Помоги проекту - поделись книгой:
Деятельность военно-судных комиссий подытожил сам П.Н. Врангель 14 сентября 1920 года (в приказе № 3631), отмечая, в частности, следующее: «Пять месяцев существования комиссий дают основание сейчас судить о результатах их деятельности. Во многих случаях, даже перегружены делами, комиссии рассмотрели значительное количество дел и защитили нарушенные права частных лиц, наказали виновных. Все население территорий, занятых Российской армией, с похвалой и доверием относится к деятельности комиссий, а жители прифронтовой зоны, где еще не налажен аппарат гражданской власти, видят в комиссиях единственную защиту и обращаются к ним со всеми своими жалобами и претензиями»[97].
Военно-судные комиссии вошли в систему судов военной юстиции, которая в целом повторяла систему, существовавшую до 1917 года. Возглавлял систему военных судов начальник военного и морского судного отдела Военного управления, он же генерал-прокурор. Эта должность соответствовала должности генерал-прокурора Правительствующего сената и начальника Управления юстиции в «гражданской юстиции». Генерал-прокурором (начальникам военного и морского судного отдела) был назначен генерал-лейтенант Иван Александрович Ронжин (1867–1927). Окончив Военно-юридическую академию, он к революционному 1917 году являлся членом Главного военно-морского суда. Во время Гражданской войны служил в Вооруженных Силах Юга России под начальством А.И. Деникина, являясь начальником судного отделения общей части Военного и Морского отдела.
Роль «военного сената» выполнял Главный военный и военно-морской суд. На должность председателя этого суда П. Врангель назначил генерала-лейтенанта Александра Федоровича Селецкого (1856–1931). Прежнего председателя, Н.Ф. Дорошевского, новый правитель Крыма уволил «за целый ряд непозволительных художеств». А.Ф. Селецкий окончил Николаевскую академию Генерального штаба и Военно-юридическую академию. В дореволюционный период служил военным следователем и военным судьей Варшавского военно-окружного суда. После Октябрьского переворота служил в Донской армии прокурором (1918 – нач. 1919), затем председателем Донского военного суда. С апреля 1919 года являлся военным судьей Северо-Кавказского военно-окружного суда. А.Ф. Селецкий являлся старым товарищем Главного военного прокурора врангелевской армии генерала И.А. Ронжина.
31 мая 1920 года (приказом № 3268) Врангель при управлении каждого армейского корпуса создал должности «начальников военно-судной части». Им поручался надзор за деятельностью военных судов и непосредственное производство расследований по распоряжению командира корпуса и Главного военного прокурора[98].
Создание должностей начальников военно-судной части обуславливалось также необходимостью оказания поддержки военно-судным комиссиям[99]. В вопросах юридического характера начальники военно-судной части подчинялись только главному военному прокурору (начальнику военного и морского судного отдела). У каждого начальника военно-судной части имелся помощник, назначаемый непосредственно главным военным прокурором.
В русской армии продолжали действовать и полковые суды, созданные еще в августе 1918 года А.И. Деникиным в Добровольческой армии, входившие в систему военных судов России с 1716 года. В своей деятельности полковые суды руководствовались правилами, изложенными в статьях 8—23, 233–259, 280–311 и 572–711 Военно-судебного Устава. 31 марта 1920 года в частях Русской армии приказом главнокомандующего были введены «суды чести для офицеров, коим предоставлены широкие права до разжалования штаб-офицеров включительно»[100]. Как уже отмечалось, при Врангеле обязательным условием производства по уголовным делам, подсудным военным судам, стало предварительное расследование (в форме следствия или дознания).
Одним из первых своих приказов новый правитель Крыма образовал следственный комитет по особо важным делам. Он занимался делами высших командиров армии и подчинялся непосредственно генералу Врангелю.
Еще один шаг в совершенствовании организации деятельности органов предварительного расследования состоял в отделении уголовного розыска от политического, что дало возможность первому заняться своим прямым делом – борьбой с общественной преступностью.
8 июля 1920 года Врангелем был усилен контроль за производством дознания по делам о государственных преступлениях. «За все время трехлетней Гражданской войны, – писал прокурор Донского корпуса генерал А.В. Попов, – это было впервые, когда дело политического розыска ставилось под контроль чинов прокуратуры»[101]. Этот контроль был возложен на лиц прокурорского надзора военного ведомства – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства – в тыловом районе. Представители прокурорского надзора должны были присутствовать при всех важнейших следственных действиях и следить за законностью арестов и правильностью содержания арестованных. В случае отсутствия «признаков какого-либо наказуемого деяния» или безрезультатного «окончания дознания» чины прокурорского надзора должны были незамедлительно освобождать подозреваемых. Все меры ограничения свободы, так же как и само предварительное расследование, производились только с санкции прокуратуры.
Как вспоминал Челищев следователи в условиях Гражданской войны и обусловленной ею тыловой разрухой «обрекали себя на мученичество». «Преступлений была масса, сведения о них поступали с опозданием, а найти преступника было почти невозможно, ибо свидетели боялись говорить правду, не уверенные в том, что власть, как в нормальное время, защитит их от тех, против кого оставят показания. К этой неуверенности в потенциях власти существующей присоединялся еще страх перед возможностью возвращения большевиков, а следовательно, уже перед бесспорной опасностью мести со стороны преступников и их близких. И надо сказать, что судебные следователи фактически могли работать по преступлениям, совершаемым в городах, где были их камеры, и в местах, лежащих на линии железных дорог, ибо проникать вглубь участков и в местности более отдаленные не было физической возможности»[102].
Важную роль в системе правоохранительных органов при А.И. Деникине, а затем и при П.Н. Врангеле играли органы контрразведки. Став во главе Вооруженных сил на юге России, Врангель провел реорганизацию и контрразведывательных органов.
Государственно-политическими преступлениями в тылу и в прифронтовой полосе, прежде всего борьбой с коммунистическими организациями и большевистскими агентами, должны были заниматься наблюдательные пункты («контрразведочные органы» по выражению Врангеля) при штабах корпусов, дивизий и полков. Все они подчинялись Особому отделу (контрразведке) штаба Главнокомандующего Русской армии. Приказом Врангеля начальником этого отдела и одновременно помощником начальника Гражданского управления в конце мая был назначен бывший директор Департамента полиции министерства внутренних дел России, сенатор и генерал-майор Евгений Константинович Климович (1871–1930)[103]. Его заместителем стал видный российский криминалист, бывший начальник Московской сыскной полиции, позднее руководивший всем уголовным сыском Российской империи, «гений русского сыска» Аркадий Францевич Кошко (1867–1928).
Поскольку органы контрразведки при генерале Деникине прославились жестокостью и нарушениями элементарных основ законодательства, чем вызвали ненависть населения, Врангель решил поставить деятельность контрразведки под контроль прокуратуры. «Решено было, – писал он в своих воспоминаниях, – возвратиться к существовавшему еще до мартовского переворота (до отречения Николая II от престола 2 марта 1917 года. –
По согласованию с Главным военным прокурором и начальником Управления юстиции П.Н. Врангель 8 июля 1920 года издал приказ за № 91, согласно которому «наблюдение за производством дознаний по делам о государственных преступлениях было возложено на чинов прокурорского надзора военного и военно-морского ведомств – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства в тыловом районе»[105]. Представители прокуратуры обязаны были «иметь тщательное наблюдение за производством дознаний по государственным преступлениям, для чего они должны были присутствовать, по возможности, при всех важнейших следственных действиях и следить за законностью арестов и правильностью содержания арестованных»[106].
Контрразведчики из наблюдательных пунктов корпусов и дивизий обязаны были: «1. Сообщать без промедления прокурорскому надзору военного или военно-морского ведомств – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства в тыловом районе – о приступе к дознанию и о всяком заключении под стражу и об освобождении из-под таковой. 2. Входить в соглашение с наблюдающим за дознанием лицом прокурорского надзора в случае необходимости осмотра или выемки почтовой или телеграфной корреспонденции. 3. Исполнять все законные требования прокурорского надзора, как о приступе к дознанию, так и по всем предметам последнего»[107]. Все спорные вопросы должны были разрешаться или главным военным прокурором, или прокурором судебной палаты. Таким образом, можно согласиться с утверждением П.Н. Врангеля, что «за все время гражданской войны это был первый случай, когда дело политического сыска ставилось под контроль… прокуратуры»[108].
Начальник Особого отдела штаба Главнокомандующего генерал-майор Е.К. Климович, получив в августе 1920 года под свое командование и Государственную стражу – специальные части для борьбы с политическими противниками – навел относительный порядок. Даже негативно относившийся к генералу Климовичу председатель Таврической губернской земской управы В.А. Оболенский вынужден был признать, что в этот период «разбои и насилия контрразведки почти прекратились, а уличенные в злоупотреблениях ее чины – наказывались»[109].
Высшим органом, «выполнявшим государственные задачи по соблюдению законности и правопорядка», в системе врангелевской власти в Крыму в 1920 году являлся Правительствующий сенат, размещавшийся в Ялте. Именно Правительствующий сенат сосредоточил в себе высшие кассационные и санкционирующие функции. Сенат узаконил вступление в должность Правителя и Главнокомандующего Крыма барона П.Н. Врангеля и определили законные пределы его полномочий. Сенат занимался проведением жизнь важнейшей земельной реформы, на основе которой, как считал Сенат, «будет строиться мощь России».
Правоприменительная практика в Крыму и Северной Таврии в 1920 году основывалась на восстанавливаемом законодательстве дореволюционной России – на Судебных Уставах 1864 года; Уставах уголовного и гражданского судопроизводства, Уголовного уложения, Военно-судебного устава (с изменениями и дополнениями, внесенными в них вплоть до 1917 года). Еще А.И. Деникин (в июле 1918 г.) указывал, что «действующими признаются все законы, изданные до 25 октября 1917 г., доколе таковые не будут отменены или изменены». Следовало только отменить то, что принесла с собой «большевистская контрреволюция»[110].
Интересно в этой связи замечание председателя Московской судебной палаты и совета Всероссийского союза юристов В.Н. Челищева относительно советских судов и ревтрибуналов, в основу характеристики которых, по его мнению, были положены два критерия: «1) советская власть есть порождение бунта, прервавшего закономерное развитие событий, освященных народной волей, почему весь созданный ею порядок во всех отраслях государственной машины не имеет юридического характера, а есть фактическое состояние, аннулированное де-факто падением большевистской власти; 2) по существу своему органы советского правосудия и по устройству своему (часть судостроительная), и по отсутствию норм для функционирования (судопроизводственная часть) представляются глумлением над всем тем, что признается незыблемой истиной в сфере осуществления правосудия у всех цивилизованных народов, почему все действия этих учреждений не могут и не должны иметь силы судебных действий и подлежат аннулированию»[111].
С помощью реорганизованных следственных и судебных органов правитель Крыма П.Н. Врангель намеревался твердой рукой навести в Крыму правовой порядок, а также подавить сложившуюся к концу апреля оппозицию среди высшего руководства корпусов и дивизий, требуя безусловного подчинения себе и неукоснительного выполнения своих приказов.
Самым громким процессом в Крыму в 1920 году, и «единственном за всю Гражданскую войну», как не совсем объективно считал полковник И.М. Калинин, являлся суд над фрондирующим командованием Донского казачьего корпуса генералами Владимиром Ильичем Сидориным[112] и Анатолием Киприановичем Кельчевским[113]. По мнению П.Н. Врангеля, эти генералы, игнорируя главнокомандующего, «вели свою самостоятельную казачью политику, ища поддержки у «демократического» казачества», печатая критические статьи в газете «Донской вестник», которую редактировал начальник политического отдела сотник Александр Максимович Дю-Шайла[114]. Сам генерал Сидорин враждебное отношение к нему со стороны П.Н. Врангеля объяснял нежеланием последнего дать ему «права командира отдельного корпуса, так как тогда, согласно «Положению о полевом управлении войск», я могу своей властью производить реквизиции у населения. А они хотят поставить донцов в полную зависимость от себя, чтобы мы не смели без них ни вздохнуть, ни охнуть»[115].
Решив подавить казачью оппозицию, барон Врангель издал 5 апреля суровый приказ, в котором говорилось: «По соглашению с Донским атаманом приказываю генерал-лейтенанту Сидорину сдать должность генерал-лейтенанту Абрамову. Отрешаю от должности начальника штаба корпуса генерал-лейтенанта Кельчевского и генерал-квартирмейстера генерал-майора Кислова. Начальника политического отдела и редактора газеты сотника графа Дю-Шайла предаю военно-полевому суду при коменданте главной квартиры. Следователю по особо важным делам немедленно на месте произвести следствие для обнаружения прочих виновных и предания их суду. Газету закрыть»[116].
Вскоре генералы Сидорин и Кельчевский были посажены под домашний арест, но позже освобождены под поручительство донского атамана А.П. Богаевского. Редактор газеты «Донской вестник» сотник граф Дю-Шайла при аресте пытался покончить жизнь самоубийством, тяжело ранив себя. Проведенное следствие «обнаружило полную виновность генералов Сидорина и Кельчевского», а редактор газеты «Донской вестник» Дю-Шайла «являлся второстепенным исполнителем».
Следствие было проведено быстрыми темпами и, ознакомившись с его результатами, П.Н. Врангель распорядился предать генералов В.И. Сидорина и А.К. Кельчевского военно-полевому суду.
Заседания суда проходили в Севастопольском военно-морском суде под председательством генерал-лейтенанта А.Ф. Селецкого, назначенного председателем «особого присутствия суда». Двумя другими членами этого суда были назначены бывший председатель правительства при А.И. Деникине генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров (1868–1955) и генерал от инфантерии председатель высшей комиссии правительственного надзора Крыма Эдуард Владимирович Экк (1851–1937)[117].
Главным обвинителем выступал генерал-майор И.С. Дамаскин, которого курировал главный военный прокурор генерал-лейтенант С.А. Ронжин.
Опальных генералов по их просьбе защищал председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин.
Бегло ознакомившись с делом, адвокат генералов выяснил, что поводом к расследованию и суду над донскими генералами послужил донос Врангелю со стороны журналиста Бориса Ратимова, редактора газеты «Евпаторийский вестник», конкурировавшего с «Донским вестником», издаваемом штабом Донского корпуса, командиром которого являлся генерал В.И. Сидорин. «Журналист Б. Ратимов, оскорбленный отношением к нему донских властей и озабоченный падением тиража своей газеты, отправился искать по Крыму управы на донских самостийников и «изменников», – вспоминал полковник И.М. Калинин. – В Симферополе он побывал у ген. Кутепова. Представив ему первые номера «Донского вестника», передал ему свою беседу с донскими генералами… – Там ругают на чем свет ген. Деникина… Вас называют главой преторьянского корпуса… Хотят мириться с большевиками… Главарями измены… называют группу в 12 человек во главе с Сидориным»[118].
Знакомясь с обвинительными материалами, полковник И.М. Калинин выяснил, что его подзащитных предали суду по обвинению «в бездействии власти, выразившемся в разрешении издавать при штабе газету, которая: 1. сеяла рознь между казаками и добровольцами; 2. проводила мысль о необходимости мира с большевиками; 3. Разлагала Донскую армию. Причем последствием всего этого явились серьезные беспорядки в донских частях, т. е. в деянии, предусмотренном последней частью 145 ст. воинского устава о наказаниях. Беспорядки, как последствие агитации «Донского вестника», были просто взяты с ветру, рассудку вопреки, наперекор стихиям. Но этот признак требовался для того, чтобы подвести преступление под последнюю часть 145 ст., так как только в этом случае бездействие могло повлечь смертную казнь»[119].
Адвоката был удивлен тем, что за своих товарищей и подчиненных не заступился донской войсковой атаман генерал-лейтенант А.П. Богаевский, хотя еще по договоренности с прежним командующим Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генералом А.И. Деникиным командующий Донской армии генерал Сидорин подчинялся главнокомандующему только в оперативном отношении и не мог быть им предан суду. «Трепеща перед Врангелем, – писал адвокат опальных генералов полковник И.М. Калинин, – атаман бесславно сдался ему на капитуляцию и выдал Сидорина на расправу…»[120].
Была и еще одна причина, по которой донской атаман «сдал» командующего своей армии. Генерал Сидорин был весьма популярен среди казаков своей армии, ибо не засиживался в кабинетах и штабах, а практические все время проводил на фронте на виду у казаков. Многим был памятен случай, когда Сидорин при посещении передовых позиций под Екатерино-даром едва не попал в плен к красным. «Всем нравились его мягкость и доступность, лишенные претензии на дешевую популярность», – отмечал адвокат Сидорина полковник Калинин[121]. Донской атаман А.П. Богаевский, которого многие донцы называли «божьей коровкой», не пользовался такой популярностью в казачьей среде, поэтому резонно опасался, что популярный Сидорин скоро может потеснить его, заняв выборный пост донского атамана.
3 мая 1920 года примерно в 10 часов утра в здание суда прибыл председатель «особого присутствия суда» генерал-лейтенант А.Ф. Селецкий. Он вручил адвокату подсудимых полковнику И.М. Калинину следственное производство и предупредил, что для его изучения у полковника имеется не более часа, и как только все участники процесса будут в сборе, он откроет заседание. Сославшись на военно-судебный процессуальный устав, полковник Калинин потребовал у председателя суда время для ознакомления с делом. «Бросьте, пожалуйста, эти глупости, – сурово ответил генерал Селецкий. – Какие там уставы, когда торопит сам Главнокомандующий. Врангель нас замучил с этим делом»[122].
Накануне заседания генерал Селецкий откровенно сказал полковнику Калинину: «Вы, батенька, не думайте, что ваших генералов мы судим за эти глупые статейки Бородина и Дю-Шайла. Это пустячки. А вот где зарыта собака (при этом он ткнул в черновик доклада «Пути казачества»). Видите, что тут черным по белому написано: «Казачеству по пути только с эс-э-рами. В России сейчас идет усиленная работа эс-эров, чтобы вызвать внутренний взрыв…Кто вас знает, вдруг вы все окажетесь одна лавочка, да попросите у большевиков пардону. Вот чтобы вы там поменьше эс-эрили, Врангель решил вас погладить против шерсти. Хватим по башке одного, другие успокоятся»[123].
В зале суда для моральной поддержки составу суда были собраны генералы из Добровольческого корпуса, которых критиковали в статьях «Донского вестника»; в первом ряду расположился военный министр в правительстве Врангеля генерал-майор В.П. Никольский.
За полчаса до открытия судебного заседания адвокат подсудимых И.М. Калинин наконец встретился со своими подзащитными, чтобы выработать общую линию защиты, но за нехваткой времени так и не успел этого сделать. Продумывать линию защиты ему приходилось по ходу судебного заседания.
Когда слово предоставили главному обвиняемому генералу В.И. Сидорину, то все ожидали, что он повторит перед судом претензии казаков к командованию, бросившего донцов на произвол судьбы. Это же рекомендовал генералу и его защитник полковник Калинин. «Вместо этого, – вспоминал Калинин, – он стал оправдываться и в течение двух дней процесса доказывал, что ругательный тон «Донского вестника» был им не только разрешен, но даже предписан в целях педагогических: имелось, видите ли, поддакиванием казачьим настроениям вернуть доверие разочаровавшихся людей, восстановить пошатнувшийся авторитет начальства и затем исподволь взять казаков в руки, подтянуть и подготовить к новому походу»[124].
Первым в качестве свидетеля был допрошен журналист, редактор газеты «Евпаторийский вестник» Борис Ратимов, из-за доноса которого собственно и разгорелся этот «сыр-бор». В своих показаниях он повторил прежние обвинения об «измене в штабе Донского корпуса», опираясь только на статьи «Донского вестника», чем вызвал энергичные и резкие возражения генерала Сидорина.
Следующим в качестве свидетеля был допрошен донской войсковой атаман генерал-лейтенант А.П. Богаевский, чувствовавший себя крайне неловко перед своими боевыми товарищами, которых он фактически предал, согласовав по просьбе Врангеля их отстранение от должностей и предание суду.
Когда защитнику опальных генералов полковнику Калинину дали возможность задать несколько вопросов атаману Богаевскому, он спросил:
– Скажите, а вам в Севастополь доставляли номера «Донского вестника»?
– Да, доставляли.
– А вы их читали?
– Читал.
– Как же вы отнеслись к тем статьям, о которых мы ведем разговор на суде?
– Они, признаться, мне не нравились. Впрочем, я как-то не обратил на них внимания.
– А теперь вы находите, что они имеют криминальный характер?
– Я решил предоставить разобраться в этом вопросе беспристрастному суду[125].
Суд вызвал следующего свидетеля, которым оказался командир Донской пешей бригады генерал-майор В.А. Карпов. Суду казалось, что не казак по происхождению Карпов вряд ли будет защищать корпоративные интересы казачества. Но все произошло в точности наоборот. Молодой, энергичный генерал Карпов сказал, что он вполне понимает мотивы, по которым казачьи генералы выступали против «добровольцев». Вспомнив, что творилось во время катастрофической эвакуации из Новороссийска 13 марта 1920 года, он заявил: «Там, в Новороссийске, ведая погрузкой донских частей, я увидел насмешливое отношение деникинского штаба к казачеству. Меня ежеминутно обманывали, обещая дать пароходы донцам, а в конце концов ничего не дали, бросив казаков на произвол судьбы. До этого дня, до 13-го марта, я осуждал всякую самостийность и казакоманство. Но тут я понял, что сама Добровольческая армия толкает казаков на этот путь. Она родит казачий сепаратизм. В этот день я понял казачью психологию, сам стал в душе казаком и возненавидел того человека, которого раньше боготворил – генерала Деникина. И я понял, что не могу служить при таких условиях и немедленно подаю в отставку»[126].
Затем в качестве свидетеля был допрошен автор тех самых «криминальных статей» в газете «Донской вестник», член Донского Войскового круга полковник С.К. Бородин. Его появление в суде в качестве свидетеля, а не обвиняемого, было неожиданным для всех. Позже выяснилось, что генерал П.Н. Врангель допустил С.К. Бородина на судебное заседание в качестве свидетеля по той причине, что «не хотел посягать на казачьих избранников, чтобы не прослыть в Европе врагом представительного строя».
Выступление полковника Бородина разочаровало и подсудимых и их защитника Ивана Калинина, который отметил: «Бородин, подтверждая позицию Сидорина, бессвязно лепетал о знании им казачьей души, о своих родственниках-пастухах, о необходимости тонкого подхода к демократам-казакам и т. д. Из слов этого политика-генштабиста выходило, что все его боевые статьи не плод размышлений идейного человека, а ложь во спасение, не проповедь своих убеждений, а демагогия с определенной целью. В этом знаменитом процессе, где одно южнорусское политическое течение, централистское и глубоко реакционное, производило расправу над другим, казачьим – демократическим, последнее не нашло достойных представителей, чтобы смело и категорически прочитать казачий символ веры»[127].
Следующим свидетелем был, по просьбе генерала Сидорина, вызван генерал-лейтенант Виктор Леонидович Покровский (1889–1922), в недавнем прошлом командующий Кубанской, а затем Кавказской армий. Подсудимый Сидорин, которого обвиняли в том, что он грозился застрелить Деникина, попросил генерала Покровского рассказать о свидании командующих Донской, Кубанской и Кавказской (под командованием Врангеля) армий в Ясиноватой. И Покровский рассказал суду о том, что во время этого свидания Врангель возбуждал вопрос о смене Главнокомандующего Деникина, но Сидорин отстаивал Деникина». Довольный Сидорин пояснил суду: «Для подтверждения этого факта я просил вызвать свидетелем самого генерала Врангеля, но суд мне в этом отказал. Я уверен, что благородное сердце Петра Николаевича не допустило бы его отказаться от того, что было говорено в Ясиноватой»[128].
Защищавший на процессе генералов Сидорина и Кельчевского полковник Калинин построил свою защиту на доказательстве того, что содержание статей в «Донском вестнике» не представляет из себя чего-либо экстраординарного и, тем более, преступного. Это обычная пикировка между Добровольческой армией и донским казачеством, мировоззрения которых очевидно разнятся, что эта история есть один из этапов борьбы между двумя политическими течениями, подогретой новороссийской катастрофической эвакуацией 13 марта 1920 года.
В доказательство своего утверждения полковник Калинин задал вопрос журналисту Борису Ратимову, выходит ли теперь в Евпатории какая-либо казачья газета? Ратимов с грустью отметил, что вместо «Донского вестника» теперь выходит «Вольный Дон», который редактирует член Донского Войскового Круга полковник Михаил Гнилорыбов, и что тон статей в этой газете мало отличается от «Донского вестника», разве, что стал «более сдержанным».
Председателю суда А.Ф. Селецкому явно не нравились вопросы и сам метод ведения защиты, и он попытался ограничивать полковника Калинина в его стремлении расширить круг свидетелей. В частности, он отказался занести в протокол показания командиров донских дивизий генералов А. К. Гуселыцикова, А.Т. Сутулова и Г.И. Долгопятова, которые удостоверили, что в результате чтения казаками их дивизий газеты «Донской вестник» никаких беспорядков в этих частях от этого не произошло. Эти показания генералов совершенно опровергали формулировку обвинения по той части 145 статьи, которая предусматривала смертную казнь, поэтому вполне понятно почему председатель суда отклонил эту просьбу защиты.
На заседании 4 мая начались прения сторон. Прокурор военно-морского суда генерал-майор И.С. Дамаскин, кстати близкий товарищ адвоката подсудимых полковника Калинина, на основании показаний «честного русского журналиста» Бориса Ратимова считал обвинения вполне доказанными и требовал «назначить подсудимым одно из наказаний, указанных в последней части 145 ст. Воинского устава о наказаниях, в числе которых значится и смертная казнь»[129].
Адвокат подсудимых полковник Калинин наоборот считал вину своих подопечных недоказанной и требовал оправдательного приговора. «Мне бы хотелось одного, – заключил свою речь адвокат, – а именно: да совершится правосудие. Страшное время переживаем мы – время беззаконий и произвола. Только еще в судах блистает маяк правды и законности. Пусть же будущий историк казачества, когда станет изучать этот бесспорно исторический процесс, скажет, что при постановке приговора по делу донских вождей зеркало правосудия сияло перед судьями своим лучезарным светом»[130].
Подсудимый генерал В.И. Сидорин в своем последнем слове довольно объективно рассказал о своих боевых заслугах перед донским казачеством и белым движением в целом, просил вынести оправдательный приговор и обещал «после процесса работать на благо казачества, только в иной форме, а не в той, как до сих пор, и отвергаю утверждение прокурора, что донское казачество добивалось «похабного мира» с большевиками»[131].
Последние слова подсудимого были встречены дружными криками «правильно!» со стороны собравшихся в зале сторонников опальных донских генералов. Председатель суда А.Ф. Селецкий, бдительно следивший за поведением казаков, тут же пообещал очистить от них зал, если крики не прекратятся.
Генерал А.К. Кельчевский, весь судебный процесс безмолвно-отрешенно просидевший на скамье подсудимых, в своем последнем слове сказал: «Я прошел в жизни все стажи, от артиллерийского подпоручика до профессора Академии Генерального штаба, командующего армией в Первую мировую войну и военного министра Южнорусского правительства. Теперь, по милости «честного русского журналиста», мне предстоит пройти еще и тюремный стаж. Но я уверен, что вы, господа члены особого присутствия, признаете меня не подходящим для этого стажа»[132].
В течение всего судебного процесса из Большого дворца Правителя и Главнокомандующего Крыма звонили по телефону, справляясь о ходе суда. Во всех крымских газета по приказу Врангеля была установлена цензура на публикацию статей, касающихся этого процесса. Цензоры пропускали к печати только самые сухие отчеты. Но мало кто верил в то, что подсудимых осудят сурово, ибо в Белом стане в течение всей Гражданской войны существовала судебная практика в отношении «сколько-нибудь ответственных лиц, уходящая корнями в отдаленные царские времена: осудят и тут же помилуют».
В восемь часов вечера 4 мая суд удалился на совещание для вынесения приговора. Чувствовавший свою вину перед бывшим своим другом донской атаман Африкан Богаевский подошел к генералу Сидорину, который беседовал со своим адвокатом полковником Калининым, и дружески сказал: «Ты не бойся, какой бы ни был приговор, ты все равно спокойно уедешь за границу». Обиженный на атамана Сидорин сухо ответил: «Я и так не боюсь»[133].
Около полуночи был объявлен приговор, который зачитал генерал-лейтенант А.Ф. Селецкий. В нем говорилось: «Особое присутствие признало генералов Сидорина и Кельчевского виновными в бездействии власти, вызвавшем серьезные беспорядки в Донском корпусе, и приговорило каждого из них к исключению из военной службы, к лишению чинов, орденов и воинского звания и всех прав состояния и ссылке на каторжные работы сроком на четыре года»[134]. Пытаясь сгладить неприятно впечатление от приговора, председатель суда А.Ф. Селецкий как ни в чем не бывало подошел к Сидорину и Кельчевскому и почти дружески сказал: «Вы не беспокойтесь… Главнокомандующий смягчит вам наказание». Протянув на прощание руку генералу, Селецкий получил в ответ лишь недобрый взгляд «каторжника» Сидорина.
Осужденные генералы вместе со своим адвокатом и другими соратниками отметили окончание процесса в одном из севастопольских ресторанов. «А ведь право, – поднимая бокал с шампанским, сказал генерал-профессор Кельчевский, – я гораздо меньше волновался на этом суде, чем во время защиты своей профессорской диссертации в Академии Генерального штаба, где, кстати, одним из слушателей тогда состоял гвардейский поручик барон Петр Врангель»[135].
6 мая полковник Калинин от имени осужденных подал кассационную жалобу, указал в ней ряд правонарушений, превративший судебный процесс в обыкновенную административную расправу. Однако военная прокуратура отказалась поддержать эту жалобу, а вскоре и сами генералы Сидорин и Кельчевский просили оставить свою жалобу без последствий, мотивировав это тем, что «пересмотр дела снова привлечет внимание казачьих масс к процессу и вызовет среди них такое настроение, которое совершенно нежелательно, ввиду предстоящего наступления крымской армии, мы просим нашу жалобу не рассматривать».
9 мая барон Врангель утвердил приговор, предварительно побывав в Евпатории, чтобы узнать настроение казаков Донского корпуса. «Принимая во внимание прежние боевые заслуги Донской армии в борьбе с большевиками и по ходатайству донского атамана, заменяю определенное судом генералам Сидорину и Кельчевскому наказание отставлением от службы, без права ношения военного мундира»[136].
Так закончился в Севастополе этот процесс, за которым следили не только в Крыму, но и в Париже, откуда А.Ф. Керенский прислал свое доверенное лицо матроса Федора Баткина. Процесс этот по составу обвиняемых, по общественной значимости многими был назван «историческим» и «единственным за всю Гражданскую войну»[137].
В конце мая 1920 года генералы В.И. Сидорин, А. К. Кельчевский покинули Крым. Уехав из Евпатории, генерал Сидорин прибыл в Болгарию, откуда переехал в Чехословакию, поселившись в Праге, где работал чертежником в топографическом отделе штаба чешской армии, выступая иногда с докладами о состоянии Красной Армии в чешском Генеральном штабе. Затем он попал в Берлин (Германия), где умер 20 мая 1943 года и были погребен на кладбище в Тегеле (4-й квартал, 12 ряд, могила № 18)[138]. Генерал Кельчевский, покинув в конце мая 1920 года Крым, проживал в Берлине, где, как профессор Генерального штаба царской России, редактировал военно-научный журнал «Война и мир». Здесь же он и обрел последнее упокоение, скончавшись 1 апреля 1923 года[139]. Вместе с ними Крым покинули недовольные бароном Врангелем генералы Покровский, Боровский и Постовский, уехав за границу
Защитник опальных генералов полковник Иван Михайлович Калинин прошел весь путь борьбы за Крым и в ноябре 1920 года ушел с остатками Русской армии генерала Врангеля в Турцию, где служил помощником военного прокурора Донского корпуса. С переездом в Болгарию он стал одним из организаторов «Общеказачьего сельскохозяйственного союза», взявшегося за организацию возвращения казаков в Советскую Россию. В 1922 году, поверив большевикам, вернулся в Россию, работал преподавателем рабочего факультета Ленинградского автодорожного института. Написал интереснейшие книги воспоминаний «В стране братушек» (1923), «Под знаменем Врангеля» (1925), «Русская Вандея» (1926). Но это ему не помогло: мстительные и беспощадные большевики в кровавом 1937 году припомнили ему службу у барона Врангеля. 5 октября 1937 года И.М. Калинин был арестован Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР, а уже 2 ноября 1937 года приговорен по ст. ст. 58-6-8-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Его расстреляли в Ленинграде 10 ноября 1937 года.
В сентябре 1920 года в Севастополе состоялся второй процесс по этому делу: на этот раз над выздоровевшим после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством казачьим сотником графом А.М. Дю-Шайла, редактором газеты «Донской вестник», которого барон Врангель характеризовал «мелким проходимцем и простым исполнителем».
Поскольку к этому времени это дело потеряло свою политическую остроту, то бывшего редактора «Донского вестника» судили не за государственную измену, как генералов Сидорина и Кельчевского, а за «разлагающую войска пропаганду». Севастопольский военно-морской суд под председательством полковника В.В. Городынского вынес оправдательный приговор. Прокурор военно-морского суда подал протест на этот приговор, но в дело вмешался верховный комиссар Франции на Юге России граф Дамьен де Мартель, потребовавший освобождения своего соотечественника, что и было выполнено бароном Врангелем[140].
«Одним решительным ударом был положен предел оппозиционной работе донского командования. Проискам и интригам недовольных генералов наступил конец», – с удовлетворением констатировал барон Врангель после процесса над донскими генералами.
Приказом от 9 октября 1920 года П.Н. Врангель установил самостоятельность военно-судебного ведомства, до этого подчинявшегося начальнику военного управления и обязанного руководствоваться по военно-морским вопросам указаниями начальника морского управления. В приказе говорилось: «Находя ныне своевременным развить основные положения, изложенные в приказе моем от 6-го апреля с. г. за № 2994, в смысле надлежащего разграничения деятельности власти судебной и административной, приказываю: 1. военное и военно-морское судебное ведомство выделить из подчинения начальникам военного и морского управлений; 2. Главному военному и военно-морскому прокурору и начальнику военного и морского судного отдела военного управления впредь именоваться главным прокурором армии и флота и начальником военного и военно-морского судебного ведомства, с непосредственным подчинением мне; 3. военный и морской судный отделы военного управления переименовать в канцелярию начальника военного и военно-морского судебного ведомства»[141].
В целом Правителю и Главнокомандующему вооруженными силами Крыма барону Врангелю и его правительству во главе с бывшим царским министром А.В. Кривошеиным удалось усилить роль Правительствующего Сената, поднять значение прокурорского надзора, на время восстановить в Крыму деятельность мировых судов. Военно-полевые суды ограничивались в правовой деятельности. Была объявлена судебная амнистия бывшим бойцам Красной армии.
Весьма своеобразной юридической мерой наказания, введенной Врангелем приказом от 11 мая 1920 года, была высылка в советскую Россию. Введение высылки Правитель Юга России объяснял переполненностью крымских тюрем осужденными и недостатком персонала для их охраны. Согласно приказу высылке подлежали «лица, изобличенные: 1. В непубличном разглашении или распространении заведомо ложных о деятельности Правительственного установления или должностного лица, войска или воинской части сведений, возбуждающих в населении враждебное к ним отношение; заведомо ложного, возбуждающего общественную тревогу слуха о правительственном распоряжении, общественном бедствии или ином событии. 2. В возбуждении путем произнесения речей и других способов агитации, но не в печати, к устройству или продолжению стачки… или в участии в самовольном, по соглашению между рабочими, прекращении или приостановлении или невозобновлении работ на железной дороге, телеграфе или телефоне общего пользования или вообще в таком предприятии, прекращение или приостановление деятельности которого угрожает безопасности территории Вооруженных Сил Юга России или создаст возможность общественного бедствия. 3. В явном сочувствии большевикам. 4. В непомерной личной наживе на почве использования виновными настоящего тяжелого экономического положения, в случаях, не подходящих под действие закона об уголовной ответственности за спекуляцию. 5. В уклонении под различными ложными или не заслуживающими уважения предлогами от исполнения возложенных на них обязанностей или работ по содействию фронту»[142].
На практике эта юридическая мера не нашла широкого применения и коснулась только лиц, «изобличенных в явном сочувствии большевизму».
Оценивая попытки П.Н. Врангеля реформировать судебную систему в своем маленьком государстве, можно сказать, что полностью преодолеть господства военной юстиции над гражданской, добиться существенных перемен в политико-правовой системе в условиях продолжавшейся Гражданской войны Врангелю и его правительству не удалось[143].
Сравнивая правосудие эпохи А.И. Деникина и П.Н. Врангеля бывший член 1-й Государственной Думы России, в 1920 году являвшийся председателем земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский, писал: «Деникин, опиравшийся только на штыки, вынужденно мирился со все возрастающими в армии грабежами и должен был смотреть сквозь пальцы на деяния своих знаменитых генералов – Шкуро, Покровского, Май-Маевского и др. Врангель же мог себе позволить роскошь решительной и жестокой расправы с военной анархией. Даже насилия контрразведок при Врангеле происходили реже, а в тех случаях, когда такие деяния обнаруживались, виновники подвергались суровым наказаниям. Так, например, начальник контрразведки корпуса генерала Слащева был повешен за истязания и вымогательства. Такие эпизоды, как убийство офицерами Гужона[144], при Врангеле уже не могли происходить. Я этим не хочу сказать, что в области репрессий по отношению к населению при Врангеле все стало благополучно. Хотя террор стал менее случайным, он все же оставался чрезмерным. По-прежнему производились массовые аресты не только виновных, но и невиновных, по-прежнему над виновными и невиновными совершало расправу упрощенное военное правосудие»[145].
Несмотря на принимаемые Врангелем «колоссальные усилия по наведению законности и порядка в тылу и армии и самоотверженную работу чинов военно-судного ведомства, многое осталось невыполненным».
Дореволюционная российская судебная практика восстанавливалась в Крыму на фоне резкого политического противостояния сторон и жестокостей Гражданской войны, что, безусловно, не могло не найти своего отражения. Одни вели борьбу за сохранение российской государственности, другие стремились «старый мир разрушить до основанья». Одни боролись за сохранение Веры и Отечества, другие, незаконно захватив власть и, совершив таким образом государственный переворот, навязывали всей России воинствующий атеизм и, забыв про Отечество, провозгласили идею Интернационализма. При них уходило в прошлое название страны «Россия», которое вскоре скрылось за аббревиатурой, не упоминающей ни территорию, ни нацию, ни историю.
Глава пятая
С надеждой на успех (наступление). Май-сентябрь 1920 года
Планируя весеннее наступление на позиции красных, барон Врангель 30 апреля объявил обязательную поставку четырех тысяч лошадей за установленную плату, и вскоре поставленными лошадьми удалось «запрячь артиллерию и посадить на коней один кавалерийский полк в четыреста коней». 15 мая особым указом П.Н. Врангеля была объявлена мобилизация мужчин, родившихся в 1900–1901 гг.[146]. Мобилизация проходила туго, ибо «крестьянство Таврии мирилось с реквизициями, с ропотом выполняло подводную повинность, но совершенно отказывалось подчиняться приказал о мобилизации».
«Тяжелое экономическое положение не позволяло далее оставаться в Крыму, – отмечал барон Врангель. – Выход в богатые южные уезды Северной Таврии (Бердянский, Мелитопольский, Днепровский уезды) представлялся жизненно необходимым. Наши успехи должны были отразиться благоприятно и на нашем политическом положении»[147]. Каким было экономическое положение Крыма в этот период хорошо описал находившийся с весны 1920 года в Евпатории председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. «Крошечный полуостров быстро истощался войсками, которые, как саранча, стремительно поедали все, что годилось для желудка. Цены росли неимоверно. В день нашего прибытия в Евпаторию, 17 марта, обед стоил в столовой 35–50 руб. Теперь, через два месяца, сколько-нибудь сносно пообедать не удавалось и за тысячу. Об ужине не приходилось думать, так как жалованья едва хватало на обед»[148]. Армия, которой наскучило сидение в Крыму у соленой воды, рвалась в бой с красными. «Чего тут у моря париться… Уж если не замирились, так в поход. Будь что будет», – говорили, к примеру, донские казаки из корпуса генерала Ф.Ф. Абрамова.
Франция активно поддержала Врангеля в его желании продолжить борьбу с большевиками, заявив, что «французское правительство относится отрицательно к соглашению с большевиками, считая большевизм главным врагом России, и никакого давления для сдачи Крыма не окажет, сочувствует мысли удержаться в Крыму и Таврической губернии»[149].
Окрепнув, пополнившись новыми кадрами и вооружением войска барона Врангеля 24 мая начали наступление. План летней кампании предусматривал выдвижение Русской армии на линию Бердянск – Пологи – Александровск и Днепр, овладение Таманским полуостровом с целью создания на Кубани, где действовали не успевшие переправиться в Крым кубанцы, нового плацдарма сопротивления красным. Далее планировалось выдвинуться на линию Ростов – Таганрог – Донецкий каменноугольный бассейн – станция Гришино – станция Синельниково, очищение от большевиков Дона и Кубани с помощью оставшихся там казаков.
В приказе на наступление Врангель определил конкретные задачи каждому корпусу. В нем говорилось: «Генералу Слащеву… высадиться районе Кирилловна-Горелое, прервать линию железной дороги и в дальнейшем, совместно с частями генерала Писарева, действовать в тылу Перекопской группы красных; генералу Писареву и генералу Кутепову атаковать противника на рассвете 25-го мая, разбить и отбросить за Днепр; генералу Абрамову с Донским корпусом остаться в моем резерве в районе станции Джанкой. Части флота войти в Днепровский лиман для обеспечения левого фланга операции»[150].
И началось стремительное наступление Русской армии барона Врангеля на позиции XIII армии красных под командованием Р.П. Эйдемана. Поскольку основные силы красных в это время были заняты войной с поляками, то их ослабленные дивизии, сторожившие крымскую армию Врангеля у Перекопа, были смяты и спешно начали отходить на север Таврической губернии. Успеху прорыва в большой степени способствовали аэропланы, броневики и танки, под прикрытием которых пехота смело и уверенно шла в атаку на красноармейские позиции.
В первые дни наступления корпус генерала Кутепова разбил красных на Перекопском перешейке, генерал Слащев, высадившись у деревни Кирилловки, повел наступление на Мелитополь, а генерал Писарев двинулся через Чонгарский полуостров к узкому выходу из Крыма в восточной части Сиваша. К 5 июня XIII армия красных, потеряв более половины своего состава, оставила белым большое количество боеприпасов, пулеметов, холодного оружия и коней. «Наиболее богатые уезды Северной Таврии были освобождены, – писал в своих воспоминаниях барон Врангель. – Цены на все продукты в Крыму сразу понизились»[151]. Захваченная во время наступления армией П.Н. Врангеля территория увеличила «Государство Крым» почти вдвое. «Наше наступление развивается, – захлебывались от восторга крымские газеты. – Население встречает наши войска со слезами радости, засыпает цветами, выносит хлеб и соль. Все торжествуют избавление от красного гнета и уверяют, что везде к северу уже назрела почва для всеобщего восстания, которое сейчас же вспыхнет, чуть только приблизится наша армия»[152].
25 мая в Ново-Алексеевке состоялся обряд награждения новым орденом Святителя Николая Чудотворца 2 степени первого кавалера. Им оказался танкист из 3-го отряда танков, поручик Г. Любич-Ярмолович. Во время боев он на танке «Генералиссимус Суворов» прорвал четыре ряда проволочных заграждений и захватил одну пушку. Награду в своем вагоне вручал лично главнокомандующий Русской армией генерал П.Н. Врангель. «Героя поздравляли, – вспоминал военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба армии и присутствовавший при этом награждении. – В вагоне у главкома пили в его честь шампанское. Сам он сильно конфузился, стесняясь, видимо, все время своего рабочего перепачканного костюма»[153].
За все время орденом Святителя Николая Чудотворца 1-й ст. никто награжден не был; 2-ю степень ордена получили 337 человек. В числе первых награжденных также были: генералы А.П. Кутепов, Я.А. Слащев, П.К. Писарев, В.К. Витковский, Н.В. Скоблин, полковники С. Дмитриев, М. Мезерницкий, Е. Готов, Я. Петренко, Д. Ширковский, Н. Натусь и поручики М. Редько, А. Попов. Сам П.Н. Врангель будет награжден орденом Святителя Николая Чудотворца II ст. решением Орденской Николаевской Думы 1-го армейского корпуса в Галлиполийском лагере в декабре 1921 года[154].
Однако вопреки восторженным газетным статьям о готовности крестьянского населения воевать в составе армии Врангеля, в реальности не наблюдалось больших очередей желающих добровольно участвовать в междоусобной брани. Уставшее от многолетней гражданской войны крестьянское население Крыма жаждало мирной жизни. «Рассказывают, – вспоминал участник тех событий председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин, – что в одном прифронтовом пункте крестьянин пахал длинную полоску, на одном конце которой была позиция белых, на другом красных. Он подъезжал со своим плугом то к одним, то к другим, и мирно беседовал попеременно с обоими врагами. Гражданская война становилась полной нелепостью. Крестьянство, на которое Врангель делал ставку, не хотело воевать, не понимало целей войны и своим безмолвием бросало нам упрек за то, что мы снова вносили в Россию пламя междоусобной распри»[155].
Примерно так же оценивал желание крестьян продолжать войну офицер полевого штаба Врангеля А.А. Валентинов, курировавший работу с прессой. Допрашивая пленных красноармейцев, он писал: «Настроение огромного большинства из них весьма далеко от того, что пишется в газетах. Народ просто устал от войны и ему глубоко безразлично, кто заставляет драться. Многие не боятся говорить совершенно откровенно: «Мобилизуете вы – будем драться у вас против большевиков, попадем в плен обратно к ним, мобилизуют они – будем у них»[156].
Тем временем красные отошли от шока поражений конца мая-начала июня, пополнив свои войска маршевыми ротами и свежими частями. Командование XIII-й армии красных спешно сформировало Ударную группу в составе 1-го Конного корпуса (3800 сабель), 2-й Ставропольской кавалерийской дивизии им. М.Ф. Блинова (1340 сабель) и двух кавалерийских бригад 40-й стрелковой дивизии под общим командованием Д.П. Жлобы[157]. 15 июня Ударная группа перешла в наступление из района Цареконстантиновка – Верхнетокмак с целью рассечь Русскую армию Врангеля на линии Мелитополь – Перекоп, используя при этом свое двукратное превосходство в коннице (8 тысяч красных против 4 тысяч белых). На первых порах красным сопутствовал успех, но потом белые войска сумели организовать активное сопротивление, завязав локальные бои в нескольких населенных пунктах.
Решающее сражение произошло 20 июня в районе немецких колоний южнее Большого Токмака. Барон Врангель сумел сосредоточить здесь ударные силы, подкрепив их аэропланами, артиллерией и броневиками. Артиллерия белых с открытых позиций открыла губительный огонь по коннице Жлобы; врангелевские броневики, стремительно ворвавшись в колонны красной конницы, безнаказанно расстреливали ее. С воздуха пулеметным огнем красных поливали аэропланы белых. «Атакованные с фронта и фланга и поражаемые метательными снарядами нашей воздушной эскадрильи, массы красной конницы смешались и бросились бежать в разных направлениях, – вспоминал об этом бое генерал Врангель. – Большая часть, до двух дивизий, во главе с самим Жлобой, прорываясь на северо-запад, была встречена резервами 13-й пехотной дивизии и бронепоездами, в упор расстреливавшими беспорядочно метавшиеся толпы красных кавалеристов. Жлоба бросился на юг, но здесь попал под удар дроздовцев. Последние, частью сев на повозки, преследовали противника, перехватывая ему дорогу и расстреливая в упор из пулеметов… Остатки красных дивизий были настигнуты в районе Черниговки конницей генерала Морозова и окончательно рассеяны… Красные кавалеристы уже не оказывали никакого сопротивления. Многие бросали загнанных коней и разбегались по хуторам и балкам. Конная группа «товарища» Жлобы была разгромлена совершенно»[158].
Почти вся артиллерия Ударной группы Д.П. Жлобы, свыше 40 орудий, до 200 пулеметов и около 2 тысяч пленных со штабами двух дивизий попали в руки врангелевских войск. Сам комкор Жлоба успел скрыться от белых на автомобиле, «потеряв на полях Таврии и свое войско, и свою боевую славу». Захватив до 3 тысяч коней, белые смогли посадить на них казаков Донского корпуса и 2-й конной дивизии, усилив таким образом свою ударную мощь. В последующие два дня происходили крупные бои корпусов генералов Абрамова, Писарева и Кутепова с бердянской, ореховской и александровской группировками красных. К 23 июня этим корпусам Русской армии барона Врангеля удалось разбить красных, захватив «свыше 11 000 пленных, 60 орудий, 300 пулеметов. 2 броневика и большое количество огнестрельного и холодного оружия. План красного командования очистить Северную Таврию от Русской армии потерпел полную неудачу»[159].
Красное командование, ошарашенное успехами генерала Врангеля, по-своему объясняло свои неудачи. «Врангель впервые применил широкое использование техники в совместной работе с конницей, – оценивал успехи барона главнокомандующий вооруженными силами РСФСР бывший полковник Генерального штаба С.С. Каменев. – Это использование техники в столкновении конных масс послужило основанием наименовать конницу противника «бронированной конницей». Действительно, генерал Врангель сделал опыт забронировать свою конницу автомашинами, вооруженными пулеметами и авиацией. Нам суждено было испытать силу указанной бронировки и сделать ей надлежащую оценку»[160].
Начальник Политического управления Красной армии и член Реввоенсовета Республики С.И. Гусев впоследствии писал, что «Врангелю удалось сказать новое слово в военном деле» и создать новый вид тактического соединения, применявшегося им в Крыму – «бронированную конницу». «Именно на своей «бронированной» кавалерии Врангель основал свой стратегический план, – отмечал С.И. Гусев, – Врангель действовал наверняка: в его распоряжении имелась лучшая в мире конница из прирожденных кавалеристов-казаков, великолепно обмундированная, вооруженная, находившаяся под командой опытнейших генералов-кавалеристов, снабженная огромным количеством бронеотрядов и многочисленными грузовиками с поставленными на них пулеметами, а также эскадрильями аэропланов новейших конструкций. По силе удара, по маневренной гибкости это было самое идеальное войско, какого мир еще не видал»[161].
21—23 июня по приказу П.Н. Врангеля и с благословения епископа Севастопольского Вениамина во всех крупных городах Крыма были отслужены благодарственные молебны по случаю этих побед Русской армии.
После этих побед армии Врангеля в боевых действиях наступило временное затишье, прерывавшееся короткой перестрелкой и кавалерийскими налетами на неприятельские тылы. Обе стороны были истощены недавними боями и занимались пополнением дивизий личным составом, вооружением и боеприпасами.
26 июня в Севастополе под председательством барона Врангеля состоялось заседание крымского правительства. Правитель и главнокомандующий Крыма, доложив об одержанных победах, указал на то, что полученную небольшую передышку необходимо оперативно использовать для приведения в порядок тыла, пополнения и правильной организации армии. «В дальнейшем я намерен бить по частям подходящего противника, – делился своими планами барон. – Необходимо энергично продолжить расформирование и сокращение тыловых учреждений, принимая вместе с тем меры для улучшения материального обеспечения служащих. Для усиления боеспособности армии необходимо обратить внимание на техническое ее оборудование. Снабжение армии аэропланами, автомобилями, броневиками и обеспечение достаточным количеством снарядов и патронов является непременным условием нашего спеха. Для приобретения всего этого необходим достаточный запас иностранной валюты. Таковой должен быть хлеб. Принимая все меры для того, чтобы победить врага, мы ни минуты не должны забывать о необходимости обратить Крым, наше последнее убежище, в неприступную крепость, дабы в случае неудач на фронте мы могли бы держаться в Крыму. Крым должен быть обеспечен всем необходимым – запасом продовольствия, фуражом, углем, нефтью, артиллерийскими запасами.
Отношение населения к армии особенно благожелательно. Необходимо взамен приносимых населением жертв дать населению порядок и улучшить его экономическое положение. Необходимо принять самые срочные меры, чтобы наладить гражданское управление в тылу, ввести волостные земства, обеспечить население наиболее необходимыми товарами – углем, железом, земледельческими орудиями, мануфактурой, обувью… То же и в отношении городского населения и в частности рабочих»[162].
Поделиться книгой: