Помоги проекту - поделись книгой:
— Да не знаю… как-то не задумывался над этим.
— Только что получена каблограмма из нашего управления в Филадельфии. Оттуда требуют, чтобы я сообщил, когда и где он сойдет на берег.
— Но по его билету можно…
— Там хотят знать наверняка, не изменит ли он своих планов. Мы идем в Санто-Доминго… Вы сами мне говорили, что билет у вас взят до Санто-Доминго, на тот случай, если в Порт-о-Пренсе… Может, он тоже так сделает.
— Запрос исходит от полиции?
— Да, возможно — это только мое предположение, — возможно, что полиция им интересуется. Поймите меня правильно: я ничего не имею против майора Джонса. Всего вернее, потребовалась обычная справка, только потому, что какой-нибудь там канцелярист… Но я решил… вы тоже англичанин, живете в Порт-о-Пренсе… Предупрежу вас, а вы, в свою очередь…
Меня бесила его предельная осторожность, предельная корректность, предельная порядочность. Неужели наш капитан ни разу в жизни не оступился — в молодости или в подпитии, когда рядом не было его хорошо причесанной жены? Я сказал:
— Получается, будто это шулер какой-то. Уверяю вас, он ни разу не предлагал мне сесть с ним за карты.
— Я ничего такого не…
— Вы хотите, чтобы я навострил глаза и уши?
— Вот именно. Только и всего. Будь тут что-нибудь серьезное, потребовали бы задержать его. Может быть, он скрылся от своих кредиторов. Кто знает? Или какая-нибудь история с женщиной, — брезгливо добавил капитан, перехватив взгляд той — беспощадной, с каменными волосами.
— Но при всем моем уважении к вам, капитан, я никогда не специализировался на доносах.
— Ничего такого от вас и не требуется, мистер Браун. Не могу же я обратиться к мистеру Смиту — человеку пожилому… по поводу… майора Джонса.
И мой слух опять засек наши три фамилии, взаимозаменяемые, точно комические маски в фарсе. Я сказал:
— Если действительно будет что-нибудь такое, о чем следует сообщить… но учтите, проявлять особое рвение в этом деле я не намерен.
Капитан испустил легкий вздох, соболезнуя самому себе.
— Будто человеку и без того не хватает забот в этом рейсе.
Он пустился рассказывать мне длинную историю о том, что случилось два года назад в порту, куда мы шли. В час ночи на берегу послышалась стрельба, и спустя полчаса у сходней появился офицер с двумя полицейскими: они потребовали, чтобы их допустили произвести обыск на судне. Он, разумеется, не позволил. Судно — суверенная территория пароходной компании королевства Нидерландов. Затеяли долгий спор. Он всецело полагался на вахтенного — как потом выяснилось, напрасно, так как матрос заснул на посту. Потом, отправившись поговорить с вахтенным помощником, капитан увидел на палубе цепочку кровавых следов. Они привели его к одной из шлюпок, и там он обнаружил беглеца.
— Как же вы с ним поступили? — спросил я.
— Судовой врач оказал ему помощь, а потом я, конечно, передал его властям.
— Может, он искал политического убежища?
— Не знаю, чего он искал. Откуда мне это знать? Он был совершенно неграмотный, да и вообще, денег на билет у него не оказалось.
Когда я снова увидел Джонса, мои симпатии начали склоняться на его сторону. Если бы он предложил мне в ту минуту партию в покер, я согласился бы без малейших колебаний и с радостью проиграл бы ему, ибо такая демонстрация доверия, может, уничтожила бы дурной вкус, который остался у меня во рту после разговора с капитаном. Я шел по левому борту, чтобы не встретиться с мистером Смитом, попал там под душ и, не успев сбежать к себе в каюту, столкнулся лицом к лицу с мистером Джонсом. Меня сразу охватило чувство вины, будто я уже выдал его тайну, а он прервал свою прогулку и предложил мне пойти выпить с ним.
— Рановато, — сказал я.
— В самый раз, в Лондоне уже открывают пивные.
Я посмотрел на часы — без пяти одиннадцать — и подумал, что это похоже на проверку его документов. Пока он разыскивал стюарда, я взял книгу, оставленную им на столике салона. Это было дешевое американское издание, на обложке обнаженная девица, лежащая ничком в роскошной постели. Название «Лови минуту». На титульном листе стояла карандашная подпись — Г.-Д. Джонс. Удостоверял ли он этим свою личность или хотел сохранить книгу? Я открыл наугад: «— Доверие? — Голос Джефа стегнул ее, как бичом…» И тут Джонс вернулся с двумя бокалами пива. Я положил книгу на место и сказал с наигранным смущением:
— Sortes Virgilianae [3].
— Какой сорт? — Джонс поднял бокал и, перелистав мысленно страницы своего словаря и, может быть, отвергнув «прозит», как выражение устарелое, разрешился более современным «будьте». И добавил после первого глотка: — Я видел, вы только что беседовали с капитаном.
— Да?
— К нему не подступишься, к старому хрычу. Удостаивает разговора только заправских комильфо. — От этого слова повеяло чем-то уж совсем древним. На сей раз словарь все-таки подвел его.
— Какой же я комильфо?
— Вы не смейтесь. У меня это слово с особым смыслом. Я делю весь мир на две части — комильфо и шельмы. Комильфо без шельм обходятся, а шельме без них не обойтись. Я сам — шельма.
— Как вы, собственно, себе представляете: что такое шельма? Ведь у этого слова тоже особый смысл.
— У комильфо твердое положение или приличный доход. Они всегда где-нибудь что-нибудь застолбят. Вот как вы с вашим отелем. Мы… шельмы… по зернышку клюем — в барах, в салунах. Глядим — не зеваем.
— Изворотливость выручает, так, что ли?
— Когда выручит, а когда и угробит.
— Ну, а комильфо, разве они не изворотливые?
— Им это не требуется. У них есть разум, знания, твердость характера. А мы, шельмы, иной раз бываем слишком шустрые, себе во вред.
— А другие пассажиры, кто они — комильфо или шельмы?
— Никак не пойму мистера Фернандеса. Он либо то, либо другое. А об этом фармацевте составить суждение и вовсе довольно трудно — он не дает нам такой возможности. Но мистер Смит — вот уж кто комильфо чистейшей воды.
— Можно подумать, что вы такими людьми восхищаетесь?
— Всем нам хотелось бы превратиться в комильфо, но вы признайтесь, старина, разве у вас не бывает, чтобы вы завидовали шельмам? Когда, скажем, надо подводить итоги и слишком далеко заглядывать вперед?
— Да, такие минуты бывают.
— И вы думаете: «У нас обязанности, ответственность, а они живут в свое удовольствие».
— Надеюсь, вы поживете в свое удовольствие там, куда сейчас едете. Вот уж действительно страна шельм — там все такие, сверху донизу, начиная с президента.
— Для меня это лишнее осложнение. Шельма шельму видит издалека. Возможно, придется играть роль комильфо, чтобы сбить их с толку. Надо бы приступить к изучению мистера Смита.
— И часто вам приходится перевоплощаться?
— Нет, слава богу, не часто. Эта роль самая трудная. Ловлю себя на том, что смех меня некстати разбирает. Как?! Я, Джонс, в этом обществе и такое вещаю? Бывает, что и страх нападает. Теряюсь. В чужом городе заплутаешься, и то жутко, правда? А когда начинаешь плутать в самом себе… Повторим?
— Теперь я угощаю.
— Про вас мне не очень ясно. Когда вы сидели там… с капитаном… я видел в окно, проходя… по-моему, вам было не по себе. А вы, случайно, не шельма? Не притворяетесь чем-то другим?
— Разве в самом себе разберешься?
Вошел стюард и начал расставлять пепельницы по столикам.
— Еще два пива, — сказал я ему.
— Ничего, если я на сей раз попрошу виски? — сказал Джонс. — Меня от пива пучит и распирает.
— Два раза виски, — сказал я.
— Вы играете в карты? — спросил он, и я подумал: наконец-то наступила минута, когда мне можно будет искупить свою вину. Тем не менее мой ответ прозвучал настороженно:
— В покер?
Его прямолинейность наводила на размышления. Почему он так разоткровенничался со мной насчет комильфо и шельм? Может, догадался, о чем у нас с капитаном шла речь, и теперь, прощупывая меня, бросил в поток моих мыслей свою прямоту, чтобы проверить, не изменит ли он цвета, как лакмусовая бумажка? Или думает, что мне не так уж обязательно сохранять верность тому, кто именуется у него комильфо? А может быть, моя фамилия Браун казалась ему такой же ненастоящей, как и его собственная.
— Я в покер не играю, — ответил он и сощурил свои черные глаза, будто говоря: «Вот и попались!» Потом добавил: — Я слишком себя выдаю, когда партнеры приятные. Не умею блефовать. Нет, я признаю только джин-рамми. — Он так произнес это слово, будто назвал какую-то детскую игру — символ невинности. — Умеете?
— Раза два играл.
— Я не настаиваю, но надо как-то провести время до ленча.
— Что ж, давайте.
— Стюард, карты. — Он чуть заметно улыбнулся, точно давая мне понять: «Видите? Я не ношу с собой крапленой колоды».
В какой-то степени игра эта действительно невинная. Жульничать в ней трудно. Он спросил:
— По маленькой? Сто очков — десять центов?
Джонс привносил в игру что-то свое. Он рассказал мне потом, что прежде всего смотрит, в какой части руки неопытный игрок держит приготовленное на сброс, и из этого выводит, скоро ли тот кончит. По тому, как перекладывают карты и долго ли колеблются перед ходом, он угадывал, хорошие они, плохие или ни то ни се, и в первом случае предлагал пересдать, не сомневаясь в отказе. Исполнившись чувства превосходства и уверенности в себе, партнер рисковал, затягивал игру, надеясь кончить с руки. Даже поспешность или замедленность движения, когда берут карту и сбрасывают, о многом говорили Джонсу.
— Психология всегда побьет голую математику, — сказал он однажды и действительно почти всегда побивал меня. Чтобы выиграть, мне надо было сразу при сдаче получить на руки две верные комбинации.
Когда гонг позвал нас к ленчу, он встал с шестью долларами выигрыша. Примерно такая степень успеха ему обычно и требовалась — сумма скромная, партнер никогда не откажется от реванша. Шестьдесят долларов в неделю прибыль не большая, но он говорил, что всегда может рассчитывать на это, а значит, не будет сидеть без сигарет и выпивки. Ну и, конечно, время от времени бывали и coups [4]: иногда его партнеры гнушались такими детскими ставками и предлагали по пятидесяти центов за очко. Так было однажды в Порт-о-Пренсе. У меня на глазах. Если бы Джонс проиграл тогда, вряд ли у него хватило бы денег, чтобы расплатиться, но фортуна, даже в двадцатом веке, кое-когда благоволит к храбрецам. Его партнер обремизился, и Джонс встал из-за стола на две тысячи долларов богаче. Но и в тот раз победитель вел себя скромно. Он предложил партнеру реванш и проиграл ему пятьсот с чем-то долларов.
— И вот что я вам скажу, — поучал он меня. — Женщины, как правило, в покер не садятся. Мужья возражают: есть в этой игре что-то распущенное и опасное. Но джин-рамми по десять центов за сотню — это же на мелкие расходы. Ну и, само собой, таким образом расширяется круг партнеров. — Даже миссис Смит, которая, безусловно, с негодованием отвернулась бы от игры в покер, иной раз приходила и наблюдала за нашими баталиями.
В тот день за ленчем — не знаю, почему так получилось, — разговор у нас зашел о войне. Начал его, насколько я помню, коммивояжер, который, как выяснилось, служил в гражданских частях противовоздушной обороны и теперь пустился в воспоминания о бомбежках, с навязшими в зубах подробностями, мучительно нудными, как чужие сны. На лице у мистера Смита застыла маска учтивого внимания, миссис Смит нервно поигрывала вилкой, а фармацевт все говорил и говорил о том, как разбомбили общежитие еврейских девушек на Стор-стрит («В ту ночь работы у нас было столько, что мы даже не заметили, как оно рухнуло»), и вдруг Джонс грубо перебил его на полуслове:
— Я сам потерял однажды целый взвод.
— Как это случилось? — спросил я, радуясь возможности подстрекнуть Джонса.
— До сих пор не знаю, — сказал он. — Назад никто не вернулся, докладывать было некому.
Бедняга фармацевт сидел, чуть приоткрыв рот. Он добрался только до середины своего рассказа, а слушателей у него не осталось; в нем было что-то общее с моржом, упустившим рыбу. Мистер Фернандес взял вторую порцию копченой селедки. Он единственный не проявил никакого интереса к словам Джонса. Мистера Смита это вступление несколько заинтриговало, и он попросил:
— Расскажите, мистер Джонс.
Как я заметил, все мы избегали прибавлять к его фамилии воинский чин.
— Дело было в Бирме, — сказал Джонс. — Нас перебросили через линию фронта с диверсионным заданием в японском тылу. Тот взвод потерял связь с моим командным пунктом. Взводным был один юнец, не обученный военным действиям в условиях джунглей. В таких случаях, конечно, sauve qui peut [5]. Как ни странно, у меня за всю войну не было потерь в людском составе — только один этот взвод, целиком. Исчез — вот так. — Он отломил кусочек хлеба и проглотил его. — Из плена потом никто не вернулся.
— Вы были в соединении Уингэйта? {10} — спросил я.
— В таких же частях, — ответил он и на этот раз туманно.
— И долго вы пробыли в джунглях? — спросил судовой казначей.
— Да, я там, знаете ли, как-то приспособился, — сказал Джонс. И скромно добавил: — В пустыне толк от меня был бы небольшой. Я славился тем, что ухитрялся чуять воду издали не хуже туземцев.
— В пустыне такая способность тоже могла бы пригодиться, — сказал я, и он бросил на меня через стол сурово-укоризненный взгляд.
— Как ужасно! — сказал мистер Смит, отодвигая от себя тарелку с недоеденной котлетой, разумеется, ореховой, по специальному заказу. — На что тратится мужество, выучка — на то, чтобы убивать своих ближних!
— Кандидатуру моего мужа на президентский пост, — сказала миссис Смит, — поддерживали в нашем штате все, кто отказывался от воинской повинности.
— Разве мясоедов среди них не было? — спросил я, и миссис Смит в свою очередь бросила на меня разочарованный взгляд.
— Тут нет ничего смешного, — сказала она.
— Вопрос справедливый, голубчик, — с мягкой укоризной сказал ей мистер Смит. — Но если вдуматься, мистер Браун, то не так уж странно, что вегетарианство и идейный отказ от воинской повинности идут рука об руку. Я говорил вам на днях про кислоты и про то, как от них зависит проявление человеческих страстей. Выведите кислоты из организма, и в нем, так сказать, освободится место для совести. А совесть — ведь она, знаете ли, растет и растет. И вот в один прекрасный день вы говорите: «Не хочу, чтобы ради моего удовольствия резали ни в чем не повинное животное», а потом, может быть неожиданно для самого себя, в ужасе отворачиваетесь от уничтожения своих ближних. И дальше перед вами встает расовый вопрос и Куба… Могу вас заверить, что меня поддерживали также многие теософские общества {11}.
— И Лига бескровных видов спорта, — сказала миссис Смит. — Конечно, не официально, как таковая, но многие ее члены голосовали за мистера Смита.
— При такой поддержке… — начал было я. — Удивительно, как же…
— В наш век, — сказала миссис Смит, — прогрессивные элементы всегда оказываются в меньшинстве. Но, по крайней мере, мы выразили свой протест.
И тут завязалась обычная в таких случаях утомительная перепалка. Начал ее коммивояжер. Я с удовольствием придал бы ему прописную букву, наравне с Кандидатом в президенты, ибо он, видимо, тоже был типичным представителем определенных кругов, правда, низшего порядка. Как бывший участник противовоздушной обороны коммивояжер считал себя строевиком. Кроме того, ему только что пришлось проглотить обиду: его воспоминания о бомбежках перебили на полуслове.
— Не понимаю пацифистов, — сказал он. — Этих субъектов вполне устраивает, что их жизнь защищают такие, как мы…
— Вы же с нами не советуетесь, — мягко возразил ему мистер Смит.
— Поди различи, кто уклоняется от воинской службы по идейным соображениям, а кто просто увиливает.
— Во всяком случае, от тюрьмы эти люди не увиливают, — сказал мистер Смит.
Его неожиданно поддержал Джонс.
— А сколько их было среди санитаров Красного Креста, — сказал он. — Многие из нас обязаны жизнью этим доблестным людям.
— В тех местах, куда вы едете, пацифистов не густо, — сказал судовой казначей.
Не желая сдаваться, коммивояжер проговорил срывающимся от обиды голосом:
Поделиться книгой: