Помоги проекту - поделись книгой:
(с 1782 года), но проживало там немногим более 5000 человек, имелись две церкви и десяток каменных домов. Город стоял на реке Тобол, посреди обширной и уже частично распаханной степи, поэтому был важным центром торговли сельскохозяйственными продуктами — хлебом, салом, маслом и т. д. Когда малышу исполнилось три месяца, в октябре 1870 года, отец получил должность следственного пристава в Тюменском окружном полицейском управлении, и семья уехала в Тюмень — за 200 километров, что по сибирским меркам совсем немного. На этом переезды не кончились: уже 10 февраля следующего года Борис Иванович был переведен на должность земского заседателя Курганского окружного полицейского управления. На этот раз семья перебралась в село Мостовское (ныне Мало-Мостовское), где 19 сентября у них родился еще один сын — Герман. Частота перемещений Красина-старшего была типичной для тех лет, когда Россию сотрясали реформы и учреждения, в том числе полицейские, постоянно переформатировались.
Конечно, перемещения по службе были далеко не главной заботой Бориса Красина: в Сибири с ее громадными расстояниями и большим количеством «социально опасного элемента» полицейская служба была особенно трудной и опасной. Так, 11 ноября того же 1870 года кто-то из засады выстрелил в него дробью, но только оцарапал. Преступника не нашли, земскому заседателю, чья жизнь подверглась реальной угрозе, была вынесена благодарность («особенная признательность»), а генерал-губернатор Западной Сибири пожаловал ему 25 рублей. Отличившийся служака был переведен 15 мая 1872 года земским заседателем в сам Курган, но семью с собой не повез — она осталась в недалеком Мостовском, куда он сам приезжал на выходные. Дел у него хватало: тем летом он с землемером Шмурыгиным проводил освидетельствование лесосек, уничтоженных пожаром в Илецко-Иковских дачах. Осенью его ждало новое ответственное поручение — расследование конфликта крестьян Ялымской волости с заезжими киргизами (то есть казахами), в ходе которого погибли двое степняков.
Герман Борисович вспоминал: «Служба отца была до крайности тяжелой, целыми неделями приходилось ему разъезжать по округу, подчас по полному бездорожью, ходить в облавы, работать на пожарах, ликвидировать по праздникам публичные „бои“ и пр. и пр. Не раз подвергался он смертельной опасности; нажил себе жесточайший ревматизм и явный порок сердца, ежечасно угрожавший ему смертью.
Много ярких, незабываемых впечатлений и посейчас живет в памяти с тех времен. Часто приходилось нам, кочуя, а иногда и при служебных разъездах отца ездить по сибирским трактам и дорогам: отец побаивался иногда умереть внезапно от разрыва сердца и брал которого-нибудь из нас с собой. Тут уж насмотришься, бывало, всячины и даже в ненастную погоду, в закрытой повозке, цепляешься ручонками за кожаный фартук и выглядываешь в какую-нибудь щелку, чтобы видеть хотя бы подвязанный калачиком хвост пристяжной. Кто не ездил по российским просторам на тройках, настоящих ямщицких тройках с колокольцами, с людьми, которые „жили на кнуте“ (т. е. промышляли извозом), кто не слышал бесконечно разнообразной, непрерывной песни колокольцев на езде и таинственного перезвона их в полнейшей тишине на остановках, кто не знает, что значит непроезжий путь и что значит „дорога, как карта“, тот не знает подлинной сырой земли и не испытал никакого настоящего удовольствия. От этого звона, от бешеной подчас хватки ретивых коней замирало сердчишко, напрягались воображение и воля…»
В феврале 1873 года семья в очередной раз переехала на новое место: ее главу перевели заседателем в Курганское окружное полицейское управление, и он перевез жену и детей в соседнее с городом село Белозерское. Здесь Красин-старший получил новую благодарность от губернатора «за успешные действия по взысканию недоимок» (1875), а потом еще одну — «за усердие и вполне серьезное и внимательное отношение к отправлению служебной деятельности» (1877). После этого его в виде повышения назначили помощником окружного исправника в Ишим, куда пришлось перебраться и его семье, навсегда покинув родной Курган. Герман вспоминает: «Припоминаю, как по приезде в город Ишим из сравнительно очень мирной деревенской обстановки, когда мне было лет 6–7, наслушавшись за день рассказов о тогдашнем ишимском быте, я задал потом на сон грядущий настоящий концерт на тему: „Как же мы будем здесь жить? Нас зарежут“. Обстановка здесь была действительно не из особенно приятных: грабежи, убийства были явлением заурядным».
Леонид Красин (слева) с братьями Германом и Александром. [ГАРФ]
Однако оказалось, что дурная слава Ишима преувеличена: братьев Красиных там никто не тронул, а через несколько лет они уехали учиться в Тюмень (об этом ниже). В конце 1882 года за ними последовала вся семья: 22 ноября Борис Иванович был назначен тюменским окружным исправником — начальником полиции всего громадного Тюменского округа. Это была уже весьма высокая должность с большими полномочиями. 8 мая 1885 года он был произведен в коллежские асессоры, имея к тому времени уже два ордена — Святой Анны III степени и Святого Станислава III степени. В год получал 735 рублей жалованья и столько же «столовых», что было по тем временам немало. Однако Герман писал: «Семья была большая. Заработка отца едва хватало на удовлетворение ее потребностей, но это имело свою хорошую сторону, приучая с детства рассчитывать свои силы и ресурсы и жить не свыше того, что имеешь». Семья и правда продолжала расти: в 1875 году Антонина Григорьевна родила дочь Софью, годом позже — сына Александра, а в 1884 году в семье появился еще один, последний сын Борис.
Леонид Красин в автобиографических заметках вспоминает детство куда более кратко: «Детство, проведенное среди природы, на берегах могучих сибирских рек, в бесконечных лесах и травянистых степях и лугах Сибири, с ранних лет заложило во мне большое влечение к естественным наукам». Здесь память его явно подводит: «могучими» Тобол и Ишим, на берегах которых он рос, можно назвать только в пору весеннего разлива.
О жизни их семьи Герман пишет: «Всеми семейными делами управляла всецело мать — женщина очень умная и деловитая. Для нас она была, в полном смысле слова, мамой, доброй, любящей, заботливой и умелой. Она умела нас и накормить, и обшить, сделать все, что нужно, в болезни и пр. Впоследствии она превратилась в „бабушку“ и в этом звании так или иначе пестовала до самой своей смерти (5 ноября 1914 года) даже и нас, взрослых, в особенности же старшего своего сына Леонида, который стал уже Никитичем и который всегда доставлял ей больше всего хлопот благодаря неугомонному своему характеру».
Дед будущего революционера по матери Григорий Иванович Кропанин жил в Кургане в большом деревянном доме, где кое-как размещались его 11 отпрысков, из которых Антонина, мать Леонида, была самой младшей (она родилась 1 марта 1850 года). Деда братья Красины не вспоминали: в гости он их не звал, поскольку в доме и так было тесно, и особой приветливостью не отличался. Зато они очень любили брата матери Ивана Григорьевича, которого часто навещали. О нем Герман пишет: «Дядя звал нас „стариками“ и был нам большим приятелем не только потому, что был наидобрейшим человеком, но и потому, что был большим „ученым“ и затейником: он интересовался всякого рода науками и техникой и хотя никогда ничему путем не учился (негде было), но был и фотографом, и естествоиспытателем, и рыболовом, и птицеловом, и пр. и пр. Ко всему этому он был философ-толстовец и зачастую рассказывал очень интересные вещи по поводу всяких происходивших событий». Герман вспоминает также, что они с братом помогали дяде печатать на принесенном из полицейского управления (явно с согласия их отца) гектографе известный трактат Толстого «В чем моя вера?».
О детстве нашего героя — а это, как известно, важнейший период в жизни человека, когда формируются его характер и привычки, — мы знаем только со слов его брата Германа. Поэтому снова процитируем его талантливо написанные воспоминания:
«Раннее детство — лет до 6–7 — провели мы в деревне. Житье было великолепное: родители нас любили, обращались с нами и отец, и мать, как со взрослыми, и давали нам большую свободу, наблюдая только, чтобы не попали мы в какую-либо беду — в реку, под колеса и т. п. О наказаниях мы не имели понятия и получали только по временам за какое-либо „дело“ соответствующее внушение, в особенно „тяжких“ случаях даже и от отца. Баловать нас не баловали, ибо родители жили вообще скромно; но если, например, один бывал именинник, то и другой тоже „именинничал“ и получал подарки наравне. Мы были погодками и все время были вместе. Тон задавал, конечно, Леонид, я же был не только моложе, но и потише его и был как бы его ассистентом. Он был очень предприимчивый и смелый мальчуган, шалуном однако же никогда не был, и приключавшиеся проказы имели обычно какое-либо обоснование. Больше всего хлопот матери доставляла его чрезвычайная любознательность и подвижность: того и гляди удерет в какую-нибудь экскурсию с деревенскими ребятами или самостоятельно со своим помощником, т. е. со мной.
Между собой жили мы дружно, и в памяти почти совсем не осталось воспоминаний о ссорах; помню только, что один раз за столом были какие-то жесты вилками, и нам было обещано лишить нас этого орудия. И был еще второй случай, гораздо более серьезный: в первый приезд отца в Тюмень, когда нам было уже лет по 7–8, мы, должно быть, порядочно повздорили между собой и подрались, но только помню, что от мамы последовало серьезнейшее внушение; я помню ее строгое и огорченное лицо и категорическое заявление, что если мы и впредь будем себя вести так же, то ей таких детей не нужно и мы можем уходить на все четыре стороны; помню, как сильно мы приуныли, собрали себе узелки, вышли на крыльцо и стали совещаться, куда же нам теперь идти? Помню и радостное чувство, испытанное при последовавшем тут же возвращении в родительское лоно. Вообще, как просты и дружественны ни были отношения наши с отцом и матерью, мы все же инстинктивно понимали, что „шутки шутить“ с ними никак нельзя».
Беззаботное детство Леонида кончилось в августе 1880 года, когда он впервые расстался с семьей и поехал учиться в открывшееся годом раньше в Тюмени Александровское реальное училище. Еще через год к нему присоединился Герман, и отец снял им комнату во флигеле у отставного чиновника Низовского. Первое время братья очень тосковали и каждые несколько дней писали общие письма семье — обращаясь к «маменьке», неизменно передавали приветы всем родным. Жаловались на трудности учебы: уроки длились чуть ли не до темноты, а потом приходилось еще делать домашнее задание. Сообщали о своих маленьких радостях и горестях, о событиях школьной жизни. По мере взросления письма становились всё более короткими, часто шутливыми, а «маменька» сменилась «мамиком» — так Красин, вообще любивший ласковые прозвища, называл Антонину Григорьевну всю оставшуюся жизнь (но звать отца «папиком» всё же не решался).
Новое учебное заведение было основано по инициативе генерал-губернатора Н. Казнакова на деньги местных купцов, один из которых, Масловский, даже предоставил училищу свой дом, пока для него год спустя не выстроили отдельное здание. В первые годы там обучались около 140 человек, учеба шла в 20 классах и специально оборудованных кабинетах; имелись гимнастический зал, физическая лаборатория и столярная мастерская. Обучение длилось шесть лет; реалисты изучали Закон Божий, русский и иностранные языки, математику, физику, географию, историю гражданскую и естественную, рисование и законоведение. Американский путешественник Джордж Кеннан (о нем мы еще вспомним), посетив училище, восторженно писал: «Такую школу едва ли где найдёшь в Европейской России, не говоря уже о Сибири; собственно, если поискать и подальше, то такую школу не найдешь даже в Соединенных Штатах».
Своими достижениями училище было во многом обязано своему первому директору Ивану Яковлевичу Словцову (1844–1907). Местный уроженец, выходец из семьи священника, он много лет исследовал Сибирь в самых разных ипостасях — геолога, метеоролога, географа, биолога, археолога, историка. Став директором училища, он подарил ему свою громадную библиотеку и собранную в экспедициях коллекцию минералов, чучел животных и прочих достопримечательностей. Среди своих учеников он особенно выделял Леонида Красина и его брата, которые были первыми в училище по успеваемости. Он поощрял их научные пристрастия, приглашал к себе домой на дополнительные занятия, а заодно и на обед: родители снабжали юношей довольно скудно, и им постоянно хотелось есть. В одном из писем матери братья с гордостью сообщали, что в их коллекции минералов, насчитывающей более 200 образцов, «есть такие, что отсутствуют даже у Ивана Яковлевича». Словцов не раз посещал квартиру, которую они снимали, наблюдая за условиями их жизни и учебы. Уже после окончания училища Леонид продолжал переписку со Словцовым и не раз получал от него деньги; учитель писал, что является «почитателем таланта» своего ученика.
Александровское реальное училище в Тюмени, где Красин учился в 1880–1887 гг. [Фото Александра Беляева — https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=8386143]
Хорошая учеба братьев во многом объяснялась тем, что они еще до ее начала увлекались естественными науками. Популярных книг на эту тему в доме не было (их тогда вообще было мало), и учились они опытным путем. Герман вспоминает: «Самым любимым нашим занятием было — выбраться в поле или в лес; там нападала на нас особая резвость, там много было интереснейших цветов, насекомых, птиц, зверьков; там можно было развести костер и пр. и пр. <…> У Леонида было особенное пристрастие к естественным наукам — физике и химии, и, например, уже в письме от 27/І 1882 года он сообщает: „Я кроме камней собираю разные вещества, например натр, соляную кислоту и т. д.“».
Постоянно он с чем-нибудь возился: или сдирает шкуру с какой-нибудь птицы, чтобы сделать чучело, или добывает водород, причем неожиданно производит взрыв, разлетается банка, стекла летят в меня, и мать бросается в испуге: «Что это он опять там „нахимостил“? Молодой натуралист, однако же, не терял духа и при первой же возможности предпринимал новое очередное выступление. Впоследствии, когда он уже изучал химию и как-то распространялся о химическом элементе „хром“, я в ознаменование пристрастия его к химии дал и ему самому кличку „Хром“, и кличка эта потом довольно прочно утвердилась за ним в семье». Добавим, что родные и друзья юности звали Красина Хромом до конца жизни, и прозвище это вполне можно присовокупить к множеству его конспиративных кличек.
Основатель и директор училища И. Я. Словцов
Понятно, что увлеченным науками братьям Красиным учиться было легко и приятно. Правда, не всему: иностранные языки в училище преподавали «из рук вон плохо», и Герман пишет, что «брат изучил языки уже впоследствии — в тюрьмах». Не слишком нравились им и гуманитарные предметы — история и русский язык с основами литературы. Известно, что Леонид вообще не был усердным читателем, хотя еще в детстве мать познакомила его с сочинениями русских классиков, особенно любимых ею Лермонтова и Некрасова. Никто не слышал, чтобы он, как некоторые большевистские лидеры, цитировал стихи или вспоминал каких-то литературных героев. Никто не видел у него дома большого количества книг — впрочем, кочевая жизнь все равно не давала возможности для собирания библиотеки. Как многие «технари», он относился к литературе немного свысока, как к чему-то необязательному, но его брат, тоже «технарь», думал иначе; это видно хотя бы из сравнения их мемуарных текстов.
В чем братья сходились — так это в пристрастии к пению, в чем тоже было «виновато» Александровское училище. По воспоминаниям брата, «в течение нескольких лет был в училище чрезвычайно талантливый учитель пения, организовавший из учеников безукоризненный хор, художественно исполнявший церковные и гражданские вещи; Леонид обладал отличным слухом и неизменно выступал солистом, если где требовалось трио: первого дисканта пел известный Лабинский, а брат пел второго». Андрей Лабинский, будущий солист Мариинки, учился на класс младше Леонида Красина, как и другая знаменитость — писатель Михаил Пришвин, с которым братья, правда, почти не общались.
Училище сыграло важную роль и в формировании у Леонида атеистических убеждений. Правда, он и прежде не был горячо верующим, и Герман пишет: «В нашей семье ни отец, ни мать, ни дядя не были сколько-нибудь религиозными людьми, к обрядовой и догматической стороне религии относились с полным пренебрежением». Возможно, это писалось с оглядкой на советских редакторов, но в переписке братьев с родителями и правда нет ни слова о Боге, церкви, обрядах. В училище, где большинство педагогов, начиная с самого Словцова, относились к религии критически, эти настроения укрепились: «Не было у нас ни особой шагистики, ни церковного нажима, и только в последние годы, когда я уже был в последнем классе, по мере проникновения „культуры“ из России, училище стало резко перестраиваться на казенный и чисто черносотенный лад. Ученики училище свое любили, многие интересовались естественными науками и были в общем во власти позитивного образа мышления. Религия, которая в передовых слоях сибирского общества была совсем не популярна, очень рано утрачивала всякое значение, и у учеников с 4–5-го классов устанавливался полный атеизм».
Леонид Красин в 1885 г. [ГАРФ]
Об их ученической жизни Герман вспоминает с ностальгией, хотя она была непростой: «Жили мы очень скромно, отец лишь с трудом мог выплачивать полагавшуюся за нас плату хозяевам, и денег на лакомства или развлечения совсем не было, разве что дядя изредка пришлет 1–3 рубля. Учились по вечерам с сальной свечкой, с которой нагар снимался специальными щипцами — „съемами“. <…> Первый год ученья брат жил отдельно от семьи в Тюмени, где только что открылось реальное училище; на второй год присоединился к нему и я. Жили мы „нахлебниками“ на частной квартире, в известной мере самостоятельно, и подчас воображали себя на „студенческом“ положении и думали, что со временем сделаемся студентами и на самом деле и в таком случае обязательно будем носить длинные волосы и сапоги с большими голенищами. Леонид в качестве старшего обо мне очень заботился. Например, 24/ІІІ 1881 года пишет маме: „Герман начинал в классе пошаливать, но мы ему задали выпалку, и он приутих“. Или 16/ІХ 1881 года: „Сейчас Герману надо учить мысы, а он, когда я ему объясняю, не хочет слушаться, как будто я не для него это делаю, и ставит мне рожи“».
В конце 1882 года семья Красиных вернулась в Тюмень, и братья смогли поселиться дома, где жизнь была менее свободной, но зато более сытой. По выходным и на каникулах они, как и большинство их ровесников, все время посвящали играм: «На воздухе мы проводили действительно очень много времени, весной же и летом только тьма загоняла нас домой; большую часть времени проводили в играх с товарищами». Как и многие сибиряки, Леонид любил и отлично умел ходить на лыжах; страсть к лыжным прогулкам он сохранил на всю жизнь, хотя возможности для этого выдавались крайне редко. А вот к другой сибирской страсти, охоте, остался равнодушен — жалел и время, и беззащитных зверей, как говорил брату еще в детстве. Впрочем, и особой любви к животным не испытывал: ни кошек, ни собак никогда не заводил, хотя, может быть, этому мешали кочевая жизнь и та же вечная нехватка времени.
В училище Леонид получил возможность «обкатать» свои навыки общения и организаторские способности, которые потом так пригодились ему в жизни. Герман вспоминает и об этом: «Леонид и в совсем юные годы отличался большой общительностью и в большинстве случаев играл между товарищами организаторские и командные роли; равным образом и при всяких официальных выступлениях и торжествах он неизменно бывал в первых ролях как наиболее разбитной и толковый из учеников. Отчетливо помню, например, как в двенадцати-тринадцатилетнем возрасте он произносил на ученическом годичном торжественном акте какую-то речь, заблаговременно им подготовленную. Маленькая бравая фигурка в зеленом мундирчике, с живыми, смелыми глазами, с высоко поднятой стриженой „ершиком“ головой, с массивными ушками, на настоящей ораторской трибуне со всеми атрибутами для ораторских выступлений (графин с водой, стакан) производила довольно забавное впечатление и в то же время внушала нам необычайное к себе уважение, так как никто другой из нас при тогдашних условиях и настроениях и подумать не мог бы о подобном выступлении».
Вообще в ностальгических воспоминаниях Германа Борисовича его брат предстает поистине идеальным, одаренным всеми талантами: «Учился Леонид отлично, всегда был одним из первых учеников, хотя и не был всецело поглощен учебными науками: он много времени уделял чтению, самостоятельным занятиям, играм, пребыванию в обществе. В частности, всегда любил женское общество и свободно и непринужденно себя в нем чувствовал; любил музыку и танцы, хотя и не был особенно изысканным танцором: в танцах его больше всего привлекало движение и веселье само по себе. Умел отлично кататься на коньках (был одним из видных „фигурантов“ в Тюмени), отлично плавал. Впоследствии, студентом, он переплыл Волгу под Казанью (свыше 3 верст), пробыв в воде почти два часа».
Джордж Кеннан
Конечно, подобные вещи часто рассказывают о героях, особенно покойных, а в советском обществе «рассказы о революционерах» стали особым жанром, в котором из реальных биографий тщательно убиралось всё неудобное, чтобы получившийся результат мог стать образцом для подрастающего поколения. Так случилось и с Красиным, но все же надо отметить: он в самом деле был одарен многими талантами, а главное, талантом нравиться людям и влиять на них. Похоже, первым объектом этого влияния стал Герман, до конца жизни сохранивший неподдельное восхищение братом.
Пока братья Красины увлеченно постигали азы науки, над их отцом сгустились тучи. Герман пишет: «Отец был <…> чужд политике, но, вполне признавая значение и права личности, понимал смысл общественности и свободы и был вообще чрезвычайно благорасположен к людям». Далее упоминается, что он дружески общался с политическими ссыльными, в том числе с Григорием Мачтетом, автором известной песни «Замучен тяжелой неволей», — тот в 1880–1884 годах проживал в Ишиме.
При этом Борис Иванович усердно выполнял свои обязанности, был на хорошем счету у начальства, исправно продвигался по службе. Поэтому как гром среди ясного неба грянула статья выходившей в Томске «Сибирской газеты». В декабре 1886 года она поведала о том, как в мае 1882-го, еще в Ишиме, Красин расследовал дело об убийстве крестьянами одной из деревень «посредством удушения» ссыльного Л. Задорожного. Во время следствия исправник будто бы приказал старосте сельского общества, выходцами из которого были убийцы, передать ему пять возов разных припасов, сказав при этом: «Тащите, господа, больше денег и припасов, и я тогда сделаю всё для вас; я буду ходатаем за вас по делу, как будто бы адвокат». Крестьяне утверждали, что по делу Задорожного «брали взятки все, начиная с волостного писаря и кончая Красиным», вследствие чего зажиточная раньше деревня «окончательно разорилась». При этом, по их словам, «Красин брал взятки не только по делу Задорожного, но и вообще, как об этом говорят в народе». В деревне Болышевой «Красину во взятки пошли даже деньги, собранные на часовню». Крестьянка
А. Незарукова как-то попросила тюменского исправника «помочь ее горю»: ее сын оказался под арестом. Красин потребовал от нее 300 рублей, несчастная мать, продав лошадь, корову и овец, передала ему деньги, «но ни сына, ни денег не получила, оставшись совершенно без средств».
Подобные сюжеты периодически всплывали в губернской прессе, но до суда доходили крайне редко: круговая порука в российских силовых структурах была в то время не менее сильна, чем в наши дни. Однако с Красиным-старшим случилось иначе: коллеги по службе и начальство охотно отдали его сперва на позор общественности, а потом и под суд. Причину этого он сам и его близкие видели в том, что и у власти, и у коллег тюменский полицмейстер вызывал растущее недовольство. Самый яркий повод к этому дал визит в Тюмень в июне 1885 года редкого для этих краев гостя — американского журналиста Джорджа Кеннана, которому русское правительство неосмотрительно разрешило изучить положение ссыльных в Сибири. По рекомендации Словцова и много лет жившего в городе шотландца Дж. Вардропперса американец обратился за помощью к главному полицейскому чиновнику уезда, то есть Красину (его фамилию он пишет Krassin, как на Западе позже стали звать и его сына). Кеннан пишет: «Я был принят с сердечностью, которая была так же приятна, как неожиданна. Он предложил нам позавтракать <…> и предоставил себя в наше распоряжение. Хотя он и выразил опасение, что тюрьма в санитарном отношении произведет на нас скверное впечатление, но все-таки без колебаний дал свое согласие на осмотр здания».
Вскоре Красин пожалел о своем опрометчивом обещании: ведь в других городах начальство всячески препятствовало Кеннану в посещении тюрем, а в Перми его даже посадили под арест. Узнав об этом, полицмейстер сказался было больным, но потом, не желая нарушить данное слово, все же разрешил американцу посетить Тюменскую пересыльную тюрьму — в то время самую большую в Сибири. Вернувшись на родину в 1887 году, Кеннан тут же напечатал в журнале «Сенчури» цикл статей, живописующих ужасное положение заключенных в сибирских тюрьмах, в том числе в Тюмени; позже на их основе была написана его знаменитая книга «Сибирь и ссылка».
Конечно, содействие подозрительному иностранцу вызвало у начальства гнев в отношении Красина, оказавшегося то ли головотяпом, то ли, что гораздо хуже, сознательным подрывателем основ. К этому присоединилась неприязнь коллег, которым полицмейстер, по ряду свидетельств, мешал спокойно обделывать их коррупционные делишки. Пользуясь изменившимся после визита Кеннана отношением к Красину начальства, они решили объявить коррупционером его самого — не в этом ли причина оперативного появления статьи в «Сибирской газете»? Вскоре после ее выхода Тобольский губернский суд открыл дело против Красина, в обвинении которого особенно усердствовал окружной прокурор К. Б. Газенвинкель, надеявшийся выслужиться с помощью громкого процесса. Обвинители уговорами или запугиванием вынудили более 50 человек дать против Красина показания, «уличающие» его во взяточничестве и вымогательстве. На суде, заседания которого продолжались почти месяц, никто не обратил внимания на несообразности в материалах дела — например, на то, что часть вменяемых ему преступлений подсудимый просто не мог совершить, поскольку служил тогда совсем в других местах Сибири. В итоге в мае 1887 года (Леонид тогда готовился к выпускным экзаменам) суд приговорил Бориса Ивановича Красина за «превышение полномочий» к лишению всех чинов и наград и вечной ссылке в Иркутскую губернию.
Георгий Соломон
Братья Красины ничего не пишут об этом событии, хотя Герман упоминает про визит Кеннана в Тюмень: «Я отлично помню этот приезд и самого Кеннана, хотя и видел его, по застенчивости, только издали, брат же Леонид присутствовал при свидании у нас на квартире». Они любили отца и начисто отрицали его вину; от них это убеждение перешло к советским исследователям. И не только советским: Тимоти О’Коннор, тоже не упоминая об осуждении Красина-старшего, пишет: «Весьма прозаические обязанности Бориса Ивановича не вредили его репутации доброго и отзывчивого человека. Он играл на скрипке, писал стихи».
Среди современников утвердилось мнение, что Красина-старшего, как говорится, подставили; наиболее красочно эту версию изложил Георгий Соломон, о котором пора рассказать подробнее, поскольку он был весьма близок с нашим героем. Он родился в 1868 году в Бессарабии в семье потомственных дворян, выходцев из Венгрии. Несмотря на это, еще в годы учебы в Военно-медицинской академии связался с революционерами и в 1895-м, после краткого заключения, уехал в Иркутск работать помощником контролера на строительстве Кругобайкальской железной дороги. С Красиным он познакомился еще в годы учебы (о чем будет сказано далее), а в Сибири они стали друзьями. В 1897 году, переведенный на Московско-Курскую железную дорогу, он участвовал в создании РСДРП и ее работе, примкнув к большевикам. В 1906 году был сослан в Сибирь, после освобождения жил за границей, а вернувшись домой, отошел (как и Красин) от политики.
В 1918 году Соломон (опять-таки как Красин) снова примкнул к большевикам, работал во внешнеторговых организациях за границей, а в 1923-м стал невозвращенцем. Поселился в Бельгии, где написал и издал мемуары «На советской службе» (в постсоветской России книга издана под более «завлекательным» названием «Среди красных вождей») и «Ленин и его семья». Смерть в 1934 году помешала ему закончить книгу о Красине, которая была передана его вдовой в Русский заграничный архив в Праге и после войны попала в Москву (ныне хранится в ГАРФ). Жизнь Соломона была полна болезней и бедности, поэтому в его книге то и дело прорывается зависть к более успешному другу, с которым он под конец решительно разошелся. Утверждая, что он «пишет только правду», мемуарист на деле нередко путает факты или сознательно искажает их, чтобы представить своего героя в невыгодном свете. При этом его книга полна интересных сведений о жизни Красина, который доверял Соломону многое из того, что скрывал от других.
Семья Красиных (кроме Леонида) в 1887 г. [ГАРФ]
Об отце своего друга Георгий Александрович пишет следующее: «Безукоризненно честный Б. И. Красин, став начальником округа (уезда), повел самую беспощадную войну со взяточничеством в полиции. Но, увы, эта борьба оказалась ему не под силу, и чиновники, без различия ведомств, все дружно сплотились и объединились против „опасного“ реформатора. <…> Началось дело. Б. И. Красина предали суду, предварительно уволив со службы и заключив в тюрьму. В результате Борис Иванович был лишен чинов, орденов, дворянского звания и приговорен к вечной ссылке в Восточную Сибирь. Тщетны были все хлопоты, все апелляции, требования о пересмотре дела. Тщетно сыновья Бориса Ивановича, Леонид и Герман, подавали прошения и настаивали на невиновности отца и требовали „повального обыска“ (т. е. опроса всех жителей округа). <…>
Б. И. Красин мужественно нес свой тяжелый крест, чему немало содействовала его семья, обожавшая и носившая на руках невинного страдальца. Необходимо отметить, что в ссылке все относились весьма сочувственно к злосчастной участи старика, этого лишенного прав состояния ссыльнопоселенца. Не говоря уже о прогрессивном иркутском обществе и либеральном чиновничестве, даже сам генерал-губернатор Восточной Сибири А. Д. Горемыкин старался, чем мог, облегчить судьбу старика. Он хорошо знал причину и все махинации осуждения Бориса Ивановича и сам несколько раз делал шаги к пересмотру его дела, но всегда наталкивался на неустранимые препятствия и решительный отказ. Вся та клика, которая возбудила это клеветнческое дело, была на страже, и многие ее участники достигли уже до степеней известных».
Во время суда над Красиным-старшим Соломона в Сибири не было, и он явно рассказывал эту историю со слов своего друга Леонида и самого Бориса Ивановича, с которым познакомился в Иркутске. Можно не сомневаться, что Красин, горячо любивший отца (как и других членов своей семьи), искренне верил в его невиновность и защищал всеми силами. Вероятно и то, что эта история, о которой умалчивает большинство его биографов, глубоко повлияла на юношу, убедив его в том, что существующие в империи порядки несправедливы и подлежат разрушению. Такую же роль в жизни красинского ровесника Владимира Ульянова сыграла казнь в том же году его любимого брата Александра. Конечно, в ту пору Леонид еще ничего не знал о революционном движении, но первый шаг к участию в нем был сделан в зале губернского суда, где прозвучал приговор отцу.
В виновность отца он не верил еще и потому, что хорошо знал о скромном достатке родителей, никак не совместимом с теми масштабными поборами, о которых говорилось на суде. После осуждения Красина-старшего материальное положение семьи с тремя несовершеннолетними детьми стало на какое-то время совсем плачевным. Болезненным для нее оказалась и потеря социального статуса, неизбежно связанная с лишением чина и дворянства. Называя Леонида Красина дворянином, его биографы заблуждаются. Его отец только в 1885 году получил чин коллежского асессора, дававший право на дворянство, но личное, а не потомственное. Вероятно, он не успел даже его оформить — во всяком случае, в списках дворян Тобольской губернии его фамилии нет. Таким образом, его сыновья не имели никаких прав на дворянское звание, хотя позже Леонид не раз «играл» дворянина, вращаясь в светском обществе, — конечно же, для блага революции. Все отмечают его отменные манеры, умение одеваться и знание этикета, но это объясняется не «благородным» происхождением, а быстрой обучаемостью и врожденным обаянием.
Эти качества Красин, очевидно, заимствовал у отца, о чем пишет Т. О’Коннор: «Леонид унаследовал от матери стремление к лидерству, от отца — довольно красивую внешность и общительный характер». Так и было: несмотря на важный полицейский чин Бориса Ивановича, тон в семье всегда задавала Антонина Григорьевна. Красин одинаково сильно любил обоих родителей, о чем позже писал: «Вспоминая о покойных отце и матери, я не знаю, кому из них приписать большую заслугу в создании той исключительно здоровой и необыкновенной по тем временам обстановки, полной свободы и вместе с тем участливого, заботливого руководства, которым мы, братья и сестра, пользовались в семье, пока не начали становиться на собственные ноги».
После пяти лет, проведенных с семьей, им снова пришлось расстаться: летом 1887 года, когда Леонид сдавал выпускные экзамены, а Герман оканчивал шестой, предпоследний класс Александровского училища, остальные Красины вслед за высланным отцом уехали в Иркутск. Леониду предстояло увидеться с ними только через восемь долгих лет, за которые он превратится из вступающего в жизнь юноши в опытного инженера и не менее опытного бойца революции. А пока что он 15 июня получил аттестат с «пятерками» по всем предметам, включая поведение. Под влиянием И. Словцова и учителя химии Ф. Бачаева он решил учиться на химика и подал прошение о зачислении в лучшее учебное заведение этого профиля — Петербургский технологический институт. Бачаев сам окончил этот вуз и сумел внушить ученикам представление о нем как об «идеале человеческого счастья и благополучия», а студентов-технологов считать «сверхъестественными существами, которым открыта любая дорога».
Родители Красина в начале нового века. [ГАРФ]
В августе Леонид приехал в столицу для сдачи вступительных экзаменов — до Екатеринбурга в тряском возке, а оттуда уже на поезде. Сдавать надо было математику и физику, он готовился все лето, но все равно отчаянно волновался. Хорошо еще, что в Санкт-Петербурге юного провинциала встретил родственник — двоюродный брат по матери, молодой доктор Григорий Яковлевич Карпов, у которого Леонид остановился. Шансов у него было немного: на 816 мест на первом курсе института претендовало больше восьми тысяч абитуриентов со всех концов империи. К его немалому удивлению, экзамены он сдал на «отлично» и в сентябре был зачислен на факультет химии.
Сестра Красина Софья. [ГАРФ]
Как уже говорилось, Красин встретился с родителями только в апреле 1895 года, когда тоже оказался в ссылке в Иркутске. Снова обратимся к воспоминаниям Г. Соломона: «Правительство было склонно восстановить Бориса Ивановича в чинах и орденах и в дворянском звании в порядке монаршей милости, для чего он должен был подать прошение о помиловании на высочайшее имя. Старик часто говорил об этом и с негодованием отвергал эту единственную возможность.
— Как, — весь волнуясь, с трясущимися руками (следствие перенесенных им несчастий), говорил он мне, — чтобы я, изволите видеть, ни в чем не повинный человек, честный, верой и правдой служивший царю и отечеству, чтобы я признал себя виновным и просил милости? Нет, изволите видеть, никогда они этого от меня не дождутся… Сгнию в ссылке, а не дам им торжествовать!
Все эти испытания тяжело легли на старика — он стал быстро дряхлеть, его всегда трясло, а когда он вспоминал свое „дело“, то от волнения совершенно выходил из себя. Но и в ссылке он не падал духом и искал спасения в труде. Он занялся настройкой роялей и столярным ремеслом. Конечно, эти занятия мало что приносили ему, хотя все из сострадания старались давать ему работу. И главным образом Красины жили тем, что им посылал Герман, быстро продвигавшийся по службе, и что им уделял Леонид, который в качестве техника в конторе 16-го участка строящейся Сибирской дороги получал сперва лишь семьдесят пять рублей в месяц плюс сверхурочные за вечерние занятия. Но затем его положение все улучшалось, и вскоре оцененный как выдающийся, хотя и не получивший еще диплома инженер, он стал на виду у своего начальства.
Между тем Борис Иванович продолжал влачить тяжелую долю ссыльнопоселенца и горько страдал, чувствуя себя отверженцем. Меня глубоко трогало отношение к нему Леонида, который всячески старался отвлекать старика от печальных мыслей. Так, помню, сам увлекаясь велосипедом и совершая длинные прогулки (например, от Иркутска к оз. Байкалу, 60 верст), он купил и отцу велосипед и научил его владеть им, и они вместе совершали далекие прогулки».
Далее говорится, что летом 1897 года, когда в Сибири вводились положения судебной реформы Александра II, в Иркутск по этому случаю прибыл министр юстиции Н. В. Муравьев. Генерал-губернатор А. Д. Горемыкин дал в его честь торжественный обед, на котором поднял тост за успехи нового присяжного суда. И, пользуясь случаем, продолжил: «Я убежден, что если бы томящегося здесь в ссылке бывшего курганского (ошибка Соломона, на самом деле тюменского. —
Технологический институт в Санкт-Петербурге. Открытка
В итоге Красин-старший был помилован так же произвольно, как и осужден: можно предположить, что Александр Дмитриевич Горемыкин, много сделавший для Иркутска и всей Восточной Сибири, мало интересовался этим, видя в Борисе Ивановиче прежде всего носителя близких ему прогрессивных взглядов. Об этом тоже пишет Соломон: «Человек он был мало образованный — насколько помню, он прошел только курс уездного училища. Но уже в моей памяти он много занимался и читал самостоятельно и по своим понятиям был человеком весьма прогрессивного направления. Будучи уездным начальником в Сибири, он по должности имел непосредственное соприкосновение с политическими ссыльными, к которым относился очень хорошо, не только не притесняя их, но, наоборот, стараясь всячески облегчить их тяжелое положение».
Леонид (справа) и Герман (слева) Красины в Технологическом институте. [ГАРФ]
Первое время по возвращении из Сибири Борис Иванович с женой и детьми жил в Харькове с Леонидом; когда тот уехал на службу в Баку, они переехали к Герману в Москву, где через некоторое время Красин-старший получил должность заведующего одним из участков шоссейной дороги. Пережитые испытания подорвали его здоровье; последние годы он страдал сердечной болезнью и с трудом выполнял несложные служебные обязанности. В 1901 году он простудился, перенес крупозное воспаление легких в тяжелой форме и через несколько месяцев, 23 июня, умер от паралича сердца: этому «старику» было всего 55 лет. Герман вспоминает: «До последних минут он сохранял полную ясность мысли, и я помню, как среди мучений болезни радовался он первым проблескам революции и как мужественно ждал собственного своего конца. Леонид Борисович приезжал из Баку навестить отца во время болезни, а потом и проводить его в могилу. Он похоронен на церковном кладбище при селе Пушкино Московской губернии».
После смерти Бориса Ивановича его вдова Антонина Григорьевна поселилась в Москве у дочери Софьи, которая вышла замуж за студента-сельскохозяйственника, сына сибирского купца Михаила Лушникова. «Квартира сестры, — пишет Герман, — как и моя, нередко служила в Москве для явок, собраний и пр., и „бабушка“ была дружна и близко знакома со многими товарищами Леонида, старыми подпольщиками. В восстание 1905 года ей пришлось быть хранительницей печати ЦК, которую она прятала в своей прическе и в таком виде не раз проходила по улицам через военные и полицейские кордоны».
Это тоже часть большевистской мифологии: мать героя под его влиянием, отбросив предрассудки, встает на сторону революции. Нечто подобное говорилось о матери Ленина и других, но это изрядное преувеличение: если они и помогали революционерам, то только ради своих детей, для которых поистине были готовы на всё. Явно преувеличено и сочувствие революционному делу ветерана полицейской службы Бориса Ивановича — хотя несправедливое наказание и в самом деле могло вызвать у него (как и у его сына) ненависть к власти, он вряд ли мог желать свержения монархии. Да и сам Леонид вплоть до 1905 года писал слово «Государь» с большой буквы — так велика была сила привычки…
Из детства Красин вынес в первую очередь уверенность в том, что человек может достичь многого, опираясь на тесный круг людей, которым можно доверять. Сначала таким кругом для него была семья; потом, когда ее не стало, он пытался найти опору в партии, работе, отношениях с женщинами. Но все это так и не стало альтернативой той дружной семье, которую он знал в ранние годы жизни и которая так и осталась для него потерянным навсегда раем.
Глава 2. Его университеты
Когда семнадцатилетний Леонид Красин прибыл в столицу Российской империи, он даже не думал об участии в революционном движении, мечтая о научном или техническом поприще. Позже он вспоминал: «В сущности говоря, все мы из средней школы вышли политически совершенно нейтральными юношами, с устремлением больше в сторону химии, технологии и других прикладных наук». Примером для него был земляк Дмитрий Менделеев, который в это время деятельно участвовал в создании первого в Сибири Томского университета (откройся он годом раньше, Красин вполне мог бы поступить туда). Экономика России в те годы бурно развивалась, ей требовались технические кадры, и спрос на выпускников Технологического института был очень высок. К концу 1880-х годов он стал вторым по величине институтом империи, уступая только Рижскому политехническому. В годы реформ его возглавлял видный ученый-механик И. А. Вышнеградский, ставший позже министром финансов, а в 1879 году его сменил химик Н. П. Ильин — возможно, это было для Красина дополнительным аргументом для поступления именно на химический факультет.
Поделиться книгой: