Помоги проекту - поделись книгой:
— Весьма некстати, — сказал Джонс и поднял бутылку со стола. Она была пустая, и Джонс снова поставил ее на место. Дирижер взял свою длинную вилку и ушел в камбуз.
— У этого несчастного человека горе, — сказала миссис Смит. Другого объяснения как бы и не требовалось, и она посмотрела на свою руку, точно ожидая, что кожа сохранит отпечаток полных губ мистера Фернандеса.
— Ах, как некстати! — повторил Джонс.
Мистер Смит сказал:
— Если возражений не будет, я бы предложил закончить наш концерт пением «За дружбу старую до дна!». Скоро двенадцать. Мне бы не хотелось, чтобы мистер Фернандес, сидя один у себя в каюте, думал, будто мы все еще продолжаем… резвиться. — Вряд ли мне пришло бы в голову воспользоваться этим словом для характеристики нашего празднества, но в принципе я с мистером Смитом согласился. Оркестра уже не было, но мистер Джонс сел за рояль и довольно прилично подобрал аккомпанемент этой ужаснейшей песни. Чувствуя себя неловко, мы переплели руки и запели. Без кока, Джонса и мистера Фернандеса кружок у нас получился маленький. Мы еще не успели как следует проверить «дружбу старых лет», а вина в чарках у нас уже не осталось.
Было далеко за полночь, когда Джонс постучал в дверь моей каюты. Я просматривал свои бумаги на предмет уничтожения всего того, что власти могли бы истолковать не в мою пользу, — например, у меня хранилась переписка относительно предполагаемой продажи отеля, и в некоторых письмах были рискованные ссылки на политическое положение в стране. Я сидел, погруженный в свои мысли, и ответил на его стук с некоторой нервозностью, точно мы были уже на Гаити и там, за дверью, стояли тонтон-макуты.
— Вы еще не спите? — спросил он.
— Даже не начинал раздеваться.
— А я все сокрушаюсь о сегодняшнем вечере. Вот нехорошо получилось! Правда, материал был очень уж скудный. Но знаете, у меня какое-то суеверие насчет последнего вечера на пароходе — может, никогда больше и не увидимся. Будто под Новый год — когда хочется, чтобы старикан ушел с честью. Ведь умирать можно и по-доброму. Мне было не по себе, когда этот черный заплакал. Ему словно виделось что-то. Впереди. Я, конечно, человек не религиозный. — Он испытующе посмотрел на меня. — И вы тоже, по-моему.
У меня создалось впечатление, что Джонс явился неспроста — не только затем, чтобы посетовать по поводу неудавшегося вечера, а, скорее, с какой-нибудь просьбой или с вопросом. Если бы он имел возможность чем-то пригрозить мне, я бы даже заподозрил, что этим его приход и объясняется. Двусмысленность выделяла его, точно кричащий костюм, и он явно выставлял ее напоказ, будто говорил: «Принимайте меня таким, каков я есть». Он снова начал:
— Казначей уверяет, что вы в самом деле хозяин отеля…
— А у вас были сомнения на этот счет?
— Да нет, не то чтобы. Но, на мой взгляд, вы человек не того склада. Паспортные данные у нас не всегда соответствуют истине, — пояснил он с умилительной рассудительностью.
— А что стоит в вашем паспорте?
— Директор компании. И это верно… до некоторой степени.
— Звучит несколько неопределенно, — сказал я.
— А в вашем?
— Бизнесмен.
— Но это еще неопределеннее! — торжествующим голосом воскликнул он.
Выспрашивание — правда, несколько завуалированное — стало основой наших отношений на тот короткий срок, пока они длились: мы цеплялись за малейшие ниточки, хотя и делали вид, будто верим друг другу, когда речь шла о вещах серьезных. Я думаю, что те из нас, кто почти всю свою жизнь лукавит — с женщинами ли, с компаньонами и даже с самими собой, чуют себе подобных издали. Мы с Джонсом успели узнать многое друг о друге, прежде чем все кончилось, ибо частичке правды всегда даешь ход, если выпадает такая возможность. Это своеобразная форма экономии.
Он сказал:
— Вы жили в Порт-о-Пренсе. И, должно быть, знаете кое-кого из тамошних больших шишек.
— Они приходят и уходят.
— Скажем, в армии.
— Из наших никого не осталось. Папа Док не доверяет армии. Начальник штаба, по-моему, скрывается в посольстве Венесуэлы. Генерал убрался в Санто-Доминго. Несколько полковников засели в доминиканском посольстве, а еще два или три майора в тюрьме — если они до сих пор еще живы. У вас есть рекомендательные письма к кому-нибудь из них?
— Да нет, не совсем, — сказал он, но вид у него при этом был довольно кислый.
— С такими письмами лучше подождать, пока не удостоверитесь, что ваш адресат жив.
— У меня есть записочка от гаитянского генерального консула в Нью-Йорке, он пишет…
— Не забывайте: мы три дня пробыли в море. За это время мало ли что могло случиться. И вдруг генеральный консул попросил там политического убежища…
Он сказал мне то же, что и судовой казначей:
— Не понимаю, почему вы сами туда возвращаетесь, если там такие дела?
Ответить правдиво было менее утомительно, чем что-то выдумывать, да и час был поздний.
— Соскучился, — сказал я. — Спокойная жизнь может действовать на нервы не меньше, чем опасность.
Он сказал:
— Да. Мне тоже думалось, что чем другим, а всякими опасностями я был сыт по горло на войне.
— В каких частях вы служили?
Джонс осклабился; вопрос был задан слишком уж в лоб.
— Э-э! — сказал он. — Я и в те дни отличался непоседливостью. Летал с места на место. Скажите, а что за тип наш посол?
— Нашего посла там нет. Его выдворили больше года назад.
— Тогда поверенный в делах?
— Он делает все, что может. И когда может.
— К любопытной стране мы подплываем.
Он подошел к иллюминатору, точно надеясь увидеть эту страну за последними двумя сотнями морских миль, но там ничего нельзя было разглядеть, кроме света из каюты, желтыми маслянистыми разводами лежавшего на темной воде.
— Не совсем то, что считалось туристским раем?
— Да. Собственно, туристского рая на Гаити никогда и не было.
— Но, может, для человека с воображением некоторые возможности там есть?
— Все зависит от…
— От чего?
— От степени щепетильности человека.
— Щепетильности? — Он смотрел на клубившуюся за иллюминатором ночь и, казалось, старательно взвешивал мой ответ. — Да-а… но щепетильность стоит денежек… Как вы думаете, почему этот негр плакал?
— Понятия не имею.
— Неудачный получился вечер. Надеюсь, в следующий раз все будет лучше.
— В следующий раз?
— Да. Когда станем провожать этот год. Куда бы нас всех ни занесло к тому времени. — Он отошел от иллюминатора и сказал: — Ну, видимо, пора на боковую? А Смит — как по-вашему, что он замышляет?
— Почему он должен что-то замышлять?
— Может быть, вы и правы. Ладно, не будем. Ну, я пойду. Кончилось наше путешествие. Отступать некуда. — И добавил, взявшись за дверную ручку: — Я хотел, чтобы было немножко веселее, но что-то ничего не получилось. На боковую — всему делу венец. Вот так-то.
Глава вторая
Я возвращался в эту запуганную, замордованную страну, не возлагая особенных надежд на свое возвращение, и все-таки чуть ли не обрадовался, когда увидел с борта «Медеи» так хорошо знакомый мне лик Порт-о-Пренса. Громада Кенскоффа, накренившаяся над городом, как всегда, наполовину скрывалась в густой тени; позднее солнце стеклянными бликами отсвечивало от фасадов новых зданий, выстроенных к международной выставке в так называемом современном стиле. «Медея» подходила к Порт-о-Пренсу на глазах у каменного Колумба — места наших вечерних свиданий с Мартой, которые длились до тех пор, пока комендантский час не разгонял нас по нашим тюрьмам, и мы замыкались: я — у себя в отеле, она — в посольстве, не имея даже возможности позвонить друг другу, потому что телефон не работал. Марта всегда сидела в машине своего мужа, в полной темноте и, услышав приближение моего «хамбера», включала навстречу ему фары. Где она назначает свидания теперь, когда комендантский час отменен, и кому? В том, что мне нашли замену, я не сомневался. В наши дни на верность ставки не делают.
Я был слишком погружен в свои нелегкие мысли, чтобы помнить о тех, кто ехал вместе со мной. Из британского посольства на мое имя ничего не поступило, значит, пока что все обстоит благополучно. В иммиграционном пункте и на таможне началась обычная сутолока. Причалил только один наш пароход, и все-таки там было не протолкнуться: носильщики, шоферы такси, сидевшие неделями без пассажиров, полицейские, нет-нет да и тонтон-макут в темных очках и мягкой шляпе и нищие — нищие, куда ни глянь. Они просачивались в каждую щель, как вода в период дождей. Один, безногий, сидел под таможенной стойкой, точно кролик в клетке, и, стараясь выразить что-то мимикой, гримасничал, не произнося ни слова.
Сквозь толпу ко мне протискивалась знакомая фигурка. Обычно он шнырял в аэропорту, и я никак не ожидал увидеть его здесь. Это был журналист по прозвищу Крошка Пьер — метис в стране, где представителей смешанных рас считают аристократами и где они дожидаются своей очереди на плаху. Про Крошку Пьера поговаривали, будто он связан с тонтонами, иначе как ему удалось избежать побоев или чего-нибудь похуже? Но тем не менее в его отделе светской хроники звучали иной раз довольно смелые сатирические нотки, — может быть, он рассчитывал на то, что в полиции не умеют читать между строк.
Крошка Пьер схватил меня за обе руки, как будто мы с ним были закадычные друзья, и заговорил по-английски:
— Мистер Браун, мистер Браун! Вы ли это?
— Здравствуйте, Крошка Пьер.
Крошка Пьер залился смехом, привстав на цыпочки в своих узконосых ботинках и глядя на меня снизу вверх, потому что он был совсем малюсенький. Все такой же хохотун, каким я его помнил. Поздороваться — ему и то смешно. Движения у Крошки Пьера были по-обезьяньи юркие, и казалось, что смех, точно на канате, носит его от стены к стене. Я всегда думал: придет день — а такого дня не миновать человеку со столь ненадежным и рискованным промыслом, — когда Крошка Пьер станет потешаться над своим палачом, как, говорят, поступают в подобных случаях китайцы.
— Рад вас видеть, мистер Браун. Ну, как там лампионы Бродвея? Мэрилин Монро {15}, вдоволь хорошего виски из-под полы?.. — Он несколько поотстал от жизни, ибо за последние тридцать лет не выезжал дальше Кингстона на Ямайке. — Дайте мне ваш паспорт, мистер Браун. А багажные квитанции?
Он помахал ими над головой, проталкиваясь сквозь толпу, и все за меня уладил, потому что знал всех и вся. Таможенник даже не подумал открывать мои чемоданы. Крошка Пьер пошушукался о чем-то с тонтон-макутом, стоявшим в дверях, и к тому времени, когда я выбрался наружу, уже достал мне такси.
— Садитесь, садитесь, мистер Браун. Ваши вещи сейчас будут.
— Ну, как тут у вас? — спросил я.
— Все нормально. Все тихо.
— И комендантского часа нет?
— Зачем нам комендантский час, мистер Браун?
— В газетах писали о беспорядках на севере.
— В газетах? В американских газетах? Да неужели вы им верите, американским газетам? — Он просунул голову в машину и сказал, как всегда похохатывая ни к селу ни к городу: — Нет, вы даже представить себе не можете, как я рад, что вы вернулись!
Я почти поверил ему.
— А что тут удивительного? Разве мое место не здесь?
— Конечно, здесь, мистер Браун. Вы истинный друг Гаити. — Он снова захохотал. — Тем не менее за последнее время многие из наших истинных друзей поразъехались отсюда. — Потом, чуть понизив голос: — Правительству пришлось конфисковать некоторые пустующие отели.
— Благодарю за предупреждение.
— Нельзя же, чтобы недвижимая собственность приходила в негодность.
— Да, это сделано, безусловно, из добрых чувств. Кто же в них теперь живет?
Он хихикнул.
— Гости нашего правительства.
— Стали принимать гостей?
— Приезжала польская миссия, но что-то быстро отбыла восвояси. А вот и ваши чемоданы, мистер Браун.
— Успею я добраться до «Трианона», пока не выключат свет?
— Да… если сразу туда поедете.
— Куда же мне еще ехать?
Крошка Пьер фыркнул и сказал:
— Возьмите меня с собой, мистер Браун. Сейчас между Порт-о-Пренсом и Петьонвилем всюду заставы.
— Садитесь. Так и быть. Только бы поменьше неприятностей, — сказал я.
— Что вы делали в Нью-Йорке, мистер Браун?
Я ответил с полной откровенностью:
— Пытался найти покупателя на свой отель.
— Не удалось?
— Нет, не удалось.
— Такая великая страна — и нет духа предпринимательства?
— Вы же выдворили их военную миссию. Вынудили отозвать посла. И после этого рассчитывать на доверие? Да-а! Я совсем забыл. С нашим пароходом приехал Кандидат в президенты.
— Кандидат в президенты? Что же меня никто не предупредил?
— Правда, не преуспевший.
— Не важно! Кандидат в президенты! А зачем он сюда приехал?
Поделиться книгой: