Помоги проекту - поделись книгой:
Поначалу в институте ему не очень понравилось: «С сожалением вспоминал о более просторных, светлых и богаче оборудованных лабораториях захолустного сибирского городка, по сравнению с большими, запущенными и неприветливыми конюшнями-лабораториями тогдашнего Технологического института, с формалистами-лаборантами и никогда не имевшими свободного времени для беседы со студентами профессорами». Привыкнув к сибирской открытости, он не принимал питерской холодности, официальности отношений, дистанции между преподавателями и студентами. Но довольно скоро оценил преимущества учебы у лучших научно-технических специалистов и вообще жизни в столице, где к его услугам были не только библиотеки и музеи, но и всевозможные развлечения.
На последние ему, впрочем, приходилось смотреть со стороны из-за постоянных проблем с деньгами. Герман, поступивший в тот же институт годом позже, вспоминал: «С деньгами приходилось быть очень начеку, так как никаких прямых доходов не было, стипендии же получались в зависимости от успехов и от обстоятельств, а последние <…> были подчас чрезвычайно осложненными. Старики наши, — впрочем, тогда еще молодые, — жили в Иркутске с тремя малыми детьми, сами сильно нуждались и, несмотря на убедительные наши просьбы о нас не беспокоиться, изредка все-таки присылали нам небольшие суммы. Сами мы были крепкими ребятами, умели держать себя в руках и умели использовать свою рабочую силу, добывая себе разного рода работу, благодаря чему в общем более или менее удовлетворительно „держались на поверхности земли“, лишь изредка впадая в состояние более острой нужды».
Братья по-прежнему регулярно писали родным, сообщая им последние новости: «Гера получил урок 18 р. в месяц — пальто ему сошьем». Где-то удавалось заработать пять рублей, где-то семь, и так всё время — уже на четвертом курсе Леонид признавался: «Ищу чертежную работу, пока есть еще свободное время». При этом они успевали читать книги, посещать спектакли и художественные выставки, а потом важным тоном просвещали родных — например, о том, кто такие передвижники, и о том, что они, оказывается, уже не задают тон, а появились какие-то модернисты. В далеком Иркутске об этом ничего не слыхали.
Студентам-провинциалам часто оказывали помощь их земляки, объединенные в землячества или «товарищества взаимопомощи». Сибиряки не были исключением, но их в то время в Технологическом было еще немного: Герман пишет, что его брат поступил в институт с «вторым эшелоном» тюменцев. На первом году обучения Леонид общался в основном с ними (это были 5–6 человек), а с одним из земляков — кто это был, осталось неизвестным — вместе снимал квартиру на Забалканском (ныне Московском) проспекте недалеко от института; после приезда Германа братья поселились вместе. Они часто бывали у кузена Карпова, общаясь с его гостями — молодыми разночинцами. Еще чаще навещали товарищей из землячества, вместе готовились к занятиям, читали учебники и прочую литературу, которую, как и продукты, обычно покупали в складчину. Среди книг попадались и нелегальные, которые тогда широко распространялись по столице и другим крупным городам. Но в те первые годы братья, как и другие сибиряки, еще чуждались политики, отдавая все силы учебе.
Т. О’Коннор пишет: «Программа и методика обучения в Технологическом институте способствовали возникновению студенческих кружков и обществ. <…> И программа, и методика обучения были ориентированы скорее на коллективные, а не на индивидуальные занятия студентов. В результате товарищеская взаимовыручка и политическое сознание достигли в институте необычайно высокого уровня, да и сама его структура создала ему репутацию одного из оплотов академических свобод в Санкт-Петербурге».
Правда, уже в 1887 году права студентов Технологического были сильно урезаны; в институте ввели институт инспекторов (педелей), бдительно следивших за учебой и поведением студентов. То же происходило тогда во всех российских вузах: новый закон о высшем образовании, принятый в 1884 году, ограничивал университетскую автономию и подчинял вузы Министерству народного просвещения — оплоту консерваторов. Правила для студентов 1885 года запрещали создание независимых от начальства студенческих обществ, а после покушения на Александра III 1 марта 1887-го от всех поступающих потребовали предоставлять сертификат о благонадежности, заверенный в полиции. В сравнении с идеологическим контролем советских лет эти меры кажутся не такими уж строгими, но тогда ими бурно возмущались как студенты, так и преподаватели. Менделеев, например, в 1890-м покинул Санкт-Петербургский университет, когда министр просвещения И. Делянов отказался принять петицию студентов, недовольных ущемлением их прав.
Столовая Технологического института
Протесты студентов понемногу разжигали огонь революционного движения, почти задавленный репрессиями власти. Главную роль в нем, как и прежде, играли народники, перешедшие от террора к пропаганде, но на сцену уже выходили их соперники — марксисты. В 1872 году вышел русский перевод первого тома «Капитала», который среди прочего изучался в студенческих кружках. В 1883-м уехавший за границу молодой революционер Г. Плеханов создал на идейной базе марксизма революционную группу «Освобождение труда», листовки которой тоже входили в круг чтения студентов вместе со статьями народников, философскими трактатами, запрещенным романом Чернышевского «Что делать?» и стихами Некрасова. В неокрепших юных головах варился бульон из самых разных, нередко противоречивших друг другу теорий и идей. К нему примешивались честолюбие, борьба за лидерство, муки первой любви и прочие достоевские страсти «русских мальчиков» и девочек.
В этой обстановке Красин на рубеже 1888 и 1889 годов впервые оторвался от учебы и включился в бурную студенческую жизнь. Яркий портрет его в то время оставил Г. Соломон, посетивший с сестрой Верой одну из вечеринок, где собирались студенты разных вузов. Он пишет: «В комнате, по обыкновению зло накуренной, пахло пивом и вообще напитками. В соседней, меньшей комнате визжала гармошка, и под звуки ее часть молодежи плясала „русскую“. Когда мы вошли, плясали двое — какой-то юноша с длинными по тогдашней „нигилистической“ моде, слегка вьющимися волосами, в красной рубашке. Его партнершей была какая-то бесцветная курсистка. Юноша лихо и ловко отплясывал „казачка“, с чисто русской удалью и грацией выделывая самые замысловатые па. Стройный, высокого роста темный шатен с прекрасными карими глазами, он плясал с неподдельным увлечением, импровизируя всяческие выкрутасы; вдруг садился на пол, хлопал ладонями по полу, затем вскакивал, словно на пружинах, и вприсядку пускался вдогонку за своей дамой. Он был весь огонь и стремление. Все не танцовавшие окружали плотным кольцом эту пару, всячески подзадоривая плясавших — особенно юношу, хлопали в ладони и подкрикивали:
— Жарь, Ленька, жарь шибче! Жарь дробью, еще дробью, жарь, черт тебя дери, жарь! — раздавалось со всех сторон.
— Боже, какой красавец! — воскликнула моя сестра, указывая глазами на плясавшего юношу.
— Да, товарищ, — обратился к моей сестре какой-то студент-технолог, услышавший вырвавшееся у нее восклицание, — действительно красавец… Наш это технолог… Ленька Красин, — с гордостью добавил он».
Михаил Бруснев
Мемуарист, вполне сознательно придающий Леониду черты будущего революционера, рисует знакомый образ «первого парня»: заводилы, запевалы, победителя в любом споре: «Пляски прекратились, и началось пение революционных песен. Меня и Веру ввели в импровизированный хор, которым дирижировал с таким же увлечением, с каким он перед тем плясал, все тот же Красин. Одна за другой следовали студенческие и революционные песни. Красин запевал красивым баритоном. Пели хорошо с соблюдением ритма. Затем пение прекратилось — репертуар был исчерпан. И в разных углах завязались беседы, перешедшие, по обыкновению, в горячие споры». В этих спорах Красин тоже проявил мастерство, «срезав» главного заводилу Флегонта Волкова, который хвастался тем, что его, служившего в солдатах, «ела вша». Услышав это, «Красин вдруг преобразился, глаза его лукаво и задорно загорелись.
— Ну да, и много же, товарищ, вшей вас ело, — заговорил он своим, столь памятным всем знавшим его резонным голосом сибиряка. — Немудрено, что они выели все, выскребли и выгребли все из головы вашей».
Леонид Красин (в центре) с поляками — членами социал-демократического кружка. [ГАРФ]
После этого Красин еще и прочел собравшимся целую лекцию о крестовых походах, о которых до этого шел спор, в пух и прах разбив доводы оппонента. Немудрено, что вокруг этого провинциала, еще недавно никому не известного, быстро образовался круг поклонников. Они-то и вовлекли его сначала в чтение и обсуждение запрещенной литературы, а потом в связанную с этим общественную активность. Эти процессы, как вспоминал Красин, крутились вокруг двух точек, на которые почему-то не распространялся надзор администрации. Первой была студенческая столовая, находящаяся в отдельном здании рядом с институтом. Студенты управляли ею совершенно самостоятельно, чем и пользовались: «В столовой можно было вывешивать всякого рода анонсы и объявления, производить сборы денег на всякие нелегальные надобности, передавать друг другу книги и брошюры и вообще обделывать все студенческие дела».
Второй точкой была библиотека института, где имелась богатая коллекция книг по экономическим и социальным наукам. Правда, к тому времени их по приказу министерства спрятали под замок, выдавая студентам только техническую литературу. Тогда они создали свою нелегальную библиотеку, покупая в складчину изданные легально сочинения народников и марксистов; нелегальных изданий почти не было не столько из-за боязни репрессий, сколько потому, что их было очень трудно достать. Эта библиотека хранилась небольшими партиями по 2–3 книги у доверенных библиотекарей и выдавалась на руки по записи.
«Конечно, — признается Леонид Красин, — инспекция и полиция догадывались о существовании библиотеки, но они не слишком рьяно ее преследовали. Тут было так же, как и в столовой, нечто вроде молчаливого соглашения. <…> Я в течение нескольких лет был библиотекарем, предаваясь этому делу с рвением спортсмена. Элемент спорта был тут не только в связи с некоторым риском, но в особенности также поскольку дело шло о пополнении библиотеки редкими книгами. В Петербурге не было ни одной лавочки букинистов, которую я не посетил бы, и если где-либо появлялся первый том „Капитала“, или Лассаль, или Чернышевский, знакомые букинисты давали мне знать, и я отправлялся добывать книгу, не останавливаясь даже перед такими сверхъестественно большими, по тогдашним временам, затратами, как 10 или 15 рублей за одну книгу».
Как библиотекарь, Красин не только добывал книги, но и конспектировал самые сложные из них для лучшего понимания читателей. В октябре 1889 года он писал родителям: «По части чтения нами за этот год сделано много — прочли уже почти всего Маркса — книжища в 600 страниц, причем по составлению конспектов к этому самому Марксу на мой пай выпала львиная доля — страниц 300». Далее он добавлял, что большая часть его мыслей «направлена преимущественно на эту книгу». Вместе с товарищами он стремился применить теорию Маркса к тогдашним российским условиям. «Нынешним годом, — сообщал Красин в том же письме, — мы покончили с теорией политической экономии, а с будущего примемся за экономическое положение России, изучение которого покажет или по крайней мере должно показать, куда лучше направить свою деятельность».
Скоро предприимчивого студента приметили члены тайного политического кружка, возникшего в Технологическом институте. Там училось много поляков, и они, как извечные противники российской власти, составляли в кружке большинство. Отвергая по понятным причинам русское народничество, они тяготели к «европейскому» марксизму и стали его первыми проводниками. Красин вспоминал: «Кто именно из технологов был первым марксистом, я не могу сказать. Кажется, одним из первых был некто Лелевель, уже окончивший институт, когда я только что поступил на первый курс. Я лично не знал Лелевеля, но, кажется, именно он был организатором того кружка, в который впоследствии вошли Бруснев, Баньковский, Цивинский и Бурачевский и который несколько позднее, в 1890 году, привлек и меня к пропагандистской работе среди петербургских рабочих. Обычная тактика таких кружков состояла в том, что, пользуясь столовой, библиотекой и другими студенческими учреждениями, они выбирали и высматривали тех молодых студентов, которые проявляли известный интерес к теоретическому ознакомлению с социализмом и по своим личным качествам представлялись способными заполнять кадры революционных борцов. С таким студентом завязывалось знакомство, сначала без затрагивания каких-либо рискованных тем; его снабжали литературой, переходя постепенно к более злободневным вопросам».
Михаил Бруснев, ставший со временем лидером кружка и другом Красина, родился в 1864 году на Кубани в казачьей семье. В Технологический он поступил на год раньше Красина и создал там марксистскую группу, объединяющую студентов нескольких вузов и рабочих из нескольких кружков самообразования, существовавших на питерских заводах и фабриках. Бруснев одним из первых революционеров признал важность широкой пропаганды среди рабочих и сделал все, чтобы эту пропаганду развернуть. Окончив институт, он в 1891 году перебрался в Москву, где пытался объединить разрозненные кружки разных городов в единый центр, но уже через год был арестован, много лет провел в тюрьме и ссылке. Вернулся с подорванным здоровьем, в революции активно не участвовал, но по протекции Красина работал в 20-х годах в советских торгпредствах за границей. Умер в 1937 году почти забытым, хотя считался старейшим членом ВКП(б) — Красин был вторым по старшинству.
Федор Афанасьев
Леонид подробно описал процесс своего вовлечения в революционную деятельность. Вначале к нему приставили «дядьку», поляка Вацлава Цивинского, который доказывал ему, что в России вот-вот вспыхнет революция и на этот случай необходимо иметь организацию, способную взять власть в свои руки. Попутно его снабдили еще не прочитанными трудами Маркса, и он вместе с верным «оруженосцем» Германом принялся усердно их изучать. А уже в январе 1890-го с юношеской самонадеянностью писал родителям: «С Марксом мы, к немалому многих удивлению, покончили, и теперь по общественным наукам трудных книг на русском языке для нас не существует». Освоив основы марксизма, он — снова вместе с Германом — принял участие в организации нескольких собраний по случаю приезда в Петербург из ссылки бывшего народовольца, видного экономиста А. Карелина. На этих собраниях велась агитация за объединение народников и социал-демократов для борьбы с режимом, при этом соблюдалась строгая конспирация и собравшиеся не знали даже фамилии лектора, которого называли Лоэнгрином.
После этого в столичных вузах возникло множество новых марксистских кружков, которые посещал и Красин как эмиссар «центра». Часто он участвовал в дискуссиях, которые неизбежно возникали среди студентов, защищая идеи социал-демократов от народников и других несогласных. Впрочем, дискуссии возникали и между самими марксистами: Бруснев вспоминает, что на одном собрании Красин одолел в споре будущего лидера «легального марксизма» Петра Струве. Студенты, в том числе и девушки, массово сходились посмотреть на молодого симпатичного оратора; в одном из кружков он познакомился с двумя курсистками-бестужевками — сперва с Надеждой Крупской, а потом с ее подругой, своей будущей женой Любовью Миловидовой*. Конечно, не остался он незамеченным и для полиции, которая в декабре 1889 года установила за ним наблюдение.
Коллеги по кружку по максимуму использовали не только ораторские, но и организаторские способности юного энтузиаста. Он, к примеру, играл главную роль в устройстве в том же декабре благотворительного рождественского бала в Технологическом. Такие балы устраивались каждый год и включали, кроме танцев, музыкальные и эстрадные номера; на них приглашались крупные чиновники, генералы, писатели, актеры, каждый из которых по традиции платил за пригласительный билет 100 рублей и более — эти деньги шли в студенческую кассу взаимопомощи. Революционный кружок был очень заинтересован в этих деньгах; к тому времени он, по признанию Бруснева, уже обложил данью столовую и другие студенческие организации, но благотворительный бал мог принести куда большие суммы. Бруснев пишет: «Студенты, примыкавшие к революционным кружкам, были по своей внешности мало подходящими для роли распорядителей бала. Поэтому в состав распорядителей старались проводить лиц, хотя и примыкавших к революционным кружкам по своим взглядам, но по своей внешности не стоявших в противоречии с понятием элегантности, предъявляемой к распорядителю бала. Л. Б. (Красин. —
В начале 1890 года Бруснев предложил привлечь Красина к пропаганде в рабочих кружках, хотя товарищи возражали, ссылаясь на «слишком юный внешний вид» студента, мешающий ему завоевать авторитет у рабочих. К тому времени в городе возник Центральный рабочий кружок, объединивший около 20 кружков по 6–7 человек в каждом. В него вошел и представитель студентов Василий Голубев, или «дядя Сеня», которого рабочие попросили подобрать для них грамотных лекторов. Одним из них должен был стать Красин, но этому помешали волнения в институте, распространившиеся на целый ряд петербургских (и не только) вузов. Началось всё достаточно безобидно: 8 марта директор института Ильин издал приказ об отчислении за неуспеваемость одного из студентов. Сразу распространился слух, что он изгнан «за взгляды» и через пару дней двое студентов подстерегли директора у его приемной и надавали ему пощечин; оба тут же были арестованы и отправлены в дисциплинарный батальон.
В институте немедленно начались митинги, в которых участвовало большинство студентов, заступившихся — что характерно — не за оскорбленного понапрасну директора, а за двух хулиганов. Занятия прекратились 11 марта. Бруснев пишет: «С раннего утра студенты занимали главную лестницу и не пропускали никого в учебное помещение. Точно так же занимались отрядами студентов чертежные залы и аудитории, с целью помешать учебным занятиям. В одной из самых больших чертежных происходили беспрерывные митинги. На этих митингах впервые выступил Л. Б. как оратор. Выступление Л. Б. принято было аудиторией восторженно и было замечено начальством, т. е. охранным отделением». Полиция во главе со столичным градоначальником
П. Грессером 17 марта заняла институт и арестовала всех, кто там находился, включая братьев Красиных. Это был первый для них тюремный опыт, оказавшийся достаточно безобидным: «Четыре дня, проведенные в части, прошли незаметно в пении, спорах, шутках, декламации и тому подобное».
Арестованные — около 400 человек — были освобождены 21 марта. Все они получили строгий выговор, стипендиаты лишились стипендий, а 25 зачинщиков беспорядков, среди которых оказались и Красины, исключили из института и выслали в разные города. Братья попали в Казань, но их пребывание там оказалось недолгим. Уже 13 мая, едва обустроившись на новом месте, они подали прошение о восстановлении в институте, а 23 мая ученый совет Технологического согласился на их возвращение, отметив выдающиеся способности братьев к техническим наукам. Не против была и охранка, опасавшаяся, что в Казани братья начнут распространять «подрывные» идеи среди местных студентов. Оттуда доносили, что они уже встречались со студентом П. Функом, высланным из Москвы, и другими подозрительными лицами. В итоге им разрешили на лето уехать подальше — в Тобольскую губернию к родным. Не исключено, что они навестили родственников матери в Кургане, но прямых доказательств этого нет. Как бы то ни было, 26 августа Леонид вернулся в Петербург и в сентябре приступил к занятиям; Герман присоединился к нему 16 сентября.
Всё могло обернуться для братьев не так радужно, поскольку охранное отделение начало следствие по делу «зачинщиков», пытаясь доказать, что они состоят в подпольной студенческой организации. Одной из немногих улик было изъятое при обыске письмо Леонида, которое он не успел отправить родителям; там критиковалась политика властей и выражалась симпатия к участникам беспорядков. В конце концов следователь пришел к выводу, что Красин, без сомнения, интересовался марксизмом и сочувствовал революционному движению, но нет никаких данных, что он принимал в нем участие. В отношении Германа следствие и вовсе не стали открывать, решив, что он во всем подражает брату — собственно, так оно и было.
По возвращении братьев, как и других участников беспорядков, предупредили, что при любом нарушении дисциплины они будут отчислены без права на восстановление. Однако Леонида это не смутило: он сразу же связался с группой М. Бруснева (который во время беспорядков держался на заднем плане и избежал исключения) и добился вступления в нее. «Принимая в свою среду Л. Б., — вспоминал Бруснев, — мы поставили ему условием, исключительно в конспиративных целях, по возможности воздерживаться от участия в разных студенческих делах».
Перед тем как отправить Леонида в рабочий кружок, более опытные товарищи постарались его подготовить. Они рассказали, что студенты, общаясь с рабочими, часто пытаются подражать их речи и манерам, употребляют специфические слова, одеваются в «фантастические» костюмы: например, один из них «являлся в кружок при воротничке, но в рваном пиджаке, для наглядности обсыпанном мукой». Конечно, рабочие не слишком доверяли таким пропагандистам, и Красин постарался не повторять их ошибок. Уже в октябре 1890-го он впервые отправился в кружок рабочих ткацкой фабрики и соседней с ней резиновой мануфактуры, который располагался в съемной комнате у Обводного канала. Кружком руководил известный рабочий активист Федор Афанасьев, ставший в родном Иваново-Вознесенске одним из лидеров революции 1905 года и убитый черносотенцами.
Перед занятиями начинающего пропагандиста инструктировал «дядька» Цивинский, который придумал для него конспиративное имя «Василий Никитич». Позже оно, сокращенное до Никитича, стало главным псевдонимом Красина, к которому добавлялся десяток других — Винтер, Зимин, Юхансон, Лошадь, Николаев и так далее. А пока Бруснев выдал новичку свой пиджак и смазанные дегтем сапоги, чтобы тот мог сойти за своего среди пролетариев. Позже он вспоминал: «Возвращаясь с заседаний кружка, Л. Б. обыкновенно заходил ко мне, переодевался в свое студенческое платье и делился своими первыми впечатлениями о рабочей среде. Впечатления эти были восторженные». А вот рабочие вначале приняли Леонида не особенно приветливо: «Василий Семенович Голубев, входивший тогда в состав центрального рабочего кружка, рассказывал мне, что первое впечатление о Л. Б. в кружке, состоявшем из рабочих более чем зрелого возраста, было не особенно благоприятно. Старым рабочим было обидно, что в руководители и пропагандисты им дали безусого мальчишку, но предубеждение это скоро рассеялось, так как Л. Б. быстро сумел овладеть аудиторией и заразить ее своим молодым революционным пылом».
Одна из первых слушательниц Красина, работница бумагопрядильной фабрики Вера Карелина, вспоминает, что при виде его с досадой подумала: «Вот так серьезный пропагандист! Какой-то мальчик, наверное, гимназистик какой-нибудь! Нечего сказать, нашли кого послать к таким бородачам-рабочим нашего кружка!» Но как только он «начал объяснять что-то по политэкономии», ее недоверие рассеялось, а скоро они с Красиным подружились. Вера водила его выступать в женский кружок, который создала у себя на фабрике; кроме того, он стал вести занятия и на механическом заводе. Темы были самые разные: политэкономия, физика, химия, биология, новейшие достижения техники. Нередко для подготовки к лекции Красину приходилось целый день проводить в библиотеке.
В конце 1890 года брусневский кружок стал ядром организации, объединявшей рабочих, студентов и представителей интеллигенции. Фактически это была первая социал-демократическая организация в России, хотя в советской историографии таковой считался Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса: он был создан только через пять лет, но зато в нем участвовал Ленин. Целью работы Социал-демократического рабочего союза, как его обычно называют, было создание массовой рабочей партии, подобной тем, что уже возникли в Германии и других странах Европы. Она должна была возглавить народное движение и заставить власть пойти на демократические реформы; переход к социализму объявлялся делом отдаленного будущего (как считал в ту пору и Ленин). В союзе, правда, были и сторонники немедленной вооруженной революции, и последователи народовольцев, подобные Цивинскому, который выступал за индивидуальный террор. Сам Бруснев был против этого, следуя опыту германской социал-демократии и требуя воспитывать «русских Бебелей», — во многом из-за этого советский агитпроп задвинул его в тень.
В декабре 1890 года союз попытался возглавить забастовку на верфях Нового Адмиралтейства, придав ей политический характер. С этой целью Красин написал прокламацию, использовав факты, сообщенные ему рабочим Петром Евграфовым. «Прокламация, — вспоминал Бруснев, — была написана с таким знанием местных условий, что все считали, что ее написал свой заводский человек, только очень башковитый». Леонид не только сочинил текст листовки, но и размножил ее в количестве 50–60 экземпляров на циклостиле — типографском приборе, который он приобрел «при посредстве какого-то влиятельного сибиряка». В то время подобное оборудование могло продаваться только госучреждениям, владельцам типографий и печатных изданий. Возможно, Красину помог приобрести его П. Словцов — якобы для нужд Александровского реального училища. До этого новости рабочей жизни писались им от руки под копирку. Эта «газета», пишет Бруснев, «несмотря на свой примитивный характер, бралась рабочими нарасхват и зачитывалась до окончательного распыления».
Несмотря на прокламации, союз не смог использовать забастовку на верфи в своих целях, как и стачку на текстильной фабрике Торнтона, к которой тоже приложил руку. Новая проба сил должна была состояться 1 мая 1891 года, когда ряд членов союза предложили провести массовую демонстрацию рабочих. Бруснев предусмотрительно выступил против, указывая, что столичный пролетариат еще недостаточно организован, а участие в демонстрации студентов может оставить союз без лидеров и пропагандистов. В итоге был достигнут компромисс: демонстрация будет, но только рабочая, без участия интеллигентов. Красин вместе с другими готовился к ней — составил несколько прокламаций, разделил между рабочими темы для выступления и даже составил для них шпаргалки. Но увидеть результат своих усилий ему не пришлось — в решающий день он был уже далеко от Петербурга.
Всё опять началось безобидно: узнав, что известный публицист-народник Николай Шелгунов (1824–1891) умирает от рака, лидеры союза решили поднести ему от лица рабочих приветственный адрес. Шелгунов тогда был очень популярен, и «союзники» пытались использовать эту популярность для своей пользы. Адрес, составленный В. Голубевым, доставила рабочая делегация во главе с Федором Афанасьевым и его братом Егором, и старый народник был до слез растроган таким вниманием. Текст их беседы, размноженный на циклостиле, был распространен среди рабочих. Через несколько дней Шелгунова посетила делегация студентов, в которую входил и Красин, а 12 апреля старик умер. Его похороны три дня спустя превратились в многолюдную демонстрацию, на которой звучали и политические лозунги. Тело покойного пронесли от его дома до Волкова кладбища; невиданное прежде шествие рабочих по самому центру столицы привело власти в состояние, близкое к шоку.
На другой день вожаки союза, принимавшие участие в демонстрации, были арестованы, а потом высланы из столицы. Говорили, что полиция вычислила их по фотографиям, сделанным во время похорон. Бруснев ожидал чего-то подобного, поэтому на похороны не пошел и Красина пытался не пустить: «В день похорон Шелгунова Л. Б. держал один из самых главных экзаменов — по органической химии. Я советовал ему на похороны не приходить, так как это грозило ему высылкой из Петербурга. Моего совета он не послушал. Сдав блестяще экзамен, он успел присоединиться к процессии у самого кладбища. В ту же ночь он был арестован и через несколько дней выпущен, с приказанием немедленно уехать из столицы».
Красина и его брата арестовали ночью на их съемной квартире. «Участие Л. Б. в рабочей организации, — пишет Бруснев, — осталось на этот раз неизвестным полиции. Он был выслан просто как студент, уже раз исключенный и принятый вновь лишь при условии не участвовать ни в каких беспорядках и демонстрациях». 16 апреля 1891-го братьев освободили, а 18-го исключили из института без права восстановления и выслали в Нижний Новгород. Они покинули столицу 20 апреля, и Леонид смог вернуться туда только в революционном 1905 году.
Красин с невестой Софьей Миловидовой. [ГАРФ]
Провожать его на Забалканский проспект пришли те, кто, за редким исключением, останется рядом с ним на долгие годы — и тоже впишет свое имя в историю. Товарищ по Технологическому Роберт Классон (1868–1926) также состоял в группе Бруснева, потом отошел от политики, руководил проектированием и строительством многих электростанций, в том числе в Баку, где работал вместе с Красиным. Участвовал в разработке плана
ГОЭЛРО, в конце жизни занимался энергетическим использованием торфа. В группу входил и Степан Радченко (1869–1911), в будущем член первого ЦК РСДРП, отошедший от партийной работы после 1905 года. Еще один товарищ и по институту, и по группе Бруснева Глеб Кржижановский (1872–1959) позже состоял в ленинском Союзе борьбы, делал (как и Красин) бомбы для большевистских боевиков, а после революции посвятил все силы электрификации страны. Была здесь и Надежда Крупская, еще не знакомая с Ульяновым-Лениным, но дружившая с Радченко и самим Красиным.
Особая статья — Любовь Миловидова, с которой Леонид часто встречался после первого знакомства. Молодые люди нравились друг другу, между ними не раз заходила речь о браке, но Люба отличалась практичностью и понимала, что от неимущего провинциала, да к тому же революционера ей толку не будет. Теперь она обещала писать ему и приезжать, но ехать с ним в ссылку отказалась: нужно, мол, сначала завершить образование. Не менее болезненным для него стало отношение рабочих из его кружка: из всех проводить его пришли только братья Афанасьевы. Они говорили, что рабочие просто не знают, что их Никитич и есть ссыльный Красин, но он подозревал, что так и остался для них чужим, непонятным «антилегентом».
Бруснев пришел, но отношения между ними после шелгуновских похорон дали трещину. Лидер группы по-прежнему считал, что демонстрация была вредной и нужно сосредоточиться на подпольной деятельности. Красин возражал ему: массовые акции мобилизуют рабочих на борьбу, дают им почувствовать свою силу. Скорее всего, им двоим просто стало тесно в одной группе: Красина обижало покровительственное отношение Бруснева, а тот был недоволен излишней самостоятельностью младшего товарища. Но простились тепло: Красин подарил другу свое фото с надписью: «Оглянемся на Запад и встретимся на Востоке», то есть в Сибири, куда в конечном итоге лежал путь всех революционеров.
К месту ссылки братья не торопились: хотя до Нижнего было не так далеко, дорога заняла почти месяц. Не очень понятно, почему власти позволили Красиным «гулять» так долго — возможно, сыграло роль тут же поданное ими прошение о восстановлении в институте, на время рассмотрения которого им было позволено не являться к месту ссылки. В итоге братьям ожидаемо отказали, заодно на три года запретив проживание в Москве, Петербурге и Казани, но Леонид не горевал — пока что ему хватало дел и в Нижнем. По дороге, в Москве, он встретился со студентом Петром Кашинским, собиравшимся создать в Центральной России сеть рабочих кружков, и обсудил с ним тактику будущих действий. 14 мая братья прибыли к месту ссылки, условия которой были достаточно вольными: они должны были всего лишь не покидать город без разрешения и раз в неделю отмечаться в местном жандармском управлении. Вскоре Леонид устроился чертежником к военному инженеру Георгию Ревенскому, создававшему системы отопления, а параллельно завел знакомства с живущими в городе ссыльными. Их было немало, поскольку многие, имея право выбора места ссылки, селились именно в этом большом богатом городе. Большую часть ссыльных составляли народники, и Красин потратил немало времени, пытаясь «обратить» их — и порой небезуспешно — в марксистскую веру.
В «Автобиографических заметках» он упоминает, что сражался тогда с такими «мастодонтами народничества», как Н. Анненский (брат известного поэта), Зверев, Шмидт. У него, правда, был авторитетный союзник — Петр Скворцов, один из первых русских марксистов, часто критиковавший народников в прессе, — но в жанре устной полемики тот оказался беспомощным. Это проявилось в ходе собраний, где обсуждался голод 1891 года, — на одном из них побывал молодой революционер Николай Козеренко*, сразу увидевший разницу между Скворцовым и Красиным. Первый «вызывал к себе скорее ироническое отношение и, вероятно, больше задерживал, чем содействовал распространению марксистских идей», в то время как второй пропагандировал марксистскую точку зрения живо и изобретательно и вообще «оказался таким милым, интересным и остроумным собеседником, что некоторое взаимное раздражение, накопившееся в процессе дискуссии, скоро совершенно рассеялось».
В августе по протекции Ревенского Леонид устроился инженером на завод промышленных горнов в ближней деревне Кохма. Работа ему нравилась, и 3 октября в письме своему тюменскому учителю физики А. Ефимову он признался, что всё больше хочет стать инженером, но жаловался, что правительство не доверяет технической интеллигенции, хоть и нуждается в ней. Дело в том, что местная полиция, ссылаясь на отсутствие у Красина диплома, предписала руководству завода немедленно уволить его. Герман и вовсе не мог найти работу, и как-то Леонид полушутливо, вспомнив про уроки пения в Александровском училище, предложил сдать его в церковный хор. Это, конечно, был не выход, и в скором времени братья добровольно поступили на военную службу. Это позволяло им жить за казенный счет, а заодно избавиться от неизбежного призыва в армию — ведь добровольцы, они же вольноопределяющиеся, служили вдвое меньше призывников. В случае братьев Красиных этот срок составлял полтора года вместо трех.
Тот же Ревенский, которого Красин в то время называл не иначе как «покровителем», помог ему устроиться в полевой инженерный батальон, занимавшийся строительством Ярославской железной дороги. Это обеспечило братьям (хотя Герман служил в пехотном полку) вполне комфортную жизнь: жили они не в казарме, а на квартире, которую снимали на двоих, не утруждали себя ни строевой подготовкой, ни участием в учениях. Скоро Леонид, чтобы подзаработать, стал заниматься с местными недорослями математикой и физикой. В свободное время учил немецкий язык, о чем писал родным: «Теперь изрядно уже наловчил в переводах так, что со словарем в руках в вечер прочесываю страниц 10… Это тем более хорошо, что у немцев теперь уже очень интересные книжки и статьи появляются. Жаль только, что далеко не все доставать можно, ибо просветительская цензура не пропускает очень многих книг, имеющих громадный научный интерес».
Судя по тем же письмам, Красин питал надежду, несмотря на запрет, восстановиться в институте, где не доучился всего год. 11 апреля 1892 года он писал родным: «В Питере Ревенский опять видел кое-кого из наших профессоров, толковали про нас, выслушивая самые лестные похвалы способностям и талантам, и сам, со своей стороны, наговорил им про нас с три короба. Все это ни к чему, конечно, этих профессоров не обязывает, но один из них проговорился, что они рады были бы нас взять опять, да как-де вот Грессер, а потом, говорит, за других студентов боимся, потому у них целая легенда про нас сложилась. Подавать прошения, однако, нужно непременно, потому что некоторая вероятность есть».
Еще до этого, в феврале, к нему в Нижний приехал Бруснев, недавно окончивший институт. Устроившись инженером на железную дорогу Москва — Брест, он занялся созданием в городе и вокруг него марксистских кружков при содействии Кашинского и присоединившегося к ним Федора Афанасьева. Часто встречаться они не могли, чтобы не привлекать внимания полиции, и связь между ними осуществляла Любовь Миловидова. Красин для всех оставался ее женихом, и она ездила к нему, не возбуждая подозрений, а на обратном пути заезжала в Москву к Брусневу. В марте московские марксисты решили создать объединенную всероссийскую партию — видимо, это Бруснев и обсуждал с Красиным. Прощаясь, тот попросил его зайти в Петербурге к Миловидовой и своей рукой записал ему в блокнот ее адрес. Эта неосторожность оказалась роковой: в столице Бруснева 26 апреля задержали с чемоданом нелегальной литературы. Связав запись в блокноте с почерком Любиного жениха, полиция, не знавшая о визите Бруснева в Нижний, решила, что это Красин ездил к нему в Москву, а значит, нарушил запрет на посещение столиц.
Шестого мая Леонида, а с ним и Германа арестовали на съемной квартире и посадили в губернскую тюрьму, где продержали около недели. К тому времени московская организация была разгромлена, из ее членов уцелел один Афанасьев, который скрывался у рабочих в Питере. Решив, что речь идет о масштабной подпольной сети (хотя революционеры так и не успели ее создать), полицейские отвезли Леонида в московскую Таганскую тюрьму, где содержались все арестованные (Германа освободили за отсутствием улик). Оттуда 20 мая он отослал родным в Иркутск письмо, в котором пытался их успокоить: «Чувствую себя вполне нормально и был бы также совершенно спокоен, если бы знал, что вам удается отнестись ко всему приключившемуся по возможности спокойнее, без тягостных и напрасных тревог и терзаний. Знаю, что трудно это, но что же делать? Лучше все-таки перетерпеть, не муча себя понапрасну, чем изнывать в разных тревожных и невыносимых предположениях, думах и пр. За меня, повторяю, будьте спокойны: ни болезнь, ни уныние, ни тоска вконец меня не одолеют. Знайте же это; и еще раз прошу — не тревожьтесь и не унывайте…»
В одиночной камере № 505 на втором этаже ему пришлось провести 10 месяцев, первый из которых был особенно трудным: ему не давали книг, не позволяли свиданий и переписки. Но он, как образцовый революционер, не унывал: куском кирпича записывал на стенах математические уравнения, играл сам с собой в шахматы, вылепленные из хлеба, делал зарядку. Потом ему позволили брать книги из тюремной библиотеки, он продолжил учить немецкий и даже перевел толстый труд Шульце-Геверница по экономике — видимо, в компенсацию за то, что книг по экономике на русском ему не выдавали. Зато он прочитал немало трудов по философии, истории, естественным наукам. По его воспоминаниям, пребывание в тюрьме превратилось для него в «сплошной университет».
Осенью 1892 года его посетил Герман, рассказавший, что ему после окончания годичной воинской службы позволили восстановиться в институте. Когда брату надо было сдавать чертежи для экзамена, Леонид, изготовив в камере примитивные чертежные принадлежности, делал для него эскизы. Миловидова писала ему, но не навещала — он узнал от Германа, что она собирается ехать учиться в Европу. Тем временем следствие по делу Бруснева и его товарищей затягивалось, показаний против Красина никто из них не дал, и в марте 1893-го его выпустили под залог, так и не предъявив никакого обвинения.
Последней каверзой властей стало требование дослужить в армии недостающие четыре месяца — для этого его отправили «под строжайший надзор» в 12-й Великолукский пехотный полк, который квартировал в Туле. На этот раз ему пришлось пожить в казарме и хлебнуть трудностей военного быта, но в начале лета приехавший в полк Герман сумел убедить командира смягчить ему режим и использовать по специальности — для строительства полевого лагеря. «В скором времени брат там совершенно акклиматизировался и занял почти что „фельдфебельское“ положение», — пишет Герман. Вольность была такой, что вскоре Леонид смог на две недели уехать с несколькими знакомыми, включая Миловидову, в соседнюю Ясную Поляну, чтобы навестить Льва Толстого. Кумир всей читающей России интересовал его с детских лет, хотя Красин уже предвидел, что общего языка они не найдут.
Камера Воронежской тюрьмы, где сидел Красин
Так и случилось, о чем он позже рассказывал своему знакомому Виктору Оксу. По воспоминаниям того, «Толстой восставал против увлечения Красина Энгельсом. Однажды в пылу спора он крикнул:
— Наивные дети! Как вы не видите, что эти евреи (имелись в виду Маркс и Энгельс. —
И Толстой, не пожелав слушать никаких возражений, ушел.
В другой раз разговор с Красиным у него происходил через окно. Он с улицы заглянул в горницу и сказал:
— Мир, дети. Пусть улягутся наши страсти до захода солнца.
— Ни гнева, граф, ни мира. Мир убивает мнения. Впрочем, нас в этом рассудит история.
— Нет, нас рассудит только Бог, — ответил Толстой.
— Это то же самое, — поддакнул Красин с улыбкой».
Слова спорщиков Окс мог передать неточно, но характерная для Красина ироническая манера общения, его нежелание падать ниц перед всеобщими кумирами схвачены точно. Максиму Горькому Красин тоже рассказывал про «сердитое лицо Толстого и колючий взгляд его глаз», но в то же время признавался Оксу, что в беседах с писателем «до известной степени слагалось его последующее мировоззрение». Этих бесед, впрочем, было немного: Толстому вряд ли понравилось общение с дерзким юнцом, и он постарался свести его к минимуму. В дневнике за август 1893-го он кратко упомянул «разговор с социал-демократами (юноши и девицы)» и свое несогласие с ними: «Они говорят: „Капиталистическое устройство перейдет в руки рабочих, и тогда не будет уже угнетения рабочих и неправильного распределения заработка“. — Да кто же будет учреждать работы, управлять ими? — спрашиваю я. „Само собой будет идти, сами рабочие будут распоряжаться“. — Да ведь капиталистическое устройство установилось только п[отому], ч[то] нужны для всякого практического дела распорядители с властью. Будет дело, будет руководство, будут распорядители с властью. А будет власть, будет злоупотребление ею, то самое, с чем вы теперь боретесь».
Строительство Транссибирской магистрали. Фото 1891 г.
Много лет спустя приходится признать, что великий писатель в этом споре был, пожалуй, ближе к истине, чем самонадеянные «юноши и девицы», начитавшиеся Маркса.
В октябре Леонид покинул службу — несмотря на нестрогий режим, Герман нашел его «сильно похудевшим и полубольным». Еще летом московский суд вынес приговор по делу брусневцев, которые получили длительные сроки ссылки. После этого военный министр П. Ванновский, узнав, что один из подозреваемых по делу служит в армии, приказал посадить его в военную тюрьму, а после сослать в Сибирь. К счастью, циркуляр долго блуждал по инстанциям и попал на подпись министру, когда Красин уже уволился со службы.
Узнав об ухудшении здоровья Леонида, знакомый по Петербургу марксист Николай Водовозов предложил ему пожить в Крыму у его родственников Токмаковых. Красин охотно согласился и пользовался их гостеприимством в имении Олеиз близ Кореиза почти целый год совершенно бесплатно — напротив, эти милые люди сами помогали ему деньгами. В имении жили Иван Федорович Токмаков — сибирский чаеторговец, ставший крымским виноделом, его жена Варвара Ивановна и их дети, из которых Красин часто общался с Еленой Ивановной — вскоре она стала женой философа, будущего священника, а тогда марксиста Сергея Булгакова. Вдобавок там постоянно гостили друзья хозяев и деятели культуры — от Льва Толстого до Федора Шаляпина (недаром после революции там, выгнав хозяев, устроили Дом отдыха работников искусств), но Леонид, похоже, ни с кем из них не встречался.
Свою тогдашнюю блаженную жизнь он позже описывал лаконично: «Исходил пешком весь южный берег Крыма, от Симеиза до Алушты; покончил со вторым томом „Капитала“ и к немецкому языку (основательно изученному в тюрьме) прибавил знакомство с французским». Письма родным более подробны и сопровождаются фотографиями и собственными зарисовками непривычной сибирякам южной природы. Матери он пишет: «Вот бы тебя, мамик, сюда перенести — пороскошествовала бы ты насчет фруктов». Сам он постепенно устал от Крыма, который «набил оскомину своим однообразием и некоторой, если хотите, прилизанностью». Томясь от бездействия, он то брался писать статью о распространении капитализма в южнорусских степях (не закончил), то отправлялся в дальние прогулки, конные и пешие, то ездил в Ялту помогать Токмаковым в их тяжбах с властями. Узнав, что неподалеку, в Ай-Даниле, на винодельческом заводе князя Голицына работает его товарищ по Технологическому Келлер, зачастил к нему в гости, а потом и устроился там проектировать казармы для рабочих.
Поделиться книгой: