Собрание сочинений в 6 томах. Том 4

— А если кто-нибудь нападет на вашу жену, тогда что?

Кандидат в президенты устремил через весь стол долгий взгляд на тучного, болезненно-бледного коммивояжера и сказал веско и с достоинством, точно отражая реплику с места на политическом собрании:

— Я никогда не утверждал, сэр, что с исчезновением кислот из организма исчезнут и взрывы всех наших страстей. Если бы на миссис Смит совершили нападение, а в руке у меня оказалось бы в тот момент оружие, не могу поручиться, что я не пустил бы его в ход. Мы не всегда выдерживаем нами же установленные нормы поведения.

— Браво, мистер Смит! — крикнул Джонс.

— Но потом я осудил бы себя за такой взрыв, сэр. Несомненно осудил бы.

5

В тот вечер мне понадобилось зайти перед обедом к казначею, не помню уж, по какому делу. Я застал его за письменным столом. Он надувал «привет из Франции», доводя его до размеров полицейской дубинки. Потом перевязал ему отверстие тесемочкой и вынул изо рта. Весь стол был завален огромными раздутыми фаллосами. Точно здесь свиней забивали.

— Завтра устраиваем прощальный концерт, — пояснил он мне, — а воздушных шаров у нас нет. Мистер Джонс подал идею пустить в ход вот это. — Я увидел, что на некоторых презервативах были нарисованы цветными чернилами смешные рожи. — У нас на борту только одна дама, — сказал казначей, — и вряд ли она поймет происхождение этих…

— Не забывайте, что она дама прогрессивная.

— В таком случае возражений с ее стороны не предвидится. И вообще, это же символы прогресса.

— Поскольку мы страдаем от кислот, не будем хотя бы передавать их по наследству нашим детям.

Он хихикнул и стал подрисовывать цветным карандашом одну из чудовищных рож. Оболочка повизгивала под его пальцами.

— Как вы думаете, в котором часу мы будем на месте в среду?

— Капитан рассчитывает пришвартоваться вечером.

— Хорошо бы успеть, пока не выключат свет. Наверное, до сих пор выключают?

— Да. Сами увидите, перемен к лучшему нет. Только к худшему. Выехать из города без полицейского пропуска теперь невозможно. На всех дорогах из Порт-о-Пренса заставы. Вряд ли вам удастся добраться до вашего отеля без того, чтобы вас не обыскали. Мы предупредили команду, если кто захочет в город, пусть делают это на свой страх и риск. Они, конечно, все равно пойдут. У мамаши Катрин двери всегда будут настежь.

— Что слышно о Бароне? — Так иногда называли президента в замену его обычного прозвища Папа Док. Мы облагораживали это невзрачное, колченогое существо титулом Барона Субботы, который в мифологии воду́ {12} слоняется по кладбищам во фраке и цилиндре, покуривая огромную сигару.

— Говорят, он уже три месяца нигде не показывается. Даже к окну не подходит полюбоваться оркестром у дворца. Кто знает, может, его и в живых нет. Если только он помрет от чего другого, а не от серебряной пули. Последние два рейса нам пришлось отменить заход в Кап-Аитьен. Город на военном положении. Слишком близко от доминиканской границы, и нас туда не пускают. — Он набрал воздуху и стал надувать очередной «привет из Франции». Пилочка на нем выпятилась, точно опухоль на темени, и каюту наполнил больничный запах резины. Он спросил: — Зачем вы туда возвращаетесь?

— Собственный отель так просто не бросают.

— Но вы же его бросили.

Я не собирался делиться с казначеем своими соображениями по этому поводу. Они были слишком интимны и слишком серьезны, если можно назвать серьезной путаную комедию нашей личной жизни. Казначей надул еще один «привет из Франции», а я подумал: существует, безусловно, какая-то сила, которая норовит, чтобы все важное для нас происходило при самых унизительных обстоятельствах. Мальчиком я верил в христианского бога. Жизнь под такой сенью была делом очень серьезным. Я чувствовал его воплощение в каждой трагедии. Он виделся мне сквозь lacrimae rerum [6], словно великан, окутанный шотландским туманом. Теперь, когда жизнь моя была на исходе, только чувство юмора помогало мне верить в него изредка. Жизнь — это комедия, а не трагедия, к которой меня готовили, и я подозревал, что некий всевластный шутник завладел всеми нами, кто едет на этом пароходе с греческим названием {13} (почему голландское пароходство задумало назвать свое судно по-гречески?), и теперь влечет всех нас к кульминационной точке комедии. Сколько раз приходилось мне слышать в толпе после конца спектакля на Шефтсбери-авеню или на Бродвее эту фразу: «Я хохотал до слез!»

— Какого вы мнения о мистере Джонсе? — спросил казначей.

— О майоре Джонсе? Разбираться в таких вопросах я предоставляю вам с капитаном. — Было ясно, что к нему тоже обращались, как и ко мне. Моя фамилия Браун, вероятно, делала меня более чувствительным к комедии Джонса.

Я взял со стола одну из огромных сосисок и сказал:

— А вы используете когда-нибудь эти штуки по их прямому назначению?

Казначей вздохнул.

— Увы, нет! Я уже в том возрасте, когда… Всякий раз crise de foi [7]. Стоит только воспылать.

Казначей посвятил меня в свои интимные дела и теперь ожидал взаимных интимностей, а может быть, капитан затребовал сведения и обо мне, и казначей решил воспользоваться случаем, чтобы получить их. Он спросил меня:

— Каким это образом такой человек, как вы, вообще обосновался в Порт-о-Пренсе? Почему вы заделались hôtelier? Вы и не похожи на hôtelier. Вы похожи больше на… на… — Но тут воображение отказало ему.

Я рассмеялся. Вопрос был вполне уместный, что и говорить, но ответ на него я предпочел удержать при себе.

6

На другой день капитан почтил нас своим присутствием за обедом, вместе со старшим механиком. Между капитанами и старшими механиками, вероятно, всегда существует соперничество, так как ответственность у них одинаковая. Пока наш капитан завтракал и обедал в одиночестве, точно так же поступал и старший механик. Теперь оба они — капитан во главе стола, механик на противоположном конце — сидели на равных правах под весьма сомнительными украшениями. По случаю нашего последнего вечера на море в меню было дополнительное блюдо, и все пассажиры, кроме Смитов, пили шампанское.

В присутствии начальства судовой казначей держался с несвойственной ему сдержанностью (по-моему, он предпочел бы менее стеснительное общество старшего помощника на мостике, в подветренной темноте), а капитан с механиком явно чувствовали бремя столь торжественной обстановки, подобно священникам, отправляющим праздничное богослужение. Миссис Смит сидела по правую руку от капитана, я — по левую, а присутствие Джонса и подавно не способствовало непринужденности застольной беседы. Ситуацию осложняло даже меню, ибо ради такого случая пристрастие голландцев к тяжелым мясным блюдам развернулось во всю ширь, и тарелка миссис Смит частенько попрекала нас своей пустотой. Впрочем, Смиты захватили с собой из Америки множество всяких бутылок и коробок, которые, точно бакены, всегда отмечали их места за столом, и теперь, видимо считая, что нельзя отступаться от принципов и пить весьма сомнительную по рецептуре кока-колу, они разбавляли горячей водой какие-то экстракты из собственных запасов.

— Насколько я понимаю, — мрачно проговорил капитан, — после обеда ожидаются увеселения?

— Общество у нас немноголюдное, — сказал казначей, — но мы с майором Джонсом все-таки решили, что надо как-то отметить наш последний вечер. Будет, конечно, кухонный оркестр, и мистер Бакстер обещал нам что-то весьма интересное.

Миссис Смит обменялась со мной недоуменным взглядом. Кто такой мистер Бакстер, мы не знали. Неужели у нас заяц на борту?

— Я предложил мистеру Фернандесу самому придумать номер, и он с радостью согласился, — весело говорил казначей. — Закончим пением «За дружбу старую до дна!» {14} в честь наших англосаксонских пассажиров. — Утка обошла стол по второму кругу, и, чтобы под держать компанию, Смиты опять намешали себе чего-то из своих бутылок и коробок.

— Прошу прощения, миссис Смит, — сказал капитан, — но что вы пьете?

— Пивные дрожжи, разбавленные горячей водой, — ответила ему миссис Смит. — По вечерам мой муж отдает предпочтение дрожжелину. Или векону. Он считает, что дрожжи действуют на него возбуждающе.

Капитан испуганно посмотрел на тарелку миссис Смит и отрезал себе утиное крылышко. Я сказал:

— А что вы едите, миссис Смит? — Мне хотелось, чтобы капитан оценил всю прелесть ситуации.

— Не понимаю, мистер Браун, почему именно вам понадобилось меня спрашивать? Я ем это каждый вечер, в один и тот же час, в вашем присутствии. Питательный препарат из семечек плакучего вяза, — пояснила она, обращаясь к капитану. Он положил нож с вилкой на тарелку, отодвинул ее и склонил голову. Я подумал сначала, что капитан молится, но, вернее всего, ему подступила тошнота к горлу.

— Закушу орехином, — сказала миссис Смит, — если у вас не найдется простокваши.

Капитан громко прокашлялся, отвел от нее глаза, чуть заметно передернул плечами при виде мистера Смита, который подбирал ложечкой с тарелки какие-то сухие, бурого цвета гранулы, и уставился на мистера Фернандеса, будто тот был повинен во всем этом. Потом он объявил должностным голосом:

— Мы прибываем завтра, надеюсь, не позже четырех часов. Рекомендую не задерживаться в таможне, так как свет в городе обычно выключают в шесть тридцать вечера.

— Почему? — спросила миссис Смит. — Это же создает неудобства решительно для всех.

— Из экономии, — ответил ей капитан. — Последние сообщения по радио неутешительны. Как было сказано, мятежники пересекли доминиканскую границу. Правительство заверяет, что в городе все спокойно, однако тем из вас, кто сходит в Порт-о-Пренсе, я советую держать тесную связь с вашими консульствами. Мною получены инструкции без всяких промедлений высадить пассажиров и сразу же следовать в Санто-Доминго. Задерживаться в Порт-о-Пренсе на погрузку я не буду.

— Судя по всему, голубчик, мы с тобой попадем в неспокойные места, — послышался голос мистера Смита с другого конца стола, и он положил себе еще одну ложечку — кажется, фромента, о составе которого я узнал от него за ленчем.

— Это нам не впервые, — с мрачным удовлетворением ответила ему миссис Смит.

Вошел матрос с запиской капитану, и, когда он отворил дверь, «приветы из Франции» вздыбило сквозняком, они повизгивали, задевая один о другой. Капитан сказал:

— Прошу меня извинить. Что поделаешь — долг. Придется уйти. Желаю вам приятно провести вечер. — Но я подумал, что о вызове, наверно, договорились заранее — человек он был необщительный, а кроме того, миссис Смит пришлась ему явно не по нутру. Старший механик тоже встал, точно боясь оставить судно на произвол капитана.

Теперь, когда начальство удалилось, казначей снова стал самим собой и все подстрекал нас больше есть и больше пить. Даже Смиты — после долгих колебаний («Я не такая уж сладкоежка», — сказала она) отважились на вторую порцию орехина. Подали сладкий ликер — по разъяснению казначея, за счет пароходной компании, и самая идея дарового ликера вдохновила на дальнейшие возлияния нас всех, — разумеется, кроме Смитов, — даже фармацевта, хотя он поглядывал на свою рюмку боязливо, точно зеленый цвет сигнализировал ему об опасности. Когда наконец мы перебрались в салон, на стульях уже были разложены программки концерта.

Казначей крикнул бодрым голосом:

— Смотри веселей! — И стал похлопывать ладонями по своим толстым коленкам, глядя на оркестр, который появился во главе с коком — костлявым, как скелет, молодым человеком, с щеками, пылающими от жара плиты, и в поварском колпаке. Оркестранты несли кастрюли, сковороды, ножи, ложки, была и мясорубка для извлечения скрежещущих звуков, дирижерскую палочку коку заменяла длинная вилка для гренков. Первым номером программы был «Ноктюрн», затем «Chanson d’amour» [8], которую спел кок — голосом нежным и не совсем ровным: «Automne, tendresse, feuilles mortes» [9]. Ничего другого, кроме этих печальных слов, я не разобрал из-за гулкой дроби ложкой о кастрюлю.

Мистер и миссис Смит рука об руку сидели на диване, колени ее были прикрыты пледом, а коммивояжер слушал, весь подавшись вперед, и в упор смотрел на тощего певца, может быть, прикидывал наметанным глазом, какие из его медикаментов окажутся полезными в данном случае. Что касается мистера Фернандеса, то он сидел в сторонке, время от времени внося какие-то записи в блокнот. Джонс торчал за стулом казначея и то и дело наклонялся и шептал ему на ухо. Он ликовал по причинам, никому, кроме него, не известным, будто вся эта затея принадлежала ему одному, и аплодировал горячо, как бы поздравляя самого себя. Оглянувшись, он подмигнул мне, что, видимо, означало: «Дайте срок. Моя творческая фантазия этим не исчерпывается. То ли еще будет!»

После романса я собирался уйти, но поведение Джонса пробудило во мне любопытство. Коммивояжер куда-то исчез, впрочем, ему давно пора было спать. Теперь Джонс о чем-то совещался с дирижером, к ним подошел главный барабанщик, держа под мышкой большую медную сковороду. Я сверился с программой и увидел, что следующий номер — «Драматический монолог в исполнении мистера Дж. Бакстера».

— Все очень интересно, — сказал мистер Смит. — Правда, голубчик?

— Лучше использовать кастрюлю хотя бы так, чем жарить в них злосчастную утку, — ответила ему миссис Смит. Отсутствие кислот в организме, видимо, не очень-то спасало ее от игры страстей.

— Как хорошо он пел, вы не находите, мистер Фернандес?

— Да, — сказал мистер Фернандес и пососал кончик карандаша.

Коммивояжер вошел в салон в стальной каске — он вовсе не ложился, а успел переодеться за это время в синие джинсы, и в зубах у него был зажат свисток.

— Так вот кто такой мистер Бакстер! — с облегчением проговорила миссис Смит. По-моему, ей претила всякая таинственность. Она хотела, чтобы на всех элементах человеческой комедии стояло такое же обозначение, как на любом из лекарств мистера Бакстера или на этикетке флакона с пивными дрожжами. Синие джинсы коммивояжер мог позаимствовать у кого-нибудь из команды, но откуда у него взялась стальная каска, этого я себе не представлял.

Он свистнул в свой свисток, призывая нас всех к тишине, хотя говорила одна миссис Смит, и объявил:

— Драматический монолог под названием «Дежурный на посту».

К его ужасу, кто-то в оркестре воспроизвел вой сирены.

— Браво! — сказал мистер Джонс.

— Надо было меня предупредить, — сказал мистер Бакстер. — Теперь я сбился.

При следующей попытке его прервали глухие раскаты артиллерийской стрельбы, воспроизведенные на донышке кастрюли.

— А это что должно означать? — раздраженно осведомился мистер Бакстер.

— Зенитные батареи в устье Темзы.

— Вы нарушаете мой сценарий, мистер Джонс.

— Продолжайте, — сказал Джонс. — Увертюра кончилась. Настроение создано. Лондон. Тысяча девятьсот сороковой год.

Мистер Бакстер бросил на него грустный, обиженный взгляд и снова объявил:

— Драматический монолог под названием «Дежурный на посту». Сочинение уполномоченного гражданской противовоздушной обороны X. — Прикрыв глаза щитком ладони, точно защищаясь от осколков стекла, он начал декламировать:

Взлетают ракеты, и небо в огне Над родной нашей Тоттенхем-роуд. Дежурный один стоит на посту, Видя тень свою на стене. Зенитка в Гайд-парке грохочет, грохочет, И первая бомба упала. Дежурный кулак поднял к небесам — Он Гитлеру гибель пророчит. Но выстоит Лондон и Трафальгар-сквер, А немец не лицемер. Из сердца у немцев вырвется крик: Будь проклят ты, дьявол фюрер! Попадание в Сити, Пиккадилли в дыму, Но без гренков сидеть мы не будем. Паек наш при нас, и горе тому, Кто блицкригом грозит храбрым людям.

Мистер Бакстер дал свисток, вытянулся во фронт и объявил:

— Отбой!

— Давно пора, — сказала миссис Смит.

Мистер Фернандес воскликнул взволнованным голосом:

— Нет, нет! О нет, сэр! — И, по-моему, все, кроме миссис Смит, почувствовали, что дальнейшее будет уже не так сильно.

— Тут требуется шампанское, — сказал Джонс. — Стюард!

Оркестр ушел в камбуз, но дирижер остался по просьбе Джонса.

— Шампанское за мой счет, — сказал Джонс. — Вы, безусловно, заслужили бокал.

Мистер Бакстер вдруг опустился на стул радом со мной и задрожал всем телом. Его рука отбивала нервную дробь на столике.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Со мной всегда так. Начинаю волноваться после выступления. Как по-вашему, меня хорошо приняли?

— Очень, — сказал я. — А где вы раздобыли каску?

— Я всегда вожу с собой на дне чемодана кое-какие памятки, и ее в том числе. Я с ней, собственно, и не расстаюсь. У вас, должно быть, тоже так — хранишь вещи, которые…

Что верно, то верно; у меня, правда, они были более портативные, чем стальная каска, но в такой же мере ненужные — фотография, старая почтовая открытка, давнишняя квитанция на вступительный взнос в ночной клуб в районе Риджент-стрит, разовый билет в казино Монте-Карло. Если вытрясти мой бумажник, там найдется немало таких памяток.

— Синие джинсы мне дал помощник капитана, но они не английского покроя.

— Позвольте, я налью вам шампанского. У вас руки все еще дрожат.

— Стихи вам правда понравились?

— Очень живая картина.

— Тогда я скажу вам то, в чем никому не признавался… Уполномоченный противовоздушной обороны X. — это я сам. Стихи моего сочинения. Написаны после майских налетов сорок первого года.

— И у вас есть что-нибудь еще? — спросил я.

— Нет, сэр, больше ничего нет. Ах да! Еще я описал в стихах похороны ребенка.

— А теперь, джентльмены, — объявил казначей, — гвоздь нашей программы в исполнении мистера Фернандеса.

Это действительно оказалось гвоздем программы, ибо мистер Фернандес зарыдал, а его слезы были так же неожиданны, как и дрожь, охватившая мистера Бакстера. Может быть, он злоупотребил шампанским? Или расчувствовался над декламацией мистера Бакстера? Последнее казалось маловероятным, потому что он как будто ни слова не знал по-английски, кроме «да» и «нет». И вот он плакал, сидя в кресле навытяжку; он плакал с большим достоинством, и я подумал: первый раз передо мной плачущий негр. Мне приходилось видеть, как они смеются, свирепеют, пугаются, но чтобы кого-нибудь из них так сразило какое-то горе, как сразило оно этого человека, я не помнил. Мы сидели молча и смотрели на него: тут ничего нельзя было поделать — у нас с ним не было средств общения. Он чуть подрагивал всем телом, как подрагивало все в салоне от вибрации машин, и я сказал себе, что в общем-то скорбь приуготовит нас к приезду в эту черную республику гораздо лучше, чем музыка и пение. Нам было над чем поплакать в тех местах, куда мы плыли.

И тут я впервые увидел Смитов во всем их блеске. Меня покоробило, когда миссис Смит отбрила несчастного Бакстера — ей, вероятно, вообще были отвратительны стихотворения о войне, но теперь она, единственная из нас, пришла на помощь мистеру Фернандесу. Она села рядом с ним и, не сказав ни слова, взяла его руку в свою, а другой поглаживала его розовую ладонь. Словно мать, которая успокаивает ребенка, впервые попавшего на люди. Мистер Смит тут же присоединился к ней и сел слева от мистера Фернандеса, так что втроем они образовали маленькую группу. Миссис Смит негромко гукала, будто это было ее родное дитя, и мистер Фернандес перестал плакать так же внезапно, как и начал. Он встал, поднес к губам старческую сухонькую руку миссис Смит и вышел из салона.

— Ну, знаете! — воскликнул Бакстер. — Что это с ним?..

— Странно, — сказал казначей. — Очень странно.