Помоги проекту - поделись книгой:
Новым в традиционной деятельности церкви крымского периода было введение так называемых «дней траура и молитвенной памяти убиенных и в смуте погибших». Такими днями в 1920 году были объявлены 12, 13 и 14 сентября, когда церковь провозгласила всеобщий трехдневный пост с запрещением в эти дни всяких публичных зрелищ и увеселений. В церквях Крымского полуострова все три дня совершались богослужения с торжественным оглашением с амвона пастырского послания «Высшего церковного совета» «ко всем верным чадам святой православной церкви», составленного выдающимся философом и теологом С.Н. Булгаковым (1871–1944). В послании говорилось: «О, сколь плачевен ныне удел наш! Умален и отвержен пред миром народ русский – позорище, посмеяние и устранение перед лицом всех народов. Кровавые тучи сгустились над стонущей землей; глад, мор неистовствуют по градам и весям; черная печаль томит сердце; при жизни вкушаем мы горькую смерть. Где лава недавняя? Где былая сила? Где держава великая, православная твердыня? Растерзанная на части, она томится под игом неверных, глумящихся над миром православным… Многими тяжкими грехами осквернился народ наш в недобрые годины мятежного лихолетия и смуты… Первый великий грех русского народа в скорбные дни есть богоотступничество многих, ослабление духа ревности в вере, молитве, благочестии… Русский народ должен разрушить это царство зверя и восстановить православное царство под водительством Церкви Христовой…
Второй великий грех русского народа тот, что им овладел дух мятежного своеволия и бунта… Третий великий грех русского народа есть братоненавистничество, богопротивная и злобная партийность, дух разделения и раскола, которым обессилена и изнемогает русская земля. Давно уже силы тьмы проповедуют вражду сословий и партий как единственное начало жизни, как основу общественного строительства. Каждый ищет только своего, и забывается общая Родина, народ русский, держава его. Да будет извергнут сей яд духовный, пусть русские люди станут дружно, как один, за общую веру и за единое отечество. Четвертый великий грех русского народа есть служение мамоне, поклонение золотому тельцу. Народ обманут учением безбожным, что одним хлебом живёт человек, одной себялюбивой корыстью может направляться вся жизнь его…»[230].
Малопонятный церковный стиль послания, больше подходил для мирного времени, а тем более не для развращенных многолетней гражданской войной толп красноармейцев. Им ближе и понятней был призыв большевиков: «грабь награбленное», «весь мир насилья мы разрушим до основанья…», «бей контру белопогонную», «раздавите гадину» (т. е. церковь) и другое.
Да и в среде крымского белого воинства эти призывы не встретили должного понимания и далеко не все воины в эти лютые дни войны, озлобленные до последнего предела, готовы были соблюдать предписание церковной власти о покаянии и примирении. «Покаянные, или «постные», дни опять-таки ничего, кроме смеха, не возбудили на фронте. Мы, штабные, встретили их с озлоблением, – писал начальник военно-судной части Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – …В Евпатории врангелевский комендант ген. Ларионов игнорировал «постные» дни, разрешив устройство музыкальных вечером. На бульваре играл оркестр, в ресторанах шло шумное веселье. Каялся ли кто-нибудь здесь, и постился ли, так и осталось под знаком вопроса. Военная прокуратура пыталась даже возбудить уголовное преследование против старика-коменданта, столь непочтительно относившегося к голосу церкви»[231].
С экстравагантным предложением обратился в «Высший церковный совет» небезызвестный протоиерей-монархист Владимир Востоков. Он предлагал крымскому населению «взять Святой Крест и хоругви и дружным нравственным воинством двинуться к фронту, впитывая в свои ряды всех верующих в спасение России силою Животворящего Креста Господня. На фронте обратиться к красноармейцам с призывом влиться в ряды нашего шествия на поклонение родным, но поруганным от сатанистов святыням Киева, Москвы и других мест»[232]. Выступая на севастопольских улицах и храмах, протоиерей фанатично верил, что «увидев это священное шествие, красноармейцы, благочестивые русские крестьяне, благоговейно снимут шапки, вонзят штыки в землю и падут ниц перед святыми иконами. Не пролитием крови сокрушится богоненавистная власть, а силою Креста Господня»[233].
Бредовая и опасная затея эта, «от которой веяло затхлостью средних веков», не нашла поддержки ни у генерала Врангеля, ни у «Высшего церковного совета». «Согласиться с мыслью о. Востокова, это значит согласиться испытать Господа Бога, требовать от него чуда, – заявили через печать церковные иерархи. – Но ведь пути Господни неисповедимы. А вдруг чуда не совершится, вдруг красноармейцы перестреляют весь крестный ход? Какой тогда будет соблазн для верующих. Слов нет, отец Востоков очень достойный пастырь, но он слишком горяч, слишком экзальтированный человек и слишком далеко уходит от реальной жизни»[234].
14 сентября протоиерей Востоков, вместо дальнего и явно опасного крестного хода к красноармейцам в Северную Таврию, устроил крестный ход на Графской пристани Севастополя, зачитав в заключение пастырское послание крымских иерархов, в котором говорилось: «Почему наша Святая Русь корчится в муках голода, залита кровью, озарена пламенем пожаров и все русские люди достигли общего равенства лишь по части одной нищеты? Потому что русский народ восстал против богоустановленной, веками освященной власти, сверг и убил Помазанника Господня. В этом преступлении повинны и мы, ибо в свое время не встали грудью на защиту Божьего избранника, а теперь несем наказание. Покаемся же в этом страшном грехе и помолимся о том, чтобы Вседержитель просветлил наши мысли, чтобы соединил весь русский народ воедино и чтобы скорее снова вручил руководство русским народом помазанникам своим»[235].
Откровенно монархическое это послание, неуместное в сложившихся в то время в Крыму военно-политических условиях, произвело, как отметил начальник военно-судной части Донского корпуса полковник И.М. Калинин, «самое отвратительное впечатление как среди населения, так и среди сознательного офицерства».
Несмотря на тяжелое военное время в Крыму этого периода работала
В целом, несмотря на военное время, повсеместную нехватку средств к существованию, в 1920 году, как вспоминал историк Г.В. Вернадский (сын знаменитого академика В.И. Вернадского), «жизнь в Крыму была много легче, чем в средней России. Юг уменьшал муки голода, запас хлеба и вообще продовольствия был значителен… В Крыму был расцвет умственной и религиозной жизни»[237].
Глава восьмая
Газеты, журналы, книгоиздательства, литература Крыма при П.Н. Врангеле. 1920 год
Правитель Юга России П.Н. Врангель и его правительство во главе с А.В. Кривошеиным придавали огромное значение средствам массовой информации и пропаганды, ибо газеты и журналы являлись весьма важной частью крымской жизни.
«Вопрос с печатью продолжал стоять неудовлетворительно, – писал в своих воспоминаниях барон Врангель. – Субсидируемые правительством органы, а таких было большинство, льстили власти самым недостойным образом, но в проведении общих руководящих мыслей государственного значения помочь правительству не могли. Исключение составляла газета «Великая Россия», редактируемая B.M. Левитским… Состав цензоров по-прежнему был не удовлетворителен. Я не раз обращал внимание A.B. Кривошеина на необходимость упорядочения печатного дела. Александр Васильевич и сам это осознавал. Он придавал печати исключительное значение, намечал проведение в этой области целого ряда мер»[238].
Обвиненный газетчиками «в зажиме свободы печати», П.Н. Врангель пригласил к себе на прием редакторов главных газет Крыма. Высказав «большое удовлетворение видеть у себя представителей прессы», главнокомандующий сказал: «Мы в осажденной крепости – противник не только угрожает нам с севера, но мы вынуждены нести охрану всего побережья, где можно ожидать высадок его отрядов. При этих условиях мы не можем обойтись без цензуры. В самых либеральных государствах на театре военных действий, а тем более в осажденных врагом крепостях, самая строгая цензура неизбежна. Эта цензура не может исключительно распространяться на военные вопросы, ибо во время войны, а тем более войны гражданской, где орудием борьбы являются не только пушки и ружья, но и идеи, отделить военную цензуру от общей невозможно.
Я не сомневаюсь, господа в вашем патриотизме и очень бы хотел избавить вас от тех стеснений, которые мешают вашей работе. Вместе с тем, будучи ответственен за то дело, во главе которого стою, я вынужден принять для ограждения армии и населения, под защитой армии находящегося, от всего того, что могло бы им угрожать. Я предлагаю на ваше усмотрение два выхода: или сохранить существующий ныне порядок, и я обещаю вам принять все меры к тому, чтобы упорядочить цензуру, чтобы подобрать соответствующий состав цензоров, или, освободить печать от цензуры, возложить всю ответственность на редакторов. В этом случае последние явятся ответственными перед судебной властью. В случае появления статей или заметок, наносящих вред делу нашей борьбы, они будут отвечать по законам военного времени, как за преступления военного характера. Должен обратить ваше внимание, что по военным законам, действия, наносящие вред нам и служащие на пользу противнику, караются весьма строго, вплоть до смертной казни. Обдумайте, господа, мое предложение и дайте мне ваш ответ»[239].
Все редакторы согласились с необходимостью цензуры, и только редактор севастопольской монархической газеты «Вечернее слово» А.А. Бурнакин сказал, что «готов принять ответственность за свой орган».
Для координации деятельности крымской прессы, снабжения ее бумагой особым приказом Врангеля при Гражданском управлении Крыма был образован отдел печати, заведовать которым первоначально был назначен журналист и публицист Георгий Владимирович Немирович-Данченко (1889–1939), сын знаменитого режиссера, соратника К.С. Станиславского, Владимира Немировича-Данченко. Он считал, что «цензоры должны были не допускать на страницах газет разглашения военной тайны, проповеди кощунства, порнографии и классовой борьбы. В остальном же Крымская печать могла иметь полную свободу обмена мнениями по всем, волновавшим общество вопросам, касающимся как действий должностных лиц, так равно их выступлений по вопросам внутренней и внешней политики»[240].
Довольно независимый в своих действиях, В.Г. Немирович-Данченко вскоре вошел в конфликт с бароном Врангелем, которого упрекал в подходе к делам печати «немного слишком по-военному», и начальником Управления иностранных дел П.Б. Струве и был заменен на этой должности профессором-историком Георгием Владимировичем Вернадским[241].
Для информирования иностранных миссий и средств массовой информации о положении дел в Крыму с точки зрения правящего режима было создано Южно-Русское Телеграфное Агентство (ЮРТА), подчиненное начальнику управления иностранных дел П.Б. Струве[242]. В крупных городах Крыма были созданы представительства ЮРТА, подчиненные отделу печати.
Крымская пресса 1920 года пестрела разнообразием, здесь выходили, и имели своих читателей, газеты всех направлений: монархические, праволиберальные, религиозные, черносотенные, леволиберальные и даже социалистические. В 1920 году в Крыму выходило около 30
Главная военная газета этого периода «Военный голос» имела свою типографию и издательство и подчинялась обер-квартирмейстеру отдела генерального штаба военного управления.
В отмеченной в воспоминаниях Врангеля газете «Великая Россия», основанной еще в 1918 году в Екатеринодаре известным политиком и публицистом B. В. Шульгиным, кроме него самого, публиковались известные политические и общественные деятели дореволюционной России, публицисты, историки, юристы и экономисты П.Б. Струве, Н.Н. Чебышев, Н.Н. Львов. В крымский период газету редактировал В.М. Левитский, издателем являлся Н.Н. Львов[244]. Несмотря на то, что большинство сотрудников редакции являлись монархистами, но они не навязывали своего мнения читателям, печатая статьи аналитического характера на политические и социально-экономические темы, избегая при этом сенсаций. Большой формат газеты, спокойно-солидный тон, хорошо поставленная информация – вот те позиции, на которых держалась популярность «Великой России» среди читателей.
Газету «Юг России» в Севастополе редактировал знаменитый российский журналист, драматург и театральный критик Аркадий Тимофеевич Аверченко. Это была, по мнению военного журналиста А.А. Валентинова, служившего в отделении связи полевого штаба Врангеля, «наиболее распространенная газета в Крыму, читавшаяся также и заграницей». Не менее известный российский журналист, издатель и общественный Борис Алексеевич Суворин издавал в Феодосии газету «Вечернее время», а в Симферополе «Время»[245]. Это были довольно популярные газеты монархического направления, позицией которых было «фрондирование с определенным уклоном вправо и хлесткая критика в пределах дозволенного правительством»[246].
Большие проблемы и «головную боль» властям приносили публикации в севастопольской газете монархического направления «Русская правда», носившие откровенно антисемитский, погромный характер. П.Н. Врангель вынужден был лично заниматься разрешением этой проблемы, ибо представители США контр-адмирал Мак-Колли и Франции майор Этьеван обратились к нему с заявлением, что подобного рода статьи однозначно вызовут отрицательную реакцию в американском и французском общественном мнении. Объявив выговор цензору и закрыв «Русскую правду», правитель Юга России заявил в интервью представителю газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышеву: «В народных массах действительно замечается обострение ненависти к евреям. Чувство это все сильнее разливается в народе. В последних своих проявлениях народные противоеврейские настроения буйно разрастаются на гнойнике большевизма. Народ не разбирается, кто виноват. Он видит евреев-комиссаров, евреев-коммунистов и не останавливаются на том, что это часть еврейского населения, может быть оторвавшаяся от другой части еврейства, не разделяющего коммунистических учений и отвергающего советскую власть. Всякое погромное движение, всякую агитацию в этом направлении я считаю государственным бедствием и буду с ним бороться всеми имеющимися у меня средствами. Всякий погром разлагает армию, войска, причастные к погромам, выходят из повиновения. Утром они громят евреев, а к вечеру они начнут громить остальное мирное население»[247].
Среди других крымских газет, выходивших во врангелевское время, можно отметить «Таврический голос» (Севастополь, редакторы Н.А. Казьмин и Б.А. Ивинский), «Вечернее время» (Севастополь, редактор А.А. Бурнакин), «Крымский вестник» (редактор И.Я. Нейман), «Крестьянский путь» (Симферополь, редактор В.Я. Уланов), «Юг России» (Севастополь, редактор К.В. Егоров) «Южные ведомости» (Симферополь, редактор Н.Н. Богданов), «Курьер» (Симферополь, редактор Б. Ратимов), «Наш путь» (Ялта, редактор В.А. Руднев), «Знамя» (Симферополь), «Военный голос», «Голос фронта», «Вечернее слово», «Донской вестник» (Евпатория), «Царь-Колокол» (черносотенная газета), «Голос жизни», «Заря России» (Севастополь), «Крымская мысль», «Русская правда» (монархическая), «Русский терем», «Русское дело», «Святая Русь», «Южный курьер», «Ялтинский вечер», «Ялтинский курьер», «Таврические губернские ведомости», «Юг», «Евпаторийский курьер» и другие[248].
Некоторые крымские газеты этого периода по нескольку раз закрывались лично Врангелем, или их деятельность приостанавливалась цензорами; а уж предупреждения в антиправительственной деятельности неоднократно получали практически все крымские газеты. «Нерв общественной и политической жизни в Крыму – печать – был парализован, – категорично заявлял в своей книге «Конец белых» известный журналист Белого стана Григорий Раковский. – Система, которая практиковалась в отношении печати, развращала, деморализовала ее. Она заключалась в том, что правящие круги путем цензуры, путем всякого рода административных воздействий, репрессий, совещаний – стремились вогнать печать в такое русло, чтобы при абсолютном отсутствии элементарной свободы слова, она все же мела вид независимой печати. В официальных кругах с этой все время распространялись слухи о том, что цензура в ближайшем будущем отменяется. Одновременно с этим, путем огромного количества всяких инструкций, предписаний, распоряжений, советов и предупреждений, был установлен непреложный порядок, при котором всякая газетная строка проходила цензуру, произвол которой не знал границ.
Правящие круги входили в самую технику печатания газеты, причем представители власти брали на себя даже обязанности метранпажа, дабы читатель никоим образом не мог догадаться о тех манипуляциях, которые произведены над газетой. Органам печати запретили, например, оставлять белые места, помещать объявления там, где прошла цензура. Более или менее интересные статьи и информационные заметки, касавшиеся отдельных ведомств, отправлялись цензурой на просмотр начальникам этих ведомств… Часто не разрешалось не только критика приказов Врангеля, но и объективное разъяснение их… Честная, свободная журналистика буквально задыхалась в этой атмосфере сплошного издевательства над свободным словом. Невыносимо тягостное положение отягощалось материальной, в частности, «бумажной» зависимостью газет от правительства, к которому таким образом, как бы поступали на службу журналисты… Эта журналистика, находившаяся на откупу у правительства, играет руководящую роль. Наиболее видные ее представители являются одновременно и журналистами, и агентами-осведомителями правительственных учреждений»[249].
Кроме российских журналистов, в Севастополе работали корреспонденты ряда ведущих европейских газет и информационных агентств: Беренджер («Рейтер»), Шарль Ривэ («Тан»,
Из-за дороговизны бумаги и типографского труда стоимость крымских газет была довольно высока. «Вообще дороговизна газет была самым уязвимым местом крымской печати, – отмечал в своих воспоминаниях начальник отдела печати Гражданского управления Г.В. Немирович-Данченко. – Но она являлась лишь естественным последствием царившей в Крыму общей дороговизны и связанных с нею вздорожания типографского труда… При таких условиях нечему удивляться, что цены на номер газеты в Крыму доходили к концу лета до 500–800 рублей. Это обстоятельство, принимая во внимание, что на большевистских газетах, проникавших с фронта и из Евпатории, неизменно значилась цена в 3–5 рублей, ставилось в особую вину Отделу печати. Но ведь и цена фунта (400 граммов. –
Нельзя утверждать, что смертельно уставшие от революции и гражданской войны журналисты поголовно были сторонниками белого дела, на что рассчитывал П.Н. Врангель. Поддержка эта была в большей степени пассивной, чем активной. Доминировало же большинство, которое хотело просто отсидеться в теплом Крыму и пережить лихолетье.
В эти годы в Севастополе и ряде других крымских городов действовали
Небольшими тиражами в это перод публиковались и книги российских литераторов, нашедших убежище в Крыму. Здесь в 1920 году жили и творили писатели В.В. Вересаев, А.Т. Аверченко, С.Н. Сергеев-Ценский, С.Я. Елпатьевский, Вл. Мякотин, Е.Н. Чириков, Д.И. Стахеев, И.Г. Эренбург, И.Д. Сургучев, И.С. Шмелев, О.Э. Мандельштам, В.М. Дорошевич, И.Л. Сельвинский, К.А. Тренев, поэт и художник М.А. Волошин[254].
Наибольшее число литераторов проживало в городе Феодосии, где в 1920 году действовал «Феодосийский литературно-артистический кружок», проводивший творческие вечера и даже выпустивший один литературный сборник.
Впрочем, прокормить себя литературным трудом в ту пору было невозможно ввиду его не востребованности у населения, поэтому литераторы вынуждены были заниматься ремесленным трудом: поэтесса Поликсена Соловьева, например, вышивала тапочки, которые потом продавала на рынке Коктебеля, чем и жила. Максимилиан Волошин, чтобы прокормиться, рисовал картины, продавая их на рынке.
В будущем знаменитый писатель, обласканный большевистской властью И.Г. Эренбург, о крымском периоде своей жизни писал, что «никогда, кажется, не знал такого постоянного и неуёмного голода, как в Коктебеле». Будучи безработным и не имея средств к существованию, Илья Эренбург «питался акридами и диким медом»[255].
Отношение к врангелевской власти в Крыму у литераторов было благожелательно-нейтральное. Хотя некоторые из них были заподозрены контрразведкой в «большевистских симпатиях». Так, 22 июля 1920 года в Феодосии начальником местной контрразведки полковником Астафьевым был арестован поэт Осип Мандельштам, обвиненный какой-то женщиной в том, что он, служа у красных, пытал ее в Одессе. Освободиться из тюремного заточения поэту помогли Максимилиан Волошин, писатель В.В. Вересаев и полковник А.В. Цыгальский – поэт и почитатель творчества О.Э. Мандельштама[256].
Глава девятая
Быт и нравы Крыма врангелевского периода
В крымских городах в 1920 году интенсивно проходила относительно мирная жизнь: работали все православные и католические церкви, церковные организации, монастыри, мечети, институты, театры, общеобразовательные учебные заведения, редакции десятка газет, кинотеатры («синематограф»), цирк, банки, меняльные лавки, юридические конторы, земские учреждения, магазины колониальных товаров, парфюмерии, модной одежды и предметов роскоши, торговые конторы, рынки, кафе, рестораны, кабаре, почта, зубоврачебные кабинеты, комиссия по реализации военных трофеев, врачебная комиссия по освидетельствованию больных, лазареты, санатории, закупочные и реквизиционные комиссии, различные профессиональные союза, кооперативы, скаутские организации, суды, тюрьмы, гауптвахты, учреждения «Красного Креста», военные миссии США, Франции, Японии, Сербии и Польши (в г. Севастополе).
Повседневная бытовая жизнь Крыма в эти месяцы 1920 года пестрела разнообразием. Чего только в ней не было… И прежде всего в столице полуострова…
Севастополь в сравнении со всеми крымскими городами того периода стоял особняком, как столичный город мини-государства «Крым». «В Севастополе нагляднее всего сказывалась сущность белого стана и того социального слоя, который защищала Русская армия, – писал в своей книге «Под знаменем Врангеля» председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Даже в господствующем классе, офицерском, замечалось резкое экономическое неравенство. На фоне полуголодного существования большинства оттенялась роскошная жизнь избранных. Великое множество офицерства служило в гарнизонных частях на ролях простых солдат. Положение их было таково, что единственное удовольствие, которое они могли себе позволить, это дышать свежим воздухом, Примерно так же или чуть лучше жили те, что не занимался казнокрадством и спекуляциями, довольствуясь жалованием. Мой товарищ, военный прокурор севастопольского военно-морского суда, генерал И.С. Дамаскин, бегал по урокам, чтобы как-нибудь прокормить свою крошечную семью. И в то же время рестораны кишмя кишели «пискулянтами» в погонах, разными завхозами, командирами, которые забыли делать различие между своими и казенными деньгами»[257].
Несмотря на то что Врангель в начале своей деятельности объявил решительную борьбу многочисленным тыловым конторам, штабам, интендантствам, расформировав многие из них в интересах фронта, но решить проблему злоупотреблений тыла он так и не смог.
«Тыловые офицеры, согнанные со своих насиженных мест, ехали на фронт, но скоро по протекции снова получали тыловые назначения, – отмечал председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. – Одни тыловые учреждения расформировывались, но на их место возникали новые. Образовывалось невероятное количество разных комиссий, в которых находили приют многочисленные полковники (почему-то этот чин был наиболее распространенным в тыловых учреждениях), которые получая присвоенное им содержание легальным путем и ряд «безгрешных доходов» путями нелегальными, старались возможно дольше отсиживаться в безопасном месте.
…Эта диспропорция тыла и безнадежная его развращенность особенно бросалась в глаза в сутолоке севастопольских улиц, в шуме его ресторанов, в кричащих нарядах веселящихся дам и т. д…Причины растущего развращения нравов были многообразны. Пагубно влиял на нравы и режим произвола и насилия, присущий всякой гражданской войне, и замена лучших людей Белого движения, погибавших на фронте, худшими…
Но все эти причины покрывались одним объективным фактором – головокружительным падением бумажных денег и растущей изо дня в день дороговизной. Перегоняя дороговизну жизни, росли доходы купцов и ремесленников, повышавших цены на свои товары… Что касается жалованья офицеров, чиновников и служащих общественных учреждений, то оно из месяца в месяц все больше отставало от неимоверно возраставшей стоимости предметов первой необходимости.
Оклад, который я получал по должности председателя губернской земской управы, был одним из высших окладов в Крыму… Моей семье, жившей на мое «огромное» жалованье, приходилось отказывать себе в самых основных потребностях жизни сколько-нибудь культурных людей: занимали мы маленькую квартирку на заднем дворе, вместо чая пили настой из собранных моими детьми горных трав, сахара и коровьего масла совсем не употребляли, мясо ели не чаще раза в неделю. Словом, жили так, чтобы не голодать. Одежда и обувь изнашивались, и подновлять их не было никакой возможности, ибо стоимость пары ботинок почти равнялась месячному окладу моего содержания. Так жили люди не воровавшие, не бравшие взяток, но получавшие высокие оклады. А как же жилось тем, кто получал в два, три и четыре раза меньше меня!»[258]
«Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл, – отмечал находившийся в это время в Севастополе начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России журналист ГВ. Немирович-Данченко. – Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу»[259].
А письма жен своим мужьям-офицерам, воевавшим с красными на фронте, с каждым днем становились все трагичней… «Умираем от голода. Распродали все, что было… Единственное спасение – идти на улицу. – приводил одно из таких писем журналист Григорий Раковский в своей книге «Конец белых». – Под тяжестью этого ужаса и позора сломились стальные души героев. Во имя великой идеи, воодушевляющей нас, можно было бы и не останавливаться над приведенными трагическими эпизодами, если бы наряду с ними мы не наблюдали другого явления, несущего с собой гибельные последствия. В то время как единичные идеалисты офицеры стреляются от голода, в ресторанах круглые сутки можно видеть беззаботно жуирующих сотни офицеров и военнослужащих. Спрашивается, из каких же источников получают эти счастливцы такие средства, которые позволяют им оплачивать ресторанные счета в десятки и сотни тысяч рублей? Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть ясно, к чему приведет нас такое положение… Катастрофическое падение курса рубля ставило Крым прямо в безвыходное положение. Астрономические цифры никого уже не изумляли. Достаточно сказать, что вместо копейки в Крыму мелкой разменной монетой был денежный билет пятьсот рублевого достоинства, за который было трудно купить даже фунт хлеба»[260].
Стремясь как-то помочь семьям офицеров, находившихся на фронте, Главнокомандующий и Правитель Врангель издал 26 августа (8 сентября) приказ, в котором говорилось: «1. Начать с 1 (14) сентября ежемесячную выдачу всем нетрудоспособным членам семейств офицеров и классных чинов армии и флота установленного казенного пайка продовольствия бесплатно… 2. Выдавать членам офицерских и классных семейств, имеющих право на паек, два раза в год материал для шитья одежды, на первое время в количестве 6 аршин, а также по фунту кожи для починки обуви… 4. Установить бесплатное обучение детей офицерских и классных чинов в правительственных и субсидируемых правительством учебных заведениях… 6. Предоставить бесплатную медицинскую помощь и медикаменты в военно-лечебных заведениях семьям офицерских и классных чинов… 10. Сверх указанного выдать на заготовление заблаговременно на зиму продуктов питания, топлива и пр. всем офицерским и классным чинам единовременного пособия в размере полного получаемого ими ежемесячного содержания, включая и кормовые деньги»[261].
Этого, конечно, было недостаточно, поэтому генерал-лейтенант Слащев-Крымский направил Врангелю рапорт, согласно которому «все имущие слои населения должны были сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на финансовое и экономическое возрождение… а также юридически передать эти имущества в собственность государства». Одновременно «с обращением к честным работникам» лихой генерал предлагал «воздвигнуть виселицу для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев». Прочитав это письмо Слащева, Врангель заметил, что лечение в Ялте не пошло на пользу боевому генералу и «улучшение его здоровья оказалось лишь кажущимся. Отдых, по-видимому, не рассеял тумана в его голове»[262].
Чуть раньше, 15 июля, Врангель издал «приказ о комитете государственного призрения», одной из главных функций которого являлось «оказание помощи пострадавшим на войне воинам и их семьям»[263]. 23 августа на Приморском бульваре Севастополя по инициативе Врангеля было устроено грандиозное гуляние в пользу детей-сирот города, когда «нарядная оживленная толпа, веселые лица, музыка, все уносило в далекое прошлое»[264].
На личную бедность и государственный финансовый дефицит Крыма жаловался даже председатель Правительства Юга России А.В. Кривошеин. Так, в разговоре со знаменитым российским политиком, издателем и публицистом, депутатом Государственной Думы России второго, третьего и четвертого созывов, принявшего в начале марта 1917 года отречение императора Николая Второго, Василием Витальевичем Шульгиным (1878–1976) Кривошеин жаловался: «Ужасно трудно работать, просто нестерпимо… Ничего нет… Можете себе представить бедность материальную и духовную, в которой мы живем. Вот у меня на жилете эта пуговица приводит меня в бешенство, – я вторую неделю не могу ее пришить. Мне самому некогда, а больше некому… Это я, глава правительства, в таких условиях. Что же остальные? Вы не смотрите, что со стороны более или менее прилично, и все как по-старому. На самом деле под этим кроется нищета, и во всем так… Тришкин кафтан, никак нельзя залатать. Это одна сторона. А духовная такая же. Такая же бедность в людях!..
Но все-таки как-то мы держимся, и что-то мы делаем. Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Нормальные расходы у нас очень небольшие, жили бы. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему нам надо периодически, хотя бы набегами, вырываться»[265].
Еще в худших условиях жили и работали чиновники правительства Крыма. Побывавший в канцеляриях министра финансов Крыма Бернацкого и премьер-министра Кривошеина корреспондент парижской газеты «Тан» Шарль Ривэ поразился тесноте домиков, в которых разместились эти канцелярии. Он писал: «Тесные домики!.. Бедняжки мучаются, страдают… Рабочий стол чиновника находится рядом с походной кроватью, на которой чемодан заменяет подушку…»[266] Даже П.Н. Врангель признавал, что «бытовые условия жизни тяжелы для всех без различия, от рядового обывателя до члена правительства», «обесценение денежных знаков приняло характер народного бедствия».
В.В. Шульгин, прибывший в столицу Крыма из большевистской Одессы, где испытал не только бедность, но и постоянную угрозу своей жизни, более оптимистично, чем премьер А.В. Кривошеин, оценивал жизнь в Севастополе. «Мы вышли на какую-то улицу, – писал он в своей книге воспоминаний «Дни. 1920. Записки». – …Масса офицеров, часто нарядных, хотя и по-новому нарядных, масса дам – шикарных дам, даже иногда красивых, извозчики, автомобили, объявления концертов, лекций, собраний, меняльные лавки на каждом шагу, скульптурные груды винограда и всяких фруктов, а главное, магазины… Роскошь витрин… особенная, крымская… и все тут, что угодно… Кафе, рестораны… Свободно, нарядно, шумно, почти весело… Квартира? Совершенно невозможно достать… Единственный способ – поместиться на судне. Тут много кораблей стоит в порту. Много ваших друзей живет… Прежде всего, надо одеться… Одевают… Обувь – 90 000 рублей, рубашка – 30 000, брюки холщовые – 40 000… Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!.. Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все «миллионеры»… в этом смысле…
Отчего такая дороговизна? Территория маленькая, а печатаем денег сколько влезет. А что будет? Ну, этого никто не знает»[267].
Глубже знакомясь с жизнью в Севастополе лета 1920 года и сравнивая ее с одесской жизнью, Шульгин заметил, что «рабочие и крестьяне живут здесь неизмеримо лучше, чем в «рабоче-крестьянской республике». Объяснял он это тем, что «в Крыму цены на предметы первой необходимости, вот как на хлеб, сравнительно низкие, А вот на то, без чего можно обойтись, как, например, виноград, очень высокие». Сравнивая заработки севастопольских рабочих с одесскими, В.В. Шульгин увидел, что севастопольский рабочий зарабатывал тысяч шестьдесят-восемьдесят, в то время, как его одесский коллега всего до пятнадцати тысяч в месяц. «Следовательно, – отметил в своих «Записках» Шульгин, – если измерять заработок одесского рабочего на хлеб, то выйдет, что на свой месячный заработок он может купить два с половиной пуда хлеба, а севастопольский – пять пудов и выше». Достигнуты эти результаты в Севастополе были за счет объявления свободной торговли, с одной стороны, а с другой стороны тем, что «правительство выступает как мощный конкурент, выбрасывая ежедневно на рынок большое количество хлеба по таксе, то есть вдвое дешевле рыночного»[268].
При этом для всех желавших подработать в севастопольском порту имелась возможность. Тот же В.В. Шульгин отметил, что знал офицеров, которые в свободное службы время, «тысяч до сорока рублей выгоняют за несколько часов, то есть за ночь».
В Севастополе, который после большевистской Одессы особенно понравился В.В. Шульгину, он посвятил себя публицистике. Встретившись с П.Н. Врангелем, Шульгин отметил, что «весь смысл борьбы Врангеля в Крыму состоял именно в том, чтобы смыть позор развала, который был при А.И. Деникине, и именно в том, чтобы героический эпилог соответствовал бессмертному прологу»[269]. Политику Врангеля, Шульгин считал удачным опытом и писал, что он хотел, чтобы «вся Россия могла жить так, как жил Крым в 1920 году». С этого времени В.В. Шульгин стал безоговорочным и убежденным сторонником «опыта Врангеля», которого считал продолжателем дела П.А. Столыпина, «земельная реформа которого одна только могла спасти Россию от социализма»[270].
Сравнивая свою жизнь в Ростове, Екатеринодаре и Одессе периода 1919 года и жизнь в Севастополе в 1920-м, Шульгин приходил к выводу, что «все преимущества будут на стороне Севастополя. Жизнь… течет здесь по старорежимному руслу, ну и слава богу. Надо же, чтобы люди жили, а не мучились. Нельзя только, чтобы было безобразие, безудержное пьянство и все прочее. А этого нет. Наоборот, все очень подтянуто, так подтянуто, как давно не было»[271].
Сыновьям же В.В. Шульгина, молодым офицерам, красивый, искрящийся достатком и нарядный Севастополь, живший абсолютно мирной жизнью, не понравился. «Мои сыновья сумрачны оба. Мальчикам не нравится Севастополь… Но почему они такими недружелюбными глазами смотрят на эту несомненную красивость… Они инстинктивно чувствуют, должно быть, что пока там, за горлышком Перекопа, лежит море нищеты, этому пленительному полуострову нельзя разнеживаться. Нельзя, – рано. Рано потому, что суровые смоют изнеженных. Суровых могут остановить только те, кто, если нужно, откажутся от всего «этого»… А в этой самовлюбленной толпе чувствуется, что они не смогут отказаться… Даже перед угрозой смерти»[272].
И действительно, быстро привыкшие к комфортной мирной жизни, севастопольцы не особо стремились лишний раз интересоваться положением на фронте. «О фронте в Севастополе вспоминали редко, – писал начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник Иван Калинин. – На него смотрели как на скверного беспокойного ребенка, которого кое-как удалось сослать в деревню к дальней тетке. Никому не хотелось думать о том, что он опять вернется, будет близко. За неделю моего пребывания в Севастополе никто и не пытался расспрашивать меня о том, как живут на фронте, каково настроение крестьян, хотят ли они гражданской войны, что говорят пленные о Советской России и т. д. А я ведь вращался среди наиболее мыслящего, образованного офицерства»[273].
Вольготней всех в столице Крыма Севастополе себя чувствовали и вели союзники: англичане и французы. Хозяином в Крыму чувствовал себя прибывший из оккупированного союзниками Константинополя верховный комиссар правительства Франции на Юге России граф Дамьен де Мартель, хотя в своих официальных речах он выдавал себя за «искреннего друга русского народа». Поближе познакомившись с графом де Мартелем, П.Н. Врангель в своих воспоминаниях признавался: «Французский верховный комиссар произвел на меня и на А.В. Кривошеина довольно неблагоприятное впечатление. Весьма неблагоприятно был поражен я, увидев в числе его ближайших помощников полковника Бюкеншюца, неблаговидная роль которого в Сибири, в дни, когда граф де Мартель представлял правительство Франции при адмирале Колчаке, была мне хорошо известна. Полковник Бюкеншюц усиленно заигрывал с враждебными адмиралу Колчаку эсэровскими кругами. Неблагоприятное впечатление еще более усиливалось тем, что в составе миссии находился майор Пешков, бывший русский офицер, в Великую войну (Первую мировую войну. –
Вызывающе вели себя на улицах Севастополя французские моряки. «Я сам видел днем пьяных французских моряков, которые горланили песни на Нахимовском проспекте и задевали женщин, – вспоминал командированный в Севастополь из Евпатории по служебным делам председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Полицейские немели при виде «союзников». Русские офицеры старались не замечать развлечений этих представителей «благородной Франции»[275].
Если севастопольская полиция и кадровые офицеры Русской армии старались не ввязываться в скандалы с распоясавшимися союзниками, то местная публика не стеснялась давать отпор обнаглевшим французам и англичанам.
Военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля, записал в своем дневнике 2 августа 1920 года: «Начальник французской военной миссии обратился к главкому с письмом, где сообщает, что…его избили где-то на Северной стороне. В чем дело, пока не ясно. Какой-то уличный скандал, завершившийся рукоприкладством. Говорят, главком очень удивился письму и сказал: «Придется все-таки извиняться». Эта миссия, равно как и расследование, возложены, кажется, на Шатилова (начальника штаба Русской армии. –
Подобного же рода история произошла вчера на Нахимовском. Публика избила двух американцев, приняв их за англичан. Повод – приставание к дамам. Симпатии к союзникам видимо растут не по дням, а по часам. Несмотря на все расшаркивания и реверансы казенных газет, армия и общество отлично понимают, что дальше платонических комплиментов все эти господа не идут, и за каждый доставленный, после упрашиваний и унижений, фунт угля, поношенный френч все равно, рано или поздно, придется платить втридорога.
Бестактное поведение иностранных морских офицеров и матросов, скупающих за бесценок наши произведения искусства и драгоценности, вызывает кругом плохо скрываемое раздражение»[276].
В стремлении заработать на иностранцах владельцы комиссионных магазинов Севастополя сдирали с икон драгоценные и полудрагоценные металлы и камни, ризы, предлагая за бесценок иностранцам.
Особенно не любили в Севастополе англичан. Прежде всего за то, что их правительство «заигрывало с советской властью», тщетно пытаясь усадить за стол переговоров Врангеля и большевиков, вместо того, чтобы реально помочь Крыму в снабжении вооружением, боеприпасами, обмундированием и медикаментами. Но главное за то, что в повседневной жизни именно англичане отличались безобразным поведением.
«Наши союзники англичане, – отмечал в частном письме один из севастопольцев, – скандалят и безобразничают чуть ли не ежедневно, держат себя вызывающе и учиняют драки. Видимо заразились от большевиков, а поэтому и немудрено, что отношения к ним самые неблагожелательные»[277].
Более лояльным было отношение севастопольцев к американцам, в частности к главе их военной миссии контр-адмиралу Мак-Колли, который материально помогал «заброшенному севастопольскому приюту девочек»[278].
Французские и английские солдаты матросы были частыми гостями публичных домов Севастополя и других крымских городов. В этих заведениях, как отмечал полковник И.М. Калинин, «самых дорогих и изящно одетых женщин именовали «фунтоловками», потому что они оценивали свой поцелуй в фунт стерлингов. Более доступные носили прозвище «лирических», или ш-ше Лирских, ибо работали за турецкие лиры[279], а самую уличную шантрапу титуловали «принцессами долларов»[280].
Вообще, как писал тот же И.М. Калинин, крымские города этого периода «наводнили громадные полчища женщин – жены, сестры и матери военнослужащих и чиновников, сожительницы, которых звали походными женами… С ними не было никакого сладу».
Несколько по-иному посмотрел на эту сторону севастопольской жизни прибывший из Одессы упоминавшийся нами В.В. Шульгин. «Что поразило многих в Севастополе – это здоровье, переходящее в красоту, женщин… Но откуда здоровье после всех этих ужасов… После бесконечных эвакуаций – всех этих нечеловеческих лишений… Откуда?.. Очень просто. Все слабое вымерло в ужасах гражданской войны. Остались самые выносливые экземпляры, которые расцвели здесь «под дыханием солнца и моря»[281].
Но, несмотря на веселье и оптимизм, царившие среди состоятельного населения Севастополя, практически все ощущали тревогу и непрочность своего положения и надвигающую с севера, где шли неравные бои, беду.
Были среди крымских городов врангелевского периода и такие, в которых ни революция, ни гражданская война практически не изменили прежнего, дореволюционного, течения жизни. Таким был легендарный город Бахчисарай.
Побывавший в нем летом 1920 года председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной думы России В.А. Оболенский писал: «Странное и какое-то волшебное впечатление производил на меня этот удивительный город. Благодаря тому, что он расположен не на самом шоссе, а верстах в полутора, в расщелине скал, совершенно его закрывавших, он не подвергся разгрому и разрушению во время революции и гражданской войны.
По выбитому, грязному шоссе между Симферополем и Севастополем много раз проходили красные и белые войска, но, мало знакомые с местностью, они как-то всегда миновали спрятавшийся в скалах Бахчисарай. И он сохранился такой же тихий и мирный, как был до революции. И жизнь в нем текла так же, как десять, пятнадцать и сто лет тому назад. Те же ремесленники, работающие в открытых лавках на глазах прохожих, мясники, режущие баранов, булочники, катающие тесто для бубликов…
И самый дворец, в котором мы ночевали, в полном порядке. Так же журчит фонтан под сенью пирамидальных тополей, тот же старый смотритель, который много лет подряд показывал туристам дворец бывших крымских ханов… А утром, на заре, я просыпался от заунывного крика муэдзина, призывавшего правоверных к молитве с высоты соседнего минарета. И тихо, задумчиво шли мимо моего окна в мечеть солидные татары в белых и зеленых чалмах и в барашковых шапках.
Каждый раз я очаровывался этой сказкой наяву, сказкой, которую, может быть, на всем протяжении огромной России мог рассказать один только маленький Бахчисарай. И так хотелось продлить эту сказку, оторвавшись от страшной были нашего существования…»[282]
Отступавший осенью 1920 года через Бахчисарай есаул Атаманского полка Донского казачьего корпуса Николай Туроверов писал:
Глава десятая
Исход… (Двадцатый год – прощай, Россия). Октябрь-ноябрь 1920 г
К началу октября 1920 года события на фронте приближались к трагической развязке. После заключения в конце сентября перемирия с поляками на 21 день большевики под лозунгом «Все – на Врангеля!» бросили массу освободившихся сил на разгром Русской армии в Крыму. 21 сентября Крымский участок Юго-Западного фронта красных был выделен в самостоятельный Южный фронт под командованием М.В. Фрунзе[284], от которого большевистское руководство в Москве потребовало «не допустить новой зимней кампании» и захватить Крым «открытой силой, не останавливаясь перед жертвами», к годовщине Октябрьской революции.
На плацдармах в районе Каховки, Никополя и Пологи, к 12 октября были развернуты 4-я, 6-я и 13-я пехотные армии, 1-я Конная армия С.М. Буденного и 2-я Конная армия Ф.К. Миронова – всего не менее 14 пехотных и 12 кавалерийских дивизий. Большевиков поддержал со своей Повстанческой армией и Нестор Махно – недавний, и весьма ненадежый, союзник барона Врангеля[285]. Силы красных, готовые к выступлению против армии барона Врангеля насчитывали около 100 тысяч пехоты и почти 34 тысячи конников. Истощенные дивизии Русской армии Врангеля насчитывали 23 тысячи пехотинцев и около 12 тысяч кавалеристов[286]. «Последние наши пополнения около десяти тысяч бредовцев (бойцы генерала Бредова, пробравшиеся в Крым из Польши. –
15 октября красные армии по всему фронту перешли в наступление. Главный удар с Каховского плацдарма должна была наносить 1-я Конная армия С.М. Буденного, имея целью прорваться к Санькову и Геническу. 2-я Конная армия Ф.К. Миронова должна была ударить на юг в направлении станции Сальково; 6-я армии должна была наступать на юг в общем направлении на Перекоп.
Разгорелись невиданные по ожесточенности пятидневные кавалерийские и пехотные бои, в которых со стороны белых сражались корпуса под командованием генералов А.П. Кутепова и Ф.Ф. Абрамова (1-я армия). В ночь на 21 октября плотные кавалерийские массы красных прорвали позиции белых в районе станции Сальково и ворвались на Чонгарский полуостров. «Решительная битва в Северной Таврии закончилась, – вынужден был признать П.Н. Врангель. – Противник овладел всей территорией, захваченной у него в течение лета. В его руки досталась большая военная добыча: 5 бронепоездов, 18 орудий, около 100 вагонов, составы с продовольствием и интендантским имуществом и около 2 миллионов пудов хлеба в Мелитополе и Геническе. Наши части понесли жестокие потери убитыми, ранеными и обмороженными. Значительное число было оставлено пленными и отставшими, главным образом из числа бывших красноармейцев, поставленных разновременно в строй. Так сдался целиком один из батальонов Дроздовской дивизии. Однако армия осталась цела и наши части в свою очередь захватили 15 орудий, около 2000 пленных, много оружия и пулеметов. Армия осталась цела, однако боеспособность ее не была уже прежней»[288]. Русская армия отошла на заранее подготовленные Сиваш-Перекопские позиции, которые крымская пресса характеризовала, как абсолютно неприступные.
Население Крыма, читая правительственные газеты, и не подозревало о разгроме своей армии в Северной Таврии и было вполне уверено в том, что Русская армия барона Врангеля громит красных, что большевики не посмеют штурмовать Перекопско-Сивашские позиции, а если нападут, то будут разбиты. Практически все севастопольские газеты печатали победоносные бравурные материалы и интервью с генералами и политиками, вводя в опасное заблуждение своих читателей и все население города.
Например, севастопольская газета «Время» в номере от 24 октября напечатала интервью со знаменитым генералом Я.А. Слащёвым-Крымским, в котором тот уверенно заявил: «Население полуострова может быть вполне спокойно. Армия наша настолько велика, что одной пятой ее состава хватило бы на защиту Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств преодоления не хватит… Войска всей красной Совдепии не страшны Крыму. Замерзание Сиваша, которого, как я слышал, боится население, ни с какой стороны не может вредить обороне Крыма и лишь в крайнем случае вызовет увеличение численности войск на позициях за счет резервов. Но последние столь велики у нас, что армия вполне спокойно может отдохнуть за зиму и набраться новых сил»[289].
Газета «Таврический голос» в номере от 21 октября успокаивала своих читателей: «Мы, во всяком случае, спокойно можем смотреть на свое будущее. Испытанная, закаленная в боях армия генерала Врангеля не знает поражения. Стратегические таланты её вождей вызывают изумление всей Европы… Россия будет жить. А Крым – Арарат ее стоит твердо и непоколебимо»[290].
От своих коллег не отставали и журналисты газеты «Вечернее слово», которые в номере от 22 октября убаюкивали севастопольцев: «Красные в ближайшие дни попытаются штурмовать Перекопские позиции, чтобы поскорее добиться своей конечной цели. Со своей стороны, мы могли бы только порадоваться подобным попыткам красных. Пусть себе лезут и разбивают головы о Перекопские твердыни. Перекопа им не видать, но чем больше при этом погибнет лучших красноармейских полков, тем скорее деморализация охватить остальную часть красной армии. Для защиты перекопских позиций наша армия даже слишком велика. Поэтому Армия наша получит возможность) отдохнуть после непрерывных тяжелых осенних боев, а также выполнить попутно некоторые другие важные задачи по упорядочению тыла (ликвидация зеленых и т. д.) Нет, большевизм падет, и ждать этого счастливого дня долго не придется»[291].
На следующий день эта же газета опубликовала еще одну бравурную статью: «После заявления генерала Врангеля всякий червяк сомнения, у кого он был, должен окончательно разсеяться. Да, это верно, мы отошли к Перекопу Но отошли в полном порядке, не оставив никаких трофеев неприятелю… Прочтите все вчерашние передовицы моих коллег в других севастопольских газетах, безотносительно их направления, и вы увидите полное тождество не только в конечных выводах, но и в самом логическом подходе к этим выводам… Не даром большевики так отчаянно и врут и ругаются в своих последних радио. Что ж, пусть себе утешаются на ругани. Эта извозчичья брань вышедших из себя от злобы шпионов, чувствующих, что их карта бита, производит прямо забавное впечатление»[292].
Корреспондент самой авторитетной врангелевской газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев за четыре дня до объявления эвакуации бодрячески писал: «Не впадая в оптимизм, взвешивая совершенно спокойно создавшееся положение, мы легко можем представить, какую мощь сопротивления разовьет армия, тесно связанная в своих частях и прочно опирающаяся на укрепленные позиции. Можно быть уверенным, что мы не только отсидимся, но и создадим противнику достаточно беспокойное существование».
Возмущенный этой и другими казенно-оптимистическими статьями, опубликованными в «Великой России» военный журналист из отделения связи штаба Врангеля А.А. Валентинов писал: «Великая Россия», пользующаяся таким авторитетом во дворце, оказала бы большую услугу армии, генералу Врангелю и всему делу, если бы… писала правду о нуждах фронта и о тех дефектах, которые рано или поздно приведут нас к гибели… Политика казенного оптимизма, самообмана и самооколпачивания, проводимая с такой последовательностью Вел. Россией, – самое страшное преступление против родины и, что своей страусовой премудростью эта политика влечет ко дну и генерала Врангеля, и армию, и все дело… Катастрофа представляется мне неизбежной, если самообман будет продолжаться»[293].
Излишне оптимистическое интервью вечером 22 октября дал журналистам крымских газет и Правитель, и Главнокомандующий Юга России П.Н. Врангель. Игнорируя факты о тяжелом поражении своей армии, барон заявил: «Все попытки противника сбросить нас успехом не увенчались… стратегический план красных, рассчитанный на овладение с налета укрепленной Крымской позицией, окружение и уничтожение наших армий потерпел полную неудачу. Нанося врагу ряд тактических поражений, наша армия, сохранив свою живую силу и моральный дух, отошла на укрепленные позиции. Здесь одевшись и поставив в свои ряды пополнение из запасных частей, приведя в порядок материальную часть и отдохнувши после беспрерывных пятимесячных боев, мы будем ждать желанного часа, чтобы нанести врагу последний удар.
По единогласному свидетельству всех участников последних боев, начиная со старших начальников и до рядовых бойцов, красные части дерутся плохо за исключением некоторых отборных частей, так например инструкторских школ. Все пленные единогласно показывают, что внутреннее положение Совдепии отчаянное, всюду беспрерывно вспыхивают восстания, экономическое положение ужасно.
Противник несомненно в ближайшие дни попытается атаковать наши позиции; он встретит должный отпор… Однако иллюзий себе делать нельзя. Нам временно предстоят тяжкие лишения»[294].
Но это интервью предназначалось исключительно для успокоения населения Крыма, сам же Врангель прекрасно осознавал тяжесть своего положения и неутешительные перспективы для армии и населения. Еще недавно он в своих интервью крымским газетам и в беседах с В.В. Шульгиным твердо говорил, что «зимовать будем в Крыму, только надо обеспечиться хлебом». Но к 22 октября он осознал неизбежность отхода армии вглубь Крымского полуострова и необходимость подготовки к эвакуации армии и населения. Врангель вызвал к себе начальника своего штаба генерал-лейтенанта П.Н. Шатилова и велел «проверить составленный штабом, совместно с командующим флотом, план эвакуации» из Крыма. Генерал Шатилов доложил, что план составлен на эвакуацию 75 тысяч человек. Барон Врангель велел подготовить суда и план эвакуации на 130 тысяч человек и 4 тысячи лошадей[295]. По его приказу из Константинополя было вытребовано «такое количество судов, какое только представиться возможным» и приказал использовать все суда, которые могут держаться на воде. Рискуя нарваться на дипломатический скандал, он велел задержать в портах Крыма все коммерческие суда, в том числе и иностранные, для использования их тоннажа.
Чтобы не создавать панического настроения среди населения барон Врангель велел распустить слухи, что суда готовятся не для эвакуации из Крыма, а для десантных операций в районе Одессы и на Кубань. На корабли стали загружать уголь и продовольствие. В это время красные армии, перейдя вброд Сиваш, развивали наступление на Армянск, т. е. в глубокий тыл врангелевских войск, и во фланг и тыл Дроздовской дивизии, защищавшей Сивашко-Перековские оборонительные позиции.
На заседании правительства Юга России под председательством генерала П.Н. Врангеля было принято решение, ввиду создавшегося тяжелого положения на фронте, объявить Крым на военном положении. 25 октября барон Врангель подписал соответствующий приказ, одновременно нелогично объявив населению, что ситуация находится под его контролем и опасаться ее ухудшения не стоит.
Поделиться книгой: