Помоги проекту - поделись книгой:
— Дина Владимировна, ему обязательно нужно домой, вы же нас сами учили: стресс — мощный канцероген, и еще иммунитет подавляет, вы поглядите, какой Андрюша бледненький! Я его провожу до подъезда, а потом вернусь, хорошо, Дина Владимировна?
— Плохо я вас учила, молодые люди. Плохо, и не тому. Что, по-человечески не могли отпроситься? Мощный канцероген…
— Так ты всё наврал? Я к тебе со всем сердцем, а ты меня обманул? Да ладно бы меня, ты Дину Владимировну обманул! Эта святая женщина тебе верила, а ты, иуда...
— Дина Владимировна, я не вру, он правда на ножке, меня правда тошнит!
— Это меня от вас тошнит, исчезните оба, немедленно.
Симпозиум оказался невыносимо бездарным, но чего можно ожидать от студенческого мероприятия с патетическим названием «Морально-этические аспекты клонирования»? Нормальные люди обходят подобные, с позволения сказать, симпозиумы десятой дорогой, и правильно делают, между прочим. Природа мудра, и если она наградила нас брезгливостью, то незачем с ней спорить. Кстати, о мудрости этой самой природы все кому не лень говорили. Мол, нечего с природой спорить, природа этого не любит. Это теперь такой боженька, надо полагать, причем до невозможности обидчивый и трепетно заботящийся о своих авторских правах. Нель, конечно, предполагала нечто подобное и лекцию составила соответствующим образом. Мол, дорогие товарищи, мне понятны ваши опасения, но точно так же понятно, что вызваны они недостатком информации. Потому что знаете, что будет, если подойти к первому встречному, хоть бы и не на улице подойти, а в университете (это, к сожалению, неважно), и спросить: а что вы, господин хороший, думаете про клонирование? Хороший господин либо ответит: «Ура-ура, я давно мечтал о бессмертии, давайте клонируйте меня скорее», либо, наоборот, начнет страшно ругаться и кричать, что ученым только дай волю, они сразу какую-нибудь бомбу сварганят. И нарисует апокалипсическую картину вражеской армии из миллиона зомбированных клонов, всех таких на одно лицо, шагающих в ногу. А ведь клонирование мало отличается от обычного размножения (зал захихикал в этом месте, честное слово, захихикал, мало того что студенты, так еще и первокурсники, не иначе). Точно так же клетка должна попасть в матку и девять месяцев усиленно делиться, пока на свет не появится детеныш. Только у этой клетки очень непростая судьба. Вам, наверное, кажется, что у обычной яйцеклетки тоже судьба не сахар, а у сперматозоида и подавно (а что делать, надо же их как-то развлекать; если уж я сюда приперлась со своими миссионерскими идеями, то надо их нести в народ самым коротким путем), но тут все еще сложнее. Сначала берется яйцеклетка, ну, скажем, мышки Минни. Потом она оплодотворяется сперматозоидом мышки Микки, хотя нам в данном случае совершенно неважно, чей это сперматозоид, но, может, Минни будет приятно, если это будет Микки... В общем, яйцеклетка весело делится, но всего два раза. Потом любознательные ученые в белых халатах берут получившиеся четыре клетки и говорят: ура, у нас есть четыре замечательные стволовые клетки! Что бы нам с ними сделать? И не находят ничего лучшего, чем вытащить из стволовой клетки все хромосомы, выбросить их в мусорное ведро (бедный Микки, он этого не ожидал) и вместо них засунуть другие хромосомы, которые предварительно были извлечены из лапки Минни. Или, например, из хвостика. Ну а дальше клетку засовывают в матку Минни, и через пару недель рождается маленькая мышка. Только Минни не сможет сказать Микки: посмотри, у нее совершенно твои глазки. Потому что мышка будет точной копией Минни в детстве. И знаете, что мы из этого всего учим? Мы учим, что процесс этот сложный и дорогой и никакой практической ценности не имеет. Потому что с тем же успехом можно посадить Микки и Минни в одну клетку и на пару недель поехать в отпуск. А если нам так важно, чтобы мышонок был похож на маму, то можно плюнуть на мораль и вместо Микки посадить в клетку Минниного брата-близнеца. Но представьте себе, что Минни попала в автокатастрофу и ей отрезало хвостик. Или нет, у Минни диабет, и ей срочно нужна почка. Врачам приходится ждать, пока кто-нибудь из Минниной многочисленной семьи погибнет в пьяной драке и можно будет взять почку у него. А мы усиленно работаем над тем, чтобы взять у Минни ее собственную стволовую клетку и вырастить из нее почку. Честно говоря, клонированием это назвать нельзя, потому что клонирование, по определению, «создание идентичного организма», но так уж сложилось исторически, если мы используем стволовые клетки, то это клонирование, со всеми вытекающими последствиями. А последствия из этого вытекают самые печальные, потому что, как вы понимаете, мышки вместе со своим диабетом нас волнуют мало, а любые эксперименты по клонированию человека в большинстве стран запрещены.
С просветительской деятельностью покончили и с чистой совестью перешли к деятельности агитационной, так что оставшиеся полчаса Нель расписывала дивный новый мир, не жалея красок, а потом грустно сообщила аудитории, что все эти грандиозные замыслы вряд ли увидят свет в ближайшее время. Студенты прониклись бедственным положением несчастных генетиков, сочувствовали, задавали вполне разумные вопросы, и Нель, глянув на часы, решила, что всё, отстрелялась. Но тут-то и начались сюрпризы. Потому что Комитет, конечно же, не мог пропустить такое грандиозное мероприятие, глупо было даже надеяться на такое чудо. И Олег, конечно же, сам приехал, никому не доверил, господи, понять бы еще, что ему нужно. Они вполне вежливо поздоровались и даже пошли вместе обедать. Нель, не выдержав, спросила: Олег, что тебе нужно, у меня паранойя, не иначе, но мне кажется, что ты меня преследуешь. Он вроде даже смутился, покраснел и что-то такое начал говорить, что почему бы ему не преследовать такую очаровательную девушку, но не успел вовремя отвести взгляд и замолчал на полуслове. А через минуту продолжил, другим голосом, и даже с лицом что-то произошло, заострилось, что ли? И глаза пожелтели, и вроде даже запах изменился — ну точно, оборотень! Сейчас шерстью покроется и на луну завоет. Но нет, на луну выть не стал, а сказал тихо и четко, что при всем уважении, восхищении и симпатии дело, которым Нель по трагическому совпадению занимается, он считает вредным и опасным. Ну вот представь, если ты увидишь, что подростки с энтузиазмом тычут железным прутиком в сложнейший аппарат, не имея ни малейшего представления, как именно он работает, неужели ты их не остановишь? Или будешь стоять рядом и размышлять, рванет или не рванет? А может, они так удачно прутиком ткнут, что аппарат заработает намного лучше? Так что ничего личного, дорогая подруга моей бывшей возлюбленной, ничего личного.
И всё, больше не разговаривали, просто молча доели обед, хотя Нель внезапно затошнило, в груди похолодело и отчаянно заломило висок. Наверное, еще и побледнела, потому что Олег, скользнув по ее лицу взглядом, кашлянул негромко и спросил: всё в порядке? Может, в аптеку сбегать? Хорошо бы, конечно, в аптеку, но взыграла дурацкая гордость, мол, старая гвардия не сдается, так что Нель бодро мотнула головой и мужественно доела. А после сладкого чая с мятой все прошло, и на предложение погулять по городу Нель неожиданно для себя ответила согласием. Гуляли они до ночи, старательно изображая добрых друзей. Тщательно убирали из речи любой намек на враждебность, на двусмысленную шутку, на неясность — одним словом, сразу видно давних врагов. Уже подходили к гостинице, когда Олег вдруг коснулся ее руки и спросил: Нель, ну почему клонирование? Ты же совсем другим занималась после института, я видел «сиви», очень хорошей темой занималась и вдруг все бросила на середине. Ты не похожа на человека, который бросает на середине. Что произошло? Нель потерла висок — вот ведь паскудство, думала, что прошел, только мигрени сегодня не хватало, — вежливо улыбнулась краешком губ, пожелала Олегу спокойной ночи и ушла, а он остался смотреть ей вслед. Получилось эффектно, прямо как в мексиканском сериале, но смеяться не хотелось, а хотелось как-то добраться до номера и не рассыпаться на мелкие кусочки. Ну надо же, пять лет держалась, и тут на́ тебе.
...Да что ж это такое, Нелечка, вот скажи мне, ну что за напасть? О чем ни начнешь писать, всё одно выходит о любви, хоть ты тресни. Стоит только начать, только первые буковки сложить в слове «вечность» — и лед вроде бы качественный, и сердце переполнено отрешенностью и морозной свежестью, ан нет, отвлечешься на одну малюсенькую минуточку, и буковки тут же расползаются. Как бы случайно, как бы рассеяно, как бы ничего такого не замышляя, а глядишь — никакой вечности, одна сплошная любовь. Бренная и суетная. Или вот, скажем, рвется сердце от одиночества, трепыхается в открытом космосе, набухает от ужаса, ну, думаешь, наконец-то. Экзистенция чистая, дистиллированная, лунным светом промытая, висит себе, звезды отражает. А тронешь пальцем, да что пальцем — взглядом неосторожным тронешь, и нет в помине никакой чистой экзистенции, а вместо хрустального звона — мерзкое хихиканье купидончиков. Срам, да и только. Люди добрые, просто боязно умирать: ну как начнешь, а там и смерти никакой нет, и вместо долгожданного реквиема — Мендельсон с Шопеном, попеременно. Ни сна, ни отдыха, ни света, ни покоя, только эти вот бесконечные бабочки в животе трепещут или гусеницы копошатся, это уж от сезона зависит. В окно глянешь, а там весна; техническое пособие откроешь — а там стихи. Что делать? Куда податься? Не знаю...
День рождения Нель решила не отмечать, потому что настроение поганое, погода отвратительная, да и видеть никого не хотелось. Утром позвонил Володя Александров из экспертного отдела, сказал, что комиссия апелляцию рассмотрела и отклонила. Так что теперь остается тихо сидеть и ждать пять лет, когда закон о клонировании потеряет юридическую силу. Никто, правда, не гарантирует, что его не продлят еще на пять лет, но, может, хоть со стволовыми клетками разрешат работать.
Вечером позвонила Дина и сказала, что лаборатория в полном составе сидит у Кости дома и ждет именинницу. Шампанское в холодильнике, курица в духовке, а народ в нетерпении. Так что давай, детка, поторопись, мы все голодные.
— Ура! Неля Александровна, наконец-то вы пришли! А то нас не кормят без вас.
— Не слушайте этого идиота, Неля Александровна! С днем рождения!
— Сам ты идиот, а у меня сахар в крови падает, сейчас кома начнется.
— Ну и отлично, хоть помолчишь немножко. Нелька, это тебе, держи крепче, оно бьется. Светка тебе привет передает и поздравления. Она тебе везет какой-то личный подарок. Говорит, что в нашу складчину она больше не играет, после того как мы Дине Владимировне игуану подарили.
— А хотите, Неля Александровна, я вам Семёнова подарю? Он тоже бьется. Ай! И лягается! Держите его крепче!
— Ну что за наказание, пустите меня к имениннице, обормоты. Нелечка, детка, поздравляю. Прости меня, дуру старую, но я тебе желаю замуж выйти поскорее.
— Все, Нелька, ты пропала! Пожелания Дины Владимировны — это тебе не федеральный закон. Тут апелляции не принимаются. Назначай день свадьбы, а я тебе жениха найду.
— Возьми у меня лучше пальто. Ой как пахнет! Умираю от голода.
— Неля Александровна, осторожно, это не курица, а какой-то мутант. Я ее видел, у нее четыре ноги, а рук вообще ни одной.
— Нет, это у нее такие руки. Просто они растут из жопы и поэтому похожи на ноги. Точно как у тебя.
— Неля Александровна, он меня оскорбляет! А сам вчера электрофорез в другую сторону запустил. У меня хоть руки из жопы, а у него голова!
— Леночка, запри их, пожалуйста, на балконе, а то сил никаких нет. Где там у вас шампанское...
В два часа ночи позвонил Олег, поздравил с днем рождения и спросил, не хочет ли Нель погулять по городу. Когда? Ну, скажем, через час. Я знаю, что ночь, но ты же все равно не спишь.
Встретились на набережной, и Олег очень торжественно вручил ей розу и еще какую-то коробочку, перевязанную розовой ленточкой. Нель повертела коробочку в руках, а Олег засмеялся и сказал, что у нее такое лицо, как будто она ожидает там увидеть скорпиона. «Я не боюсь скорпионов, — буркнула Нель, — я только людей боюсь», а коробочку сунула в карман и только на другой день открыла, с ужасом думая, что там, наверное, украшение, причем дорогое, и что тогда делать, вообще непонятно. Но оказалось, что не украшение, а золотой «паркер», который стоил, конечно, бешеных денег, но все равно как-то спокойнее, что не украшение.
Нель довольно быстро замерзла, и они зашли в бар выпить горячего чая. О работе не говорили, говорили о какой-то ерунде, о парусных катамаранах, например. Нель даже достала карандаш и пыталась нарисовать катамаран «Альбатрос», но получилось плохо. Потом заговорили о Юльке, и Олег спросил: а вот скажи, ты Юльке никогда не завидовала? Нет, я понимаю, у тебя карьера и все такое, но Юлька-то красавица, как ты с этим справлялась? Ну и потом, это у тебя сейчас карьера, а пятнадцать лет назад никакой карьеры не было. Неужели не ревновала? И на лице такой интерес неподдельный, что даже сам Станиславский поверил бы, и совершенно напрасно. Тоже мне большая лодка, сложные перипетии девичьей дружбы. Понятно же, что за пятнадцать лет чего там только не было, и Нель поймалась поначалу, потеплела, начала вспоминать, но тут уже Олег ошибся, прикоснулся к плечу торопливо и не вовремя. И когда еще только начинал жест, понял, что нет, неправильно, не сто́ит. Но рука продолжила движение, а он наблюдал за ней растерянно и даже как-то обиженно, вот ведь предательница... Нель вздрогнула, отстранилась, и уже никакого тепла во взгляде, а одни сплошные колючие льдинки, и ломается карандаш в пальцах, она небось эти карандаши тоннами закупает по оптовым ценам, чтобы потом ломать. Вот и сейчас, повертела немножко в руках, осмотрела внимательно со всех сторон, а потом подняла глаза и сказала тихо: а я, знаешь, женщинам не завидую. Я мужчинам завидую.
Мне иногда хочется быть уже не очень молодым мужчиной, обязательно худым, смуглым, с черными волосами и серыми глазами, носить черные узкие джинсы и серый вязаный свитер, не курить, потому что не хочется, не пить, потому что надоело, любить дайвинг, не бояться вообще ничего, даже фильма «Челюсти» не бояться, быстрым росчерком рисовать на запотевшем стекле фигурки зверей, а потом, воровато оглянувшись, убивать их нарисованной стрелой и идти дальше, пряча улыбку, запрокидывая лицо и ловя губами редкие снежинки, просыпаться среди ночи в непонятной тоске и ехать на другой конец города в такси, не застать никого дома и уйти, оставив на пороге розу, которую я подниму несколько дней спустя и суну в мусорный бак, уколю палец, высосу из него капельку крови, подумаю привычно: господи, как мне все это надоело, лягу спать, не смогу уснуть, поеду на море, постою полчаса на берегу, но так и не решусь зайти в воду, потому что, черт меня побери совсем, какая-то чудовищная несправедливость заставляет меня бояться темной воды, носить бирюзовое платье, не уметь рисовать и всем сердцем ненавидеть снег.
И так карандашом хрустнула, что Олегу даже показалось, что это у него внутри какая-то косточка не выдержала, знаете, как бывает, слабенькая косточка была, вот и не выдержала. А может, и не показалось, может, и правда сломалось что-то внутри, и теперь уже не починить и не склеить. Так и придется дальше жить, руками придерживая. Официант, у вас есть клей? Да нет, что вы, это ошибка, разумеется, я имел в виду коньяк. Двойную порцию, чтобы два раза не бегать.
Конечно, Нелька, я тебя прекрасно понимаю, я сам иногда завидую мужчинам. Они, знаешь, такие мужественные. И вот еще, ты свой карандаш больше не будешь ломать. Можно я доломаю?
...конечно, нефритовые чётки — это пижонство, самое обыкновенное пижонство, я понимаю, но ведь подарок, не выбрасывать же. Я к ним какое-то время вообще не прикасалась, так они у меня на стенке и висели под кодовым названием «прощальный дар моей Изоры». Потом я их пару раз взяла в руки, но тут же воспоминания ну не то чтобы нахлынули, нахлынули — это же когда много: и оно кааак нахлынет! а тут, знаешь, как будто из поливалки побрызгало воспоминаниями. Но все равно приятного мало. А потом как-то забылось Спасибо склерозу, я про душевные раны забываю даже раньше, чем они заживают. Ну вот чувствую, что болит, а что? почему? Не помню. И с чётками то же самое. Я их перебираю и точно знаю: что-то с ними связано, имеют они какую-то сентиментальную ценность, не просто камушки на ниточке, а вот чтобы подробности вспомнить, уже приходится напрягаться. А напрягаться, как ты знаешь, я не люблю. Знаешь, оказалось, что нефрит отгоняет плохие сны, я такого за ним раньше не знала. И еще: если я их беру в кровать, то мне обязательно снится вода. Надо эти загадочные явления разъяснить, тем более что я пару дней назад познакомилась с очень занятным мужиком. Такой, знаешь, весь из себя, лет шестьдесят, наверное, а может, и больше, тут же все мужики загорелые, как черти, поди разбери, сколько ему там, под этим загаром, лет. То ли историк, то ли алхимик, а скорее всего, обычный шарлатан, но хорош необычайно. Увидел у меня в сумке Марсельское таро и выразил удивление: он-де не знал, что молодежь нынче увлекается таро. Я от «молодежи» растаяла и благосклонно позволила напоить себя кофе. Шарлатан он или честный жулик, я не знаю, но в таро разбирается гораздо лучше меня. Что, впрочем, нетрудно. Короче, он меня пригласил в гости, вроде как показать библиотеку, но у меня смутное подозрение, что это тщательно завуалированное предложение посмотреть испанские гравюры. Конечно, я же боязлива как серна. Меня можно спугнуть неосторожным словом. В общем, не знаю, как там сложится с соблазнением неопытной меня, но на лекцию о нефрите я его надеюсь раскрутить...
Нель быстро опьянела, то ли от усталости, то ли просто выпила много. А если честно, то совершенно сознательно напилась, потому что знала уже, чем вечер закончится. Еще в Вене знала, когда Олег спокойным и отрешенным голосом обещал закрыть лабораторию, если при проверке хоть одну стволовую клетку найдут в инкубаторе, а глаза горели тем самым огнем, отсветы которого Нель ловила иногда в зеркале. За одну искорку этого пламени Нель брала человека на работу, не интересуясь ни образованием, ни стажем работы. И в друзья брала, не глядя ни на что — ни на верность, ни на честность, — а с остальными не о чем было разговаривать, Нель и языка-то их не понимала. Юлька говорила, что если КГБ когда-нибудь решит выловить инопланетян с зелеными антеннами на голове, то им останется всего лишь повязать Нелину лабораторию и близких друзей. Только я одна среди вас нормальная, смеялась Юлька, ну или хотя бы могу притвориться нормальной. А человек, который может притвориться нормальным, и есть нормальный, потому что это как раз и есть норма, а другой нормы и быть не может. Если пытаться действительно стать нормальным, то дело закончится либо дурдомом, либо язвой желудка. Попадаются, конечно, идеально здоровые люди, ничего их не берет, так этим приходится спиваться или с парашютом прыгать в тайной надежде, что он не раскроется... Юлька часами могла нести подобную чушь, обычно приходилось бросать в нее каким-нибудь предметом. Не очень легким, а то попросту не заметит, но и не очень тяжелым, потому что, увлекшись затейливым словесным узором, опять-таки не заметит. Пару лет назад Юля в полубреду собственного монолога не заметила летящей в нее зажигалки и неделю потом щеголяла синяком на скуле, на недоуменные вопросы с удовольствием отвечая, что это ее любимая женщина побила, но она не обижается. Бьет — значит, любит, правда ведь?
В общем, пришлось, конечно, напиться и прикинуться, что случайно, я не хотела, он сам пришел и воспользовался моим беспомощным видом, то есть родом, то есть телом. Осталось только понять, перед кем прикидываться, потому что перед собой — глупо, да и не получится все равно. А перед Юлькой тем более глупо и тем более не получится. Но коньяк тем и хорош, что можно совсем ни о чем не думать, а просто наблюдать, как собственное тело постепенно теряет вес и очертания и парит где-то там, под потолком, — так, наверное, чувствует себя высокотемпературная плазма; и уже всё вокруг неуклюже несется, как спотыкающийся конь о четырех ногах, а он целует холодными губами; нет, не конь, чего вы придираетесь, в самом деле? Очень странно, руки горячие, а губы холодные, вегето-сосудистая дистония, наверное, кровь до головы не доходит, это многое объясняет, вот ведь какая чушь думается, а он спрашивает: как ты хочешь? демократ хренов, как я хочу? дай подумать; я как-нибудь так хочу, чтобы ты лабораторию мою оставил в покое, как мне лечь, чтобы так получилось?
И такое у него лицо стало, что Нель зажмурилась и даже руку вскинула. Не ударил, нет, и не ушел, но дальше уже молчал, а Нель так глаза и не открыла. Как-то очень было понятно, что ничего хорошего она не увидит. Олег так сжимал ее затылок, что шея потом несколько дней болела и голова не поворачивалась, особенно в сторону компьютера. И даже когда не шевелилась совсем, а всего-навсего вспоминала, что надо Юльке ответить, так сразу начинала невыносимо болеть шея. Просто чудеса физиологии, да и только. Сдайте меня в поликлинику, люди добрые, для опытов, а то не очень понятно, как быть, если не в поликлинике.
...Он продолжает таскать мне тортики, я скоро не влезу в любимые брюки. Как бы ему намекнуть тактично, что пора уже переходить к фамильным драгоценностям, а то у меня гастрит начнется. Но самое ужасное, что не есть эти чертовы тортики невозможно. И я чувствую, когда Франсуа не приходит, что мне чего-то не хватает. Слюна выделяется почему-то...
Вот так живешь, считаешь себя высокоорганизованным интеллектуальным индивидуумом, а условные рефлексы между тем никто не отменял.
Вообще Франсуа мне нравится. Во-первых, он каждую среду встречается со своим психотерапевтом. Я сначала думала, что это такой эвфемизм, но оказалось, что никакой не эвфемизм, а банальный психоанализ. Во-вторых, у него совершенно отсутствует чувство юмора. Загадка. Даже, я бы сказала, тайна. Уходящая, как он говорит, своими корнями далеко в детство. Или если корнями, то глубоко? Неважно, для нас ведь главное — это проблема, чем серьезнее, тем лучше. В идеале, конечно, кризис экзистенции в целом, депрессия и рыдания по ночам в подушку, но над этим еще работать и работать. Потому что здоровый организм берет свое, зараза такая, никакого с ним сладу.
Послушай, ты можешь поговорить с Леной? Она меня изводит, я уже боюсь к вам в лабораторию заходить. Да не флиртовал я с ней, один раз в кафе сходили, но мне же в голову не пришло, что она это воспримет как признание в любви. Ну, ты права, я сам дурак, но трудно удержаться — молодая красивая баба смотрит влюбленными глазами и ресничками хлопает: «Константин Аркадьевич, пригласите меня на чашку кофе, а то я кошелек дома забыла». Ну, я пригласил. А она кофе выпила залпом, чашку в сторону отставила и говорит, что мы с ней должны быть вместе, она ходила к гадалке, так гадалка ей сказала, что мы должны быть вместе. Наш брак заключен на небесах, жену свою я не люблю (это ей тоже гадалка сказала), но бросить не могу: мне ее жалко. А то, что у нас своих детей нет, так это знак, что брак заключен не на небесах, а в загсе.
Своих детей! Нашла, понимаешь, самый короткий путь к моему сердцу, вот ведь дура, прости господи!
Я попробовал ее образумить, но она ж не слушает ни черта, талдычит, как попугай: «Конечно, вы человек порядочный, вы ничего другого сказать не можете, а когда я вам рожу сына, тогда поговорим». Нель, я тебя умоляю, поговори с ней, она же нам домой звонит каждый вечер. Светка сначала смеялась, а теперь злиться начала. Говорит, что я ее поощряю, потому что ни один человек в здравом рассудке не станет обрывать телефон, если его не поощряют.
Где она нашла здравый рассудок, интересно?
Мы с Андреем придумали вчера сюжет для фильма. Можно его продать за бешеные деньги в Голливуд. Вот послушайте. Просыпается человек в больнице, а у него амнезия. И помнит он только то, что у него раздвоение личности. У второй личности тоже амнезия. И вот они пытаются разобраться, кто из них герой, а кто — злодей. При этом каждый уверен, что злодей — он, но все-таки надеется, что нет. Начинают шпионить друг за другом, ну, там, камеры ставить, перед тем как заснуть... У обоих — паранойя; а потом постепенно они выясняют, что у них еще и пол разный. Такой смутно выраженный, но все-таки разный. И вот однажды в порыве гнева они неожиданно для себя трахаются и понимают, что на самом деле любят друг друга, прямо жить не могут, так любят. У них рождается малыш. Без амнезии. Он смотрит по сторонам, думает: фигасе, проблемы с жилплощадью. И мочит родителей, а сам при этом жив остается. Как это у него получилось, я пока не знаю. Может, пусть он будет гениальный нейрохирург, и тогда он сам себе перед зеркалом делает операцию, вырезает родителей из мозга и бросает их в мусорное ведро с таким видом, что вот, мол, я сверхчеловек, а вы все говно. Но потом у него начинаются страшные головные боли, просто страшные, и кошмары по ночам. Ему мерещится, что из мусорного ведра два голубка вылетают и прочая гуманистическая хрень. А он уже ступил на темный путь, ему теперь одна дорога, так он, значит, крадет известного психоаналитика и запирает его в подвале со своими чудовищами. А психоаналитик — тот еще жук, у него вообще никаких представлений о профессиональной этике нет, ну ни капельки. Так он нашему герою внушает, что это всё его фантазии и не было никаких родителей с раздвоением личности, а были у него самые обыкновенные родители, на каждое тело по личности, без изысков. И герой, хотя что мы его всё герой да герой, пусть будет, ну, скажем, Вася. Так вот, Вася не мог простить родителям их примитивной нервной организации и еще того, что они денег ему на учебу не давали и ему пришлось стать ассенизатором. Так он мало того что родителей стыдился, так еще и себя стыдиться начал. А в качестве последней капли он влюбился, а любимая девушка ему сказала, что ты, Вася, конечно, прелесть и лапочка и я тебя страшно обожаю, но меня дядя Вова замуж зовет, а дядя Вова известный нейрохирург, и денег у него больше, чем у тебя на работе говна. Ну, Вася, значит, заплакал, посмотрел в словаре, кто такой нейрохирург, потом словарь в печке сжег и спать пошел. И вся эта бодяга с вырезанием родителей из мозга ему попросту приснилась. Так ему во сне психоаналитик объяснил. Зато, говорит, Вася, ты теперь от родительских сценариев освободился, пусть даже и с помощью таких кровавых метафор, так что ты теперь личность свободная и независимая, давай-ка, дружок, просыпайся и ступай учиться на нейрохирурга.
И вот, значит, Вася просыпается утром в своей постели, психоаналитика никакого в подвале нет, но непонятно, то ли это он голову Васе заморочил и сбежал, то ли не было никакого психоаналитика, а был один сплошной ночной кошмар. Смотрит по сторонам, а с ним в постели лежит его любимая, причем постель не абы какая: простыни шелковые, над кроватью полог и пахнет лавандой, а где вы такого ассенизатора видели, чтобы он лавандой пах? Он к любимой прикасается, она потягивается, плечико у нее обнажается, и он смотрит на это плечико как заворожённый. А она ему говорит: Владимир, супруг мой ненаглядный, пора вставать, а то у тебя операция в десять, и мне тоже пора вставать, ты же вчера ассенизатора вызвал, что-то там с трубами во дворе... И тут врывается в спальню их сын и мочит обоих из пистолета. Он бросил университет и пошел в ассенизаторы, а родителям сказать боялся. Сегодня он как раз должен был прийти к ним чинить трубы во дворе, тут бы все и раскрылось. А он очень добрый мальчик, ему сама мысль невыносима, что он родителей чем-нибудь огорчит. Ну и решил пристрелить их обоих, чтоб не расстраивались. Мне кажется, хороший фильм мог бы получиться. Жизненный.
...он гадает по колоде Кроули, а у меня с ней сложные отношения. Хорошие, но сложные. Если с колодой Уайта у меня долгий и счастливый брак, надежный и скучноватый, как большинство известных мне счастливых браков, то колода Кроули — любовник, с которым встречаешься раз в три года, проводишь незабываемую ночь и расстаешься утром со смешанным чувством счастья, растерянности и отвращения. Я ей не доверяю совершенно, но она никогда меня не обманывает. Хотя чувство юмора у нее специфическое, ничего не скажешь. Вчера, например, выпадает мне Разрушенная башня. Этьен смотрит на меня с обеспокоенным видом, как и положено настоящему Другу и Учителю, а я ему говорю, что, мол, ничего страшного, это, наверное, мой любимый семенит ко мне на кривеньких лапках любви. Друг и Учитель удивился и высказался в том смысле, что не может такого быть, чтобы Разрушенная башня — да к скорому свиданию с любимым. Ха, это он просто не знает моего любимого! Потом Друг и Учитель поведал, что действительно, некоторые интерпретируют Разрушенную башню как эрегированный член, хотя лично он склонен считать, что все-таки не «эрегированный член», а «накрывание эрегированным членом» (о сколько нам открытий чудных готовит коллективное бессознательное).
Как бы то ни было, колода Кроули, как всегда, оказалась на высоте (на высоте разрушенной башни, хе-хе), и сегодня утром, закинув Сеть, я извлекла из морской пучины дохлого голубя, а в клюве того голубя — бутылка из-под портвейна, а в бутылке той — письмо, а в письме том — буквы. Если буквы эти прочитаешь, тут Василисе Прекрасной смерть и наступит.
В общем, ты уже поняла, что приезжает Олег, а я жду его с нетерпением загипнотизированного кролика...
Из пункта А в пункт Б вылетел пассажир. Неизвестно, с какой скоростью, но это и не важно, потому что пассажиру хотелось как можно быстрее покинуть пункт А и забыть его как страшный сон. По мере отдаления от пункта А пассажир очень явственно ощутил, что прибывать в пункт Б ему совершенно не хочется. Можно, конечно, угнать самолет и улететь куда-нибудь, ну, скажем, в нейтральный пункт Ц, но это ведь мало что изменит. Такие вот условия. А в задаче между тем спрашивается: какого черта уважаемый пассажир полетел самолетом? Мог бы поплыть на пароходе и три дня болтаться между пунктами А и Б, кормить чаек, пить виски на верхней палубе и ни о чем не думать. Хорошо Одиссею, думал пассажир, сосредоточенно глядя в иллюминатор и убеждаясь, что пункт А остался далеко позади, а мне от Цирцеи до Пенелопы рукой подать, как от Сциллы до Харибды, спасибо техническому прогрессу, черт его подери совсем. На этой оптимистической ноте пассажир заказал водки с томатным соком, выпил его и заснул, отказавшись от обеда. Лететь до пункта Б ему оставалось два с половиной часа.
...Картина «Возвращение в сераль», первоначально задуманная как батальное полотно, ну или хотя бы панно, на поверку оказалась книжкой-раскраской «Веселая поллитрочка». Пара страничек развернулась было в батальное полотно, но тут же свернулась в панно, потому что тяжелые предметы очень быстро закончились и обошлось, к сожалению, без увечий.
По итогам ночи решено, что если каждый будет отвечать за свои слова, то это черт знает что такое может получиться, так что этим путем мы не пойдем. Другого, правда, нету, но этим мы не пойдем. В свете последнего решения я собираюсь некоторых окружающих меня прекрасных существ убить как-нибудь безболезненно, а на суде потом скажу, что больше не буду...
...Во сне брожу по снежным вершинам и в происходящее не вмешиваюсь: во-первых, пусть себе идет как идет, а во-вторых, у меня все равно нет скальпеля, у меня только альпеншток. Хороша бы я была со скальпелем в горах...
— Дина Владимировна, мы с Андреем одну реакцию делаем, у него получается, а у меня — нет. Это что значит?
— Не знаю, Лёшенька. Наверное, месть богов за твою болтливость.
— Ничего себе! Я молчалив и сдержан, это Андрей всё время разговаривает. Почему боги ему не мстят?
— Ну, возможно, они целились в Андрюшу, но промахнулись.
— Точно! Промахнулись, потому что он слишком мелкая фигура для божественного гнева, они его и разглядеть-то не могут.
— Зато у меня опыт получился. У меня всегда всё получается, потому что я работаю, а ты в это время крутишь задницей перед богами, чтобы они твою крупную фигуру разглядели. Помыл бы лучше посуду, сегодня твоя очередь.
— Я не могу, у меня рука болит. И вообще сколько можно мыть посуду, когда я уже проснусь знаменитым?! Вот ты, Андрей, хотел бы проснуться знаменитым?
— Я? Я хотел бы проснуться поздно, часов в одиннадцать, и чтоб Нинка была дома, а то она на выходных работает уже второй месяц, черт знает что, а не семейная жизнь.
— Ты тупой обыватель, Андрей. У тебя нет ни капли фантазии!
— Зато у меня есть мозги. Знаешь, почему люди дружат? Они ищут в партнере качества, которых им самим не хватает.
— Дина Владимировна, скажите ему, чтоб не дразнился! Почему он дразнится? Я тогда не буду мыть посуду, раз он дразнится. И вообще пора мне менять специализацию, засиделся я на одном месте. Займусь этологией лабораторных животных.
— Ты что, совсем офонарел, придурок чёртов?!! Дина Владимировна, извините, Семёнов мне мышь бросил за шиворот! Я его прибью сейчас и в кунсткамеру сдам, пусть уже найдет свое место в жизни, в конце концов.
— Знаете, молодые люди, для кунсткамеры вы еще пока слишком живенькие. А вот в цирке вас вполне можно показывать. Ну и меня заодно. Я буду демонстрировать чудеса выдержки и самообладания.
Зашли когда-то с Юлькой в гости к Свете и Костику, но в итоге получился девичник: Костик пошел Ваську укладывать и заснул, а Васька через полчаса вышел в кухню и сообщил, что папа спит, а Васик не спит, Васик хочет пи́сать и хлебушка. В итоге Ваську уложили, а Костика решили уже не будить. Пили вермут, говорили про всякие девчачьи радости, проголодались и взялись жарить блины. Юлька рвалась ехать за икрой, но согласилась на сметану с вареньем. Света долго смотрела на блин в тарелке, а потом расплакалась и рыдала у Юльки на плече до рассвета. Да нет, ничего особенного, просто пьяная истерика: на морде морщины, волосы седеют, муж не любит, и вообще, жизнь кончена, а другой не будет. Свету уложили спать, а сами пошли гулять по набережной, и Юлька непривычно долго молчала, а потом сказала: знаешь, я, наверное, урод. Мне стареть нравится, у меня такая красивая морщинка есть, на ключице, хочешь, покажу? Нель долго морщинку разглядывала, водила по ней пальцем и даже поцеловала, сказав при этом, что действительно, никогда в жизни ничего красивее не видела. Юлька покосилась на нее подозрительно, но Нель безмятежно улыбалась и рылась в сумке в поисках шоколадки. Шоколадки в сумке не оказалось, и они молча просидели на парапете до рассвета, бросали камешки в воду и думали каждая о своем. А может, и нет, может, об одном и том же думали, но теперь ведь уже и не вспомнить.
Нель просидела в лаборатории до шести утра. Писала никому не нужный отчет, наводила на полках никому не нужный порядок, а под утро даже начала никому не нужный опыт. Несколько раз ложилась на раскладушку и пробовала заснуть, но безуспешно. В пять часов сорок восемь минут по московскому времени пришло письмо от Олега. Знаете, как бывает: заглядываешь в почту каждые пять минут, нет, конечно, никаких писем не ждешь, просто так, от нечего делать заглядываешь. Потом раскладываешь пасьянс на желание. Письмо? Да нет, при чем тут письмо, мало ли какие желания у человека. Ну вот, например, хочу, чтобы потеплело завтра. А то невозможно так жить, когда на дворе собачий холод, хочется лечь и умереть или хотя бы заснуть навсегда. Потом носишься по комнате в поисках пятого угла, варишь кофе, роняешь чашки, вытираешь пыль, рыдаешь над какими-то стихами в интернете, куришь, пишешь пять разных писем Юльке и все стираешь, и вот тут совершенно неожиданно приходит письмо. Так сказать, вдруг. Сюрприз, так сказать.
Нель отвернулась от экрана и несколько минут внимательно разглядывала допотопный учебник генетики, неизвестно какими судьбами попавший на ее стол. Потом вздохнула и щелкнула мышкой.
— У тебя уставший вид, — сказал Костик, наливая коньяк в стакан и делая большой глоток, — ты много работаешь, мало спишь и совсем не гуляешь. И куришь, ты слишком много куришь. Если бы я столько курил, я бы уже умер. А так — посмотри на меня, я в отличной форме. — И запустил стаканом в стену. — Эта сука вчера мне сказала, что беременна. От меня. — И потянулся за вторым стаканом.
Нель понимала, что надо бы, конечно, удивиться, вскинуть брови, вытаращить глаза, закричать: «Ты что, с ума сошел!», схватиться за голову, но сил не было. Даже нервно дернуть веком и то не вышло. Пришлось срочно искать и извлекать на свет внутренние ресурсы, но и внутренних ресурсов хватило только на то, чтобы отобрать у Костика стакан и закурить, подумав при этом, что действительно, нельзя же столько курить, я слишком много курю, и поэтому я уже давно умерла. Костя клялся и божился, что с Леной не спал. Как-то всё странно: с одной стороны, он не врет, вообще никогда не врет, даже когда очень нужно. А с другой стороны, Лена очень уж уверенно держится, а ведь еще месяц — и можно делать генетическую экспертизу. Это вам не по группе крови определять отцовство, там стопроцентная точность, не может ведь она не понимать.
— А она это объясняет непорочным зачатием?
— Говорит, что я спал. Помнишь твой день рождения, ты у нас отмечала, а Светка с Васиком уехали к тёще в Питер. Тебе тогда кто-то позвонил, и ты ушла в ночь, вся такая загадочная, а Лена, Андрей и Леша остались. Я утром проснулся, а эта коза рядом со мной спит. Ну, я их быстренько выставил, а она в дверях задержалась, обернулась и что-то сказала, то ли она эту ночь не забудет, то ли мы оба эту ночь не забудем. Что-то такое.
— Ну так, может, ты напился и был в беспамятстве, а она тебя изнасиловала?
— Нелька, ты же со мной три года жила, сама ведь жаловалась, что я пьяный вообще никуда не гожусь.
— Так теперь молодежь знающая, не то что я. Может, есть какие-нибудь секреты. Или она тебе каких-нибудь шпанских мушек в коньяк сыпанула. Или «Виагры».
— Конечно, тебе смешно, а мне что делать?
— Пока ничего. Подождем месяц, я думаю, что она врет, а от экспертизы в последний момент откажется. Тогда пошлёшь ее торжественно на хуй — и все дела. Я ее уволить, конечно, не могу, но могу отстранить от работы, она не выдержит, я ее знаю.
Ну почему как только попадется по-настоящему талантливая девка — так обязательно психопатка?
— Ладно, будем ждать. Мне самому, честно говоря, все равно. Это не мой ребенок, даже если она меня действительно тогда изнасиловала. А Васик — мой, хоть у него и нет моих генов. Но я его хотел, и ты же помнишь, как он сам меня выбрал. Я ему палец протянул, а он схватил этот палец и смотрит на меня своими глазищами. Светка засмеялась и говорит: «У него твои глаза. А нос — нет, нос моей мамы». Так мы его и родили.
— Нашел кому рассказывать. А кто вас встречал с цветами? Иван Федорович Крузенштерн? Давай за Ваську выпьем, что ли. А то мы как-то некультурно сидим, без тоста, под конфетку...
— Я сегодня Олега встретил в универе, он сказал, что ездил к Юльке на неделю, а через месяц собирается еще раз, уже на полгода. Ему предложили в Марсельском университете курс провести, и он согласился, а теперь они спохватились, что студенты английского не знают. Так что либо всё отменится, либо будет читать лекции с переводчиком. Удовольствие ниже среднего, я когда-то пробовал.
Он о тебе спрашивал. Нелька, скажи, у вас что-то было?
— «Что-то»! Где ты таких слов набрался? Не было у нас чего-то, отстань от меня. Не смотри так, займись своими делами. Лена, между прочим, сделала анализ околоплодных вод, не отказалась. Результат через две недели, но я звонила в лабораторию, мне обещали сделать за три дня. Ты поезжай к ним прямо сегодня, сдай кровь. Слушай, а может ее убить? Ядом или проводку где-нибудь испортить. Отправим тебя в командировку, а меня никто не заподозрит.
— Это ты теперь так шутишь? Когда уже Юлька вернется, тебе нельзя без нее надолго оставаться, ты с ума сходишь. И потом, не драматизируй, ничего страшного не происходит. Самое страшное, что мне грозит, — это алименты. Неприятно, конечно, но не смертельно. А Светка пару тарелок разобьет и успокоится.
Поделиться книгой: