погроме. Из окон выглядывали испуганные лица. Иногда, торопливо втянув голову в плечи, через улицу перебегал местный абориген. На базаре – несколько раскрытых ларьков. Десяток яиц стоит 75 000 рублей… Дорога к бухте была усеяна патронами, револьверами, тачанками без хозяев»[340].
Навстречу приближающимся красным кавалеристам из Севастополя с белым флагом вышли представители городского самоуправления, надеясь договориться с красным командованием о мирной передачи власти и предотвращения бесчинств и грабежей.
К сожалению, не все желающие смогли эвакуироваться из Севастополя. Успевший разместиться с детьми на французском крейсере «Вальдек Руссо», благодаря протекции эмиссара французского правительства и разведки майора французской армии Зиновия Пешкова, член 1-й Государственной Думы России и председатель земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский вспоминал: «По бухте шныряли лодки с запоздавшими беглецами. Подъехав то к одному, то к другому отходящему пароходу, они молили взять их с собой. Но эвакуация закончилась, и пароходы равнодушно проходили мимо… Наш броненосец подобрал нескольких из этих несчастных людей, которым в Севастополь уже возврата не было»[341].
За исключением погибшего 9 (22) ноября от шторма старого эскадренного миноносца «Живой» который из-за отсутствия топлива шел на буксире с двумя сотнями чинов Донского офицерского полка, все суда с беженцами из Крыма благополучно добрались до Константинополя.
Для беженцев началась мучительно-тоскливая, полная лишений эмигрантская жизнь – «дожитье».
Оценку деятельности своих сподвижников в Крыму дал сам П.Н. Врангель: «История когда-нибудь оценит самоотречение и труды горсти русских людей в Крыму, которые в полном одиночестве на последнем клочке русской земли боролись за устои счастья человеческого, за отдаленные очаги европейской культуры. Дело русской армии в Крыму – великое освободительное движение. Это священная война за свободу и право»[342].
Глава одиннадцатая
Петр Николаевич Врангель: военачальник, политик, человек
Крымская эпопея 1920 года целиком и полностью связана с именем и деятельностью генерала барона Петра Николаевича Врангеля – Правителя Юга России и главнокомандующего Русской армии этого периода.
Каким же был на самом деле Петр Николаевич Врангель и как оцениваются его деяния крымского периода? Не тот «черный барон», которого мы знали по большевистским карикатурам, а реальный человек, военачальник, политик, Обратимся к мнению тех, кто лично знал барона, долгое время работал с ним, видел его и в официозно-парадном блеске, и в повседневной напряженной военно-бытовой и административно-общественной жизни.
Все знавшие П.Н. Врангеля подчеркивали, что уже даже физическим обликом барон выделялся среди окружающих его людей: высокого роста, худощавый, с длинной шеей, удлиненным лицом и большими, несколько навыкате, глазами. «Неприятно поражала лишь его непомерно длинная шея, без всякого утолщения переходившая в затылок и как будто кончавшаяся на затылке, – вспоминал о встрече с Врангелем председатель земского комитета Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России Владимир Оболенский. – Такие шеи с плоским затылком обычно представляются мне принадлежностью глупых людей, но умные, проницательные глаза совершенно не гармонировали с «глупой» шеей, которая придавала всему облику Врангеля лишь какой-то привкус легкомыслия»[343].
Епископ Севастопольский Вениамин (И.А. Федченков), будучи главой «Управления военного и морского духовенства» всю Крымскую эпопею 1920 года проведший рядом с Врангелем, отзывался о нем в превосходных тонах. «Кто не видел его, тот не может представить себе исключительной силы впечатления, производимой его фигурой и внутренним духом. Необычайно высокий и необыкновенно тонкий, в кубанско-казацкой черкеске, перетянутый поясом, с рукой, покоящейся на кинжале, в мягких длинных сапогах, он сразу приковывал к себе внимание. Умные глаза, спокойное открытое уверенное лицо (совсем бритое), естественность поведения дополняли доброе и сильное впечатление. Но самое главное, что особенно важно было нам потом, это его способность воодушевлять и подбадривать своих сотрудников»[344].
Врангель обладал громким и уверенным голосом, которым владел почти в совершенстве, умея с успехом выступать перед войсками и штатской публикой. «Человек с темпераментом, он говорил веско, убедительно, позволяя себе даже демагогические выпады», – отмечал слушавший Врангеля полковник И.М. Калинин. Барон с детства обладал отменным здоровьем, «хотя при сильном волнении, вследствие полученной в бою контузии, появились очень болезненные сердечные спазмы»[345].
Знавший барона Врангеля еще молодым офицером генерал-лейтенант П.Н. Шатилов, начальник штаба Русской армии в Крыму, вспоминал: «Уже в молодых годах он имел удивительную способность необычайно ярко, образно и кратко высказывать суждения по всевозможным вопросам. Это делало его чрезвычайно интересным собеседником»[346].
Рано избрав путь военного, барон Врангель был весьма популярен в войсках. «Врангель был нашим любимым вождем. В нем воплощалась наша последняя надежда на победу в этой войне. Мы верили и любили его, нашего белого рыцаря», – писал капитан артиллерии Пронин[347]. Капитан артиллерии Орехов, вспоминая свою первую встречу с Врангелем, писал: «Когда вошел Врангель, было ощущение, что, повинуясь его властному виду, двери сами открываются перед ним… В тот момент он казался нам воплощением силы и могущества. Он вселял в нас веру и вернул душевное спокойствие».
Один из значительных русских военных историков XX века, автор четырехтомной «Истории русской армии», А.А. Керсновский (1907–1944), воевавший в составе Русской армии П.Н. Врангеля, писал в своей книге «Философия войны»: «Анализируя духовный облик Врангеля – блестящего военачальника, натуры глубоко интуитивной, мы констатируем его дефект как военачальника – недостаточную подчас зрелость суждений. Обстоятельство, вполне понятное и вполне простительное офицеру, в четыре года сделавшемуся из эскадронного командира командующим армией и в полтора года из начальника дивизии, главнокомандующим. Суворов потратил на это 40 лет. Одинаково молниеносную карьеру с Врангелем имел только Бонапарт. Но кто когда сосчитал бессонные ночи, которые в продолжении ряда лет просиживал над книгами безвестный артиллерийский поручик, в отличие от Врангеля манкировавший ради этого службой. У блестящего конногвардейца не могло быть тех досугов, и Бонапарт под Тулоном более подготовлен, чем Врангель на Кубани»[348].
По отношению к военному противнику П.Н. Врангель нередко проявлял жестокость, когда был убежден в необходимости применения крайних мер. Так, осенью 1918 года в боях на Северном Кавказе он приказал расстрелять весь командный состав красных, «вплоть до отделенных командиров». А в 1919 году во время эвакуации Царицына он приказал повесить начальника станции и двух его служащих, подкупленных коммерсантами, желавшими без очереди вывезти свои товары, вместо эвакуации раненых и больных[349]. В Крыму при Врангеле, как отмечал председатель Таврической губернской земской управы, член 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский «в области репрессий по отношению к населению не все было благополучно. Хотя террор стал менее случайным, он все же оставался чрезмерным. По-прежнему производились массовые аресты не только виновных, но и невиновных, по-прежнему над виновными и невиновными совершало расправу упрощенное военное правосудие»[350].
Не останавливался Врангель перед жесткими мерами при наведении порядка и среди своих войск, и на подконтрольной ему территории. Когда в апреле 1920 года генерал Кутепов «железной рукой приводил свои войска в порядок, беспощадно предавая военно-полевому суду и подвергая смертной казни грабителей и дезертиров», на него Врангелю пожаловался городской голова Симферополя Усов, рассчитывая на его поддержку Каково же было удивление Усова, когда на аудиенции Врангель, не подав ему руки и не предложив сесть, жестко сказал: «На мне лежит ответственность перед армией и населением и я действую так, как мой ум и моя совесть мне повелевают. Вы на моем месте действовали, конечно, иначе, однако судьба во главе русского дела поставила не вас, а меня, и я поступаю так, как понимаю свой долг. Для выполнения этого долга я не остановлюсь ни перед чем и без колебания устраню всякое лицо, которое мне в выполнении этого долга будет мешать. Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы»[351].
Так же жестко ответил Врангель на протесты председателя Таврической губернской земской управы В.А. Оболенского по поводу неоправданно жестких действий начальника особого отдела штаба Русской армии генерала Климовича, засадившего в тюрьмы Крыма, не только реальных противников власти, но и случайных людей. «Конечно, у Климовича есть свои недостатки, но на таком посту должен находиться специалист своего дела», – холодно ответил Врангель Оболенскому[352].
Уверенно жестко поступил Врангель во время эвакуации из Крыма в ноябре 1920 года, когда по воспоминаниям офицера штаба Русской армии
Поделиться книгой: