Помоги проекту - поделись книгой:
ГАЛА РУБИНШТЕЙН
«ЗАБАВНЫЕ ПОВАДКИ ЛЮДЕЙ»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
...мне тоже очень жаль, что мы не повидались перед моим отъездом, но я ждала тебя из Вены во вторник. Кто же знал, что ты внезапно отправишься в Альпы, надеюсь, вследствие попадания вожжи под хвост, любую другую причину в данном конкретном случае нельзя считать уважительной. Я помахала тебе из иллюминатора и чуть было не прослезилась, но, на мое счастье, стюардессы на «Корсиканских авиалиниях» отличаются необыкновенной чуткостью и наблюдательностью. Поэтому стоило мне нахмуриться, как услужливая рука тут же подносила коньяк в пузатом бокале. После пятой дозы у меня открылся третий глаз, этим глазом я внимательно посмотрела на бокал, вспомнила, что радиус — в квадрате (а радиус у этих бокалов — о-го-го, дай бог каждому), и начала следить за мимикой, побоявшись последствий.
Я планировала переночевать в гостинице прямо в аэропорту, но мне посчастливилось разговориться с милым юношей из соседнего кресла, просто для того, чтобы убедиться, что французский забыт мной не окончательно, а если окончательно, то хотя бы не бесповоротно. Милый юноша, то ли ослепленный моей небесной красотой, то ли, наоборот, оглушенный убогим французским, взялся устроить мое будущее, и уже через три часа мы подъезжали к дому его тетки, которая имеет обыкновение предоставлять кров утомленным путникам за символическую, как она утверждает, плату. Я не сильна в символике, а спросить постеснялась, поэтому, что именно символизирует цена двести пятьдесят евро, так и осталось для меня загадкой.
Комната маленькая, я бы даже сказала, крохотная, но балкон... Моя квартиродательница, или черт знает, как там это по-русски называется, судя по всему, неважный тактик, а стратег так и вовсе никудышный. Если бы она сразу повела меня на балкон, я бы вдвое больше заплатила. У меня нет слов, чтобы описать это великолепие, не буду и пытаться, увидишь всё на фотографиях. А если у тебя хватит фантазии, чтобы представить меня с ноутбуком в плетеном кресле посреди этой красоты, то ты поймешь, почему я пишу такие длинные письма (ты не любишь смайлики, поэтому я их не ставлю, но иногда подразумеваю, вот тут, например).
Так что я вот уже третий день обживаюсь на новом месте и даже купила настольную лампу, которая рядом с местным торшером совершенно ни к чему, но меня это не остановило. Видимо, комната, в которой стоит моя настольная лампа, автоматически начинает считаться моим домом.
Видишь, я изо всех сил тяну время, чтобы не отвечать на вполне закономерный вопрос: почему Марсель? Ты же собиралась в Италию?
Мне нечем тебя порадовать: никакого мало-мальски вразумительного ответа у меня нет.
Так вышло.
В воскресенье я в очередной раз навеки рассталась с Олегом, привычно огорчилась и села глушить коньяк. Телевизор во весь голос призывал меня одуматься, не брезгуя никакими средствами, даже передачей «Здоровье». Мрачная убийца в белом халате долго и подробно описывала предстоящую мне в недалеком будущем мучительную смерть от цирроза печени, а на закуску рассказала про СПИД, видимо, чтобы я не слишком расстраивалась: непьющие тоже умирают, оказывается. Подробностей не помню, но в сюжете фигурировали марсельские медики, которые приехали то ли в Донецк, то ли в Саратов с гуманитарной миссией. Я не очень поняла, в чем именно она заключалась, потому что выпила к этому времени полбутылки, дала обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь и пыталась вспомнить, где именно находится мой рюкзак — чтобы положить в него спички и уйти в Гималаи босиком. Рюкзак я нашла, но спичек в доме не оказалось, а уходить в Гималаи с зажигалкой показалось мне пошлым, и я осталась в кресле. А неиспользованную в Гималаях энергию направила на переключение канала. И некоторое время мой угасающий разум пытался следить за дискуссией двух людей в паршиво сшитых черных костюмах, которые (люди, а не костюмы, хотя головой не поручусь) битый час не могли решить, похожа ли Одесса на Марсель или, наоборот, Марсель на Одессу. Силы к этому моменту покинули меня окончательно, поэтому я ничего не сказала и только бросила в экран тапок. Телевизор испугался и сделал все, что от него зависело, а именно — показал мне в высшей степени художественный фильм «Граф Монте-Кристо». Фильм увлек меня зрелищностью и совершенно непредсказуемым сюжетом, слава богу, что Дюма не дожил, а то ему стало бы мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Но, несмотря на бурную фантазию сценариста, действие все-таки происходило не в Лос-Анджелесе, в результате я в третий раз за вечер услышала слово «Марсель» и не то чтобы запомнила, но где-то на обочине сознания оно отложилось.
И вот, представь, сижу я в девять утра у Ларочки в агентстве, мучаюсь тяжелым похмельем и размышляю о тщете всего сущего. Ларочка бодро стучит по клавиатуре, разыскивая для меня билет в Милан; я от этого адского стука совсем шалею и теряю способность сосредоточиться на тщете, а ты же знаешь, этого допускать нельзя, ибо размышления о тщете сущего — единственная моя поддержка и опора во дни разлук, а горестных сомнений у меня, к счастью, не бывает, хоть в чем-то повезло.
В общем, раскрываю я первый попавшийся журнал, а ты представляешь, что может первым попасть в руки безмозглой тупице с суицидальными наклонностями, которая рискнет приблизиться к Ларочкиному столу? Мне еще относительно повезло: журнал сам собой открылся на статье «Марсельское таро». И пока я мучительно пыталась вспомнить, где же я слышала это слово, Ларочка оторвалась от компьютера и с сожалением в голосе промяукала, что ни в Милааан, ни в Рииим на этой неделе ну совсем ничего нет, ну совсееем, вы же знаете, Юленька, я бы для вас, мяу-мяу-мяу... А куда есть? А есть в Марсель, четверг, двенадцать-пятнадцать, девятая стойка.
Так я оказалась в Марселе; по-моему, все очень логично, хотя мне почему-то кажется, что ты со мной не согласишься (тут опять мог бы быть смайлик, и опять его тут нет, даже и не ищи).
Ну вот, а что у тебя? Как прошел симпозиум или, может быть, конгресс, я их путаю. Ты ведь не хотела ехать, если я не ошибаюсь? Но надеюсь, что альпийский снежок примирил тебя со всем остальным.
И я же до сих пор тебя не поздравила, позор на мои седины! Я же тебе говорила, что все получится, а ты не верила, и напрасно, потому что я очень умная, почти как ты ☺ (уууупс, не удержалась). Подарок в честь этого знаменательного события (я имею в виду лабораторию, а не то, что мы с тобой такие восхитительно умные) дожидается тебя у моих водителей, заодно объяснишь им, что я не сошла с ума (хотя ты, возможно, так не думаешь) и что всё у меня будет хорошо (хотя в этом случае так не думаю я).
Короче, получай поскорее Нобелевскую премию, а заодно вырасти для меня в пробирке новые мозги — старые потому что совершенно никуда не годятся...
Рай — это такое место, где нет ни одного будильника. Во всяком случае по утрам Нель была в этом абсолютно уверена. К вечеру рай менялся, наполнялся людьми, удачными результатами, живучими мышами и мертвыми начальниками. С утра о таком вечернем рае даже думать страшно, очень уж он на ад похож с утра. «Какое счастье, что я так и не завела собаку», — привычно подумала Нель и побрела в ванную думать вторую мысль из черного утреннего списка: «Какое счастье, что я не мужчина и мне не нужно бриться». На этом утешительные мысли закончились и начались жалобные. Сегодня Нель практически ни минуты не задержалась на «за что, Господи, я ведь такая хорошая девочка», зато «ну когда же я наконец сдохну» думала минут пятнадцать, а это уже тянуло на личный рекорд.
По мере того как организм просыпался, душевная смута приобретала некоторую изощренность, и, прогревая машину, Нель уже довольно бодро размышляла о том, что солипсист из нее получился хороший, но тупой. Это же надо, каждое утро в первую очередь придумать работу, а все остальные подробности додумывать в ванной комнате. Неудивительно, что погода мерзкая, а новости по радио и того хуже. И машину, если уж на то пошло, можно было бы вообразить поновее, а то стучит что-то внутри подозрительно, уже третий день стучит, как пепел в сердце стучит, надо бы к механику съездить, да некогда.
По дороге Нель вспомнила, что забыла купить конфеты, а первая заповедь молодого руководителя гласит: никогда не возвращайся из-за границы без конфет. Так что пришлось остановиться возле магазина, вылезти из машины, порвать колготки, выругаться нецензурно, вымокнуть под дождем, купить коробку бельгийского шоколада, сорвать этикетку, сломать ноготь, сесть обратно в машину и не заплакать. Потому что вторая заповедь молодого руководителя гласит: никогда не плачь с утра — в течение дня слёзы тебе еще понадобятся.
Весь личный состав был в сборе и даже более или менее при параде. Нель зашла в лабораторию, с удивлением припоминая, что еще буквально десять минут назад мир казался мрачным и злобным, будущее, безрадостным, а работа — каторгой.
— Нелечка, детка, погляди, серия, которую ты начала, очень хорошо получилась. Я статистику еще не делала, тебя ждала, но на глазок — очень неплохо.
— Нелька, я на минутку заскочил, у меня гениальная идея, совершенно гениальная, ты вечером что делаешь? Я зайду к тебе, хорошо? Всё, побежал, а то меня шеф убьет.
— Нель, у нас проблема с заказом, нам не подписали заказ. Сказали, что мы слишком дорогих мышей заказываем. И потом, они вообще не понимают, зачем нам мыши нужны.
— Действительно, зачем нам мыши, можно ведь и с тараканами работать, я им так и сказал, а они почему-то не подписали.
— Неля Александровна, а я научил двух мышей танцевать под дудочку, хотите, покажу?
— Да отстаньте вы от человека, вот ведь пристали, дайте хоть чаю выпить! Нель, ты чай будешь? Мальчики, несите печенье, у меня в сумке пакет.
— Ну уж нет, дорогие мои, никакого чая. — Нель села в кресло и скрестила руки на груди. — Сначала о деле, а то взяли моду, понимаешь, чаи гонять в рабочее время. Никто не сделает ни одного глотка, пока я сама, своими собственными глазами не увижу этих ваших танцующих мышей!
Любите ли вы лабораторию так, как люблю ее я? Вряд ли, во всяком случае надеюсь, что нет. В нашем мире и без вас достаточно душевнобольных, взять хотя бы меня... Как можно любить вечную беготню, шум приборов, запах мышей, недовольство начальства и капризы подчиненных? Но это бы еще ничего, а вот что бы вы сказали, если бы вам пришлось три года тяжело работать, а потом выбросить все результаты в мусорное ведро, потому что ничего не получилось? Идея хорошая, а все равно не получилось. И никто не виноват, хотя это вы так думаете, а ваше начальство точно знает, кто виноват, и ваши подчиненные тоже догадываются. Я уже молчу о шкафчике «Яды», радиоактивной комнате и вот об этих подозрительных клетках, которые выросли в чашке Петри вместо кишечной палочки, которую я лично, своими руками, посеяла три дня назад. Кто вы, подозрительные клетки, и куда делась моя волшебная кишечная палочка? Молчат, не дают ответа.
Разве об этом я мечтала в детстве?
Конечно об этом...
— Ты знаешь, Нелечка, пока тебя не было, приходил Олег Волошин. Сказал, что они с Юлей развелись и она уехала во Францию.
— Знаю, Дина Владимировна, я вчера получила от нее письмо. А зачем он приходил? Меня искал?
— И тебя тоже. Он же в Комитете по вопросам научной этики работает, они в последнее время очень ужесточили закон о клонировании. Раньше мы под него не попадали, а теперь попадаем. Все, кто со стволовыми клетками работает, все попадают. В общем, он открыл на нас дело. Хотел прямо на месте проверять рабочие документы, но я не дала. Сказала, что ты вернешься, пусть тогда и проверяет. Он выкобениваться начал, так я ему напомнила, как он чуть не вылетел из университета после третьего курса. Помнишь эту знаменитую драку? Только благодаря мне не вылетел. Короче, напоила я его кофе и выставила за дверь. Но ты поговори с ним, как-то мне это подозрительно. С чего бы ему начинать именно с нас? Может, что-то личное? На этот раз Юля его бросила, как я поняла. Может, он решил на тебе злость сорвать?
— Да ну вас, в самом деле. Детский сад какой-то получается. Ладно, позвоню ему вечером. Заодно Юлькин телефон узнаю, а то она мне адрес написала, а телефон нет, Зачем мне ее адрес, спрашивается? А что у вас дома? Как Женечка?
— Мы с ней вчера в зоопарк ходили. Долго гуляли, часа три, наверное, а потом дождь пошел, и мы спрятались в змеюшнике. Стоим около террариума, рассматриваем эфу, и тут Женя спрашивает: «Бабушка, а если змея разобьет стекло и тебя укусит, ты умрешь?» Нет, говорю, есть специальные вакцины, мне укол сделают, и я не умру. Женечка еще подумала, а потом уточняет: «Тебе сделают укол, и ты никогда не умрешь?» Ну, говорю, когда-нибудь умру, конечно, все когда-нибудь умирают. А она продолжает: «Бабушка, а если ты умрешь, как же я домой доберусь?»
— Ну а вы что?
— А я ей на бумажке написала адрес и домашний телефон. Покажешь, говорю, врачу «Скорой помощи», который ко мне приедет, если я умру, — он тебя домой отвезет. Действительно, мало ли что... Ира меня потом ругала, а Сережа ругать, конечно, не решался, но весь вечер молчаливо не одобрял. Нечего ребенка травмировать, говорят. Мол, теперь она будет все время думать, что ты умрешь. Но я ведь действительно умру, отвечаю, а Ира в слезы. Откуда у меня такие мысли, спрашивает.
Знаешь, Нелечка, я вот начала об этом думать, выходит, что нас с детства учат смерти бояться. Женька очень спокойно про смерть говорила, буднично так, а сейчас задумается, испугается.
— Дина Владимировна, миленькая, это вы внучке можете глупости говорить, а я точно знаю, что вы никогда не умрете.
— Вот видишь, и ты туда же... Ну хорошо, пойдем поработаем для разнообразия, а то три часа дня, а мы все о главном да о главном...
...а самое удивительное, что я нашла работу. Я теперь экскурсовод в ботаническом саду! По-русску и по-итальянску, а по-французску у меня пока плохо получается. Нажимаю на архитектурные особенности дизайна, а названия деревьев, к счастью, написаны на табличках. Правда, очень мелкими буквами.
Ну, ты понимаешь, что это значит. Это значит, что я смогу целый год продержаться, пока виза не закончится, а там видно будет. Думаю, что к тому времени моя хозяйка выдаст меня замуж за какого-нибудь солидного господина или продаст в публичный дом, я пока не поняла. Но у нее такой взгляд делается, когда она на меня смотрит, что прямо не по себе. К тому же ее племянник, мой самолётный знакомец, зачастил. Еще без цветов, но уже с тортиками.
Утром по дороге на работу я битый час объясняла полицейскому, что у меня тяжелый комплекс Очень Маленькой Машины: я еду не с разрешенной скоростью, а с максимально возможной, потому что в девяносто девяти случаях из ста она раза в два меньше разрешенной. Он меня отпустил, потому что «мадам говорит так много слов, что у него кружится голова». Иди, сказал, и больше не греши...
Костик звонил в дверь долго, даже очень долго. Совершенно игнорируя явное нежелание хозяев открывать дверь. Или хотя бы притвориться, что их нет дома, — например, сделать потише музыку и не орать во весь голос: «Какого черта, я не понимаю, неужели нельзя оставить меня в покое?!!» В общем, неприлично долго звонил и совсем уже было отчаялся, но тут дверь распахнулась. Нель стояла на пороге, взъерошенная и растрепанная, в шелковом халате с драконами и с сигаретой в зубах.
— Мне уйти? — грустно и покорно спросил Костик. — Ты скажи, если уйти, я не обижусь, я же понимаю, у тебя дела, наверное...
Нель махнула рукой в том смысле, что чего уж теперь, заходи, раз пришел, и посторонилась. Но недостаточно быстро, потому что моментально повеселевший Костик ворвался в квартиру со скоростью курьерского поезда и с его же грацией. Так что Нель пришлось сменить томную позу «прислонясь к дверному косяку» на менее изысканную, но куда более уместную в данном случае «я не выйду из этого угла, пока ты не сядешь в кресло». Костик, конечно, сел в кресло, но перед этим опрокинул журнальный столик, рассыпал окурки на ковер, чудом не разбил пепельницу и наступил Нель на ногу. После чего сам же завопил «ай-ай-ай» и помчался на кухню за льдом, но Нель силой впихнула его в кресло и даже сказала обидным голосом, что лучше она совсем без ног останется, чем совсем без посуды. Костик собрался обидеться и даже уже почти нахмурился, но тут вспомнил, зачем пришел.
— У меня гениальная идея, Нелечка, вот послушай: я вчера разговаривал с бывшим одноклассником, так у его жены диабет, настоящий, инсулинозависимый. Он мне рассказал, что сейчас есть новый инсулин, его достаточно раз в три дня колоть, там часть молекул в защитной оболочке. И она растворяется медленно, главное — это вовремя есть, а то гипогликемический криз будет. Так я подумал, а что если совсем без уколов? Ну помнишь, году в восьмидесятом была такая идея, чтобы кишечная палочка вырабатывала инсулин, но ничего не получилось, потому что вырабатывать-то она вырабатывала, но инсулин в кишечнике расщепляется, а если бы не расщеплялся, так можно было бы его в таблетках выпускать, но он расщепляется...
Нель закурила сигарету и попробовала расфокусировать зрение так, чтобы Костик находился между двумя сигаретными огоньками. Задача оказалась не из легких, потому что Костик подпрыгивал на месте и отчаянно жестикулировал, сбивая прицел. В конце концов Нель отчаялась и откинулась на спинку кресла, попутно представляя, как она метким выстрелом сносит Костику полчерепа. Картина получилась до того натуралистичная, с изобилием кровавых подробностей, что Нель чуть было не расплакалась над еще теплым телом. Но тело махало руками, брызгало слюной и блестело глазами, не давая сконцентрироваться.
— Вот смотри, — продолжал Костик. — Берем обычную культуру мышечной ткани, встраиваем инсулиновый ген, помещаем в капсулу из мембраны, и пусть себе производит инсулин прямо в кровь.
— Замечательная идея! А гипогликемию лечить дешевле, ты это хочешь сказать?
— Погоди, ты не дослушала. Поставим регулировку какую-нибудь, ну хотя бы тем же сахаром. Поднимается в крови сахар — начинает производиться инсулин. Или даже без сахара можно. Встроить в капсулу фотоэлемент, а клетки взять не мышечной ткани, а растительные. И подавать световой сигнал.
— Костя, я тебя умоляю, может, тебе фантастический роман написать? Задатки у тебя хорошие. «Световые сигналы...» Это очень красиво выглядит, а на деле тебе твою замечательную капсулу придется регулярно вырезать и новую вшивать. Судя по стандартному биореактору, раз в неделю примерно. Ты считаешь, что операция раз в семь дней лучше, чем уколы?
— Ну ладно, ладно. Не больно и хотелось. Тебе лишь бы задушить в зародыше хорошую идею — и всё, день прожит не зря. Чаю хотя бы нальешь?
Нель вздохнула и поплелась на кухню, сопровождаемая требованиями, наглость которых возрастала в геометрической прогрессии: сахар, лимон, мята, коньяк...
— Что у тебя на работе?
— Мы новые капли для глаз сделали. Я предложил их назвать «Слеза ребенка». Представляешь, какую рекламу можно сделать? Выходит Федор Михайлович и говорит, что всеобщее счастье не стоит слезы ребенка, или как там у него было, я уже не помню.
— Ну да, и голос за кадром: «Слеза ребенка. Всего три рубля за флакон!» И что, они согласились?
— Нет, конечно. Тогда я предложил назвать капли «Поглядин». Или, как вариант, «Виднобудин».
— А они что?
— Ничего. Сказали, что взяли меня на ставку научного консультанта, а специалист по рекламе у них и без меня есть. Нелька, возьми меня на работу, надоело мне там смертельно.
— Костя, я могу тебя взять, конечно, но с одним условием: ты на работу ходить не будешь. Мне сейчас гениальные идеи не нужны, а сидеть по десять часов с пипеткой ты не умеешь. Превратишь мне лабораторию в бордель за три дня.
— Почему это в бордель?
— Потому что наших деток хлебом не корми, дай поговорить о бескрайних горизонтах. А я именно так представляю себе бордель: никто не работает, и все постоянно говорят о бескрайних горизонтах. И я уже молчу, что Леночка в тебя влюблена. Так что бордель в данном случае перестает быть метафорой. Представляю себе рабочую обстановочку: в одном углу Андрей с Лешей с пеной у рта обсуждают производство бактерии, которая перерабатывает свинец в золото, в другом углу несчастная Леночка режет вены от неразделенной любви. Причем, заметь, я оптимист: что будет происходить в этом углу в случае разделенной любви, я даже представлять стесняюсь...
Результаты последнего опыта превзошли всяческие ожидания, просто насмешка судьбы, честное слово. Экспертная комиссия рассмотрела заявку Комитета и приняла решение тему закрыть. Нель, движимая скорее чувством долга, чем надеждой, подала апелляцию и велела всем не расслабляться и тренироваться на мышах. Только какой толк в мышах, если у них нервная ткань синтезируется, а у человека — нет? Причем похоже, что нервные клетки сами себя защищают от восстановления. Прямо хоть трактат философский пиши, очень поучительно. Напоминает соседа Петю, который в приступе белой горячки начал стрелять по санитарам из рогатки, да так ловко, что двоих уложил. Но третий все равно Петю скрутил и увез в психушку. С нервными клетками так очень долго не получалось, а как только забрезжила крохотная надежда, так тему закрывают. Нель чувствовала себя подростком, которого не пускают воевать, потому что не вышел годами. Говорят, сначала подрасти. А там ведь война закончится, как вы не понимаете, товарищ генерал...
Ну, если уж совсем честно, то официально тему закрыли, но Нель посоветовалась с Диной и решила продолжать. В конце концов, самое страшное, что ей грозит, — это выговор от институтского начальства. Федеральный закон о временном запрете на клонирование принят, но ни в какой кодекс не занесен, поэтому ответственность за нарушение не подразумевается. Ни уголовная, ни гражданская, ни административная. Костя пришел в полный восторг, когда об этом узнал. Ну действительно, закон есть? Есть. Нарушать нельзя? Нельзя. А что будет, если нарушишь? Ничего не будет. Это, говорил Костя, рассчитано на немцев, русским такой закон не потянуть. Между тем в Германии за нарушение закона о клонировании пять лет тюрьмы дают. И где после этого справедливость, я вас спрашиваю?
Нель для надежности проконсультировалась с юристом и начала планировать очередную серию экспериментов.
...знаешь, мне иногда кажется, что люди не меняются с возрастом, а всегда пребывают в цельном и неизменном состоянии. Меняются лишь обстоятельства их жизни, меняются зрители и декорации. Свою роль мы выучиваем в детстве, а потом бродим по бесчисленным театрам, просим роль героя-любовника, и тут уже главное — найти подходящую труппу, потому что если ты в костюме лисёнка-недотёпы, то тебе прямая дорога в театр юного зрителя, а во МХАТ тебя могут взять разве что в массовку. Сыграть эпизодическую роль без слов в сцене лисьей охоты. Ну вот, поначалу, конечно, мы жульничаем, устраиваемся в кукольный театр, и это кажется нам, неопытным, прекрасным решением всех проблем, но лет через десять оказывается, что главного режиссера не обманешь.
Так и живем. Мечтаем украдкой о главных ролях или даже о собственной постановке, но потом, поразмыслив, решаем, что овчинка выделки не стоит, каждый сверчок знай свой шесток, каждому овощу свое время. И выходим каждый день ровно в семь ноль пять со своим неизменным «кушать подано». Шлифуем осанку и оттачиваем каждый жест, с каждым годом все ясней понимая, что не бывает маленьких ролей, бывают только маленькие актеры, и это как раз ты и есть, «маленький актер». Но не отчаивайся, тебе уже скоро на пенсию, думать о главном и писать эпический труд «Дзэн на сцене и за кулисами». Потому что мучительная боль лишь добавляет к бесцельно прожитым годам другие, тоже бесцельно прожитые...
Ну вот спрашивается, сколько можно сидеть перед компьютером и тупо раскладывать «спайдер»? Тошнит уже от него, в глазах темнеет и спать хочется, но ведь нет никакой кровати в воспаленном сознании. Куда прилечь бедному солипсисту, у которого в сознании две колоды да мышь оптическая, а больше ничего не помещается? А поспать надо, не говоря уже о том, чтобы принять холодный душ и заняться делами. Но об этом даже помыслить страшно. А может, и не страшно, а невозможно помыслить? Может, пора махнуть рукой и честно признаться, что атрофировалось то, чем мыслят? Если даже и было раньше, то за три дня раскладывания «спайдера» точно атрофировалось, вот ты какой, оказывается, спайдермен, с красными глазками и охрипшим от непрерывного курения голосом. И ведь понятно же, что это навсегда. Что всю жизнь теперь сидеть перед экраном и щелкать по ненавистным картам и клясться, что всё, последняя сигарета — и спать. А с утра поехать в бассейн, а после бассейна надеть чистое исподнее, тем более что есть не только чистое, но даже совершенно новое, купленное в Вене за бешеные деньги исподнее, и вообще все белое надеть и — в бой. Вот только последнюю сигарету выкурить... А с утра всё сначала, и, уже открывая глаза, понимаешь, что никакого чуда не будет, а будет все та же бесконечная паутина. Но все равно говоришь себе, что нет, ничего подобного, сейчас только чаю напьюсь и сигарету выкурю.
Позвонить бы Юльке, она бы прискакала тут же, да еще с какой-нибудь затейливой бутылочкой. Ну да, напились бы, конечно, не без того, и голова бы трещала наутро. Но встали бы как миленькие и поплелись в бассейн, переругиваясь из-за того, кому садиться за руль. Даже как бы и не в шутку, почти всерьез переругиваясь. А потом отвезти Юльку домой, чмокнуть в щечку и сказать, что да, солнце, конечно, жди известий с поля непечатной брани, на щите или под столом, no pasaran, vive la patrie! И не было бы тогда никакой возможности позорно дезертировать вот уже третий день кряду.
Хотя в свете последних событий совершенно непонятно, что Юлька скажет про грядущие бои, это ж не просто так бои, абы с кем, это с ее любимым Олегом бои. Они поругались, конечно, но это, в сущности, мало что меняет. И вот непонятно, как умницу Юльку угораздило влюбиться в этого тупого урода? Ну хорошо, пусть умного и красивого, но все равно тупого урода. Нель однажды, осмелев по пьяни, прямо спросила: как? ну как? ну не понимаю, ну должны же быть какие-то причины? у него же прямо на лбу большими буквами написано, что ничего хорошего ждать от него не приходится, а может, и небольшими буквами, не такой уж там лоб, чтобы так много больших букв поместилось. А Юлька смеялась и говорила: не знаю, гражданин начальник, все бежали, ну и я побежал, — с ней в последнее время совершенно невозможно разговаривать. впечатление, что если она на секунду перестанет смеяться, то умрет, вот не сходя с места умрет. Так что ну ее к черту, пусть лучше смеется. За последний месяц один раз поговорили серьезно — когда Юлька сказала, что поедет в Италию, может, на год, может, на полгода, как получится. А то что это за переводчик с итальянского, который в Италии никогда не жил? Ну и так далее, у нее, конечно же, миллион причин нашлось, чтобы непременно поехать в Италию. А то, что в Италию она так и не попала в результате, так это как раз неудивительно.
— Ну ты только представь себе, я охренел совершенно, когда увидел, это же черт знает что такое! Как со мной, так у нее голова болит, а с этим...
— Да что ты бесишься, как будто у нее любовник, мало ли какие фантазии у человека. Скажи спасибо, что резиновый.
— Спасибо!!! Мне кому спасибо сказать — Нинке или вот прямо этому розовому... монстру?
— Чего, такой большой?
— Да уж не маленький! А если она теперь меня с ним будет сравнивать?
— Смотря что за критерий сравнения, сам знаешь. Если интеллект, то не в твою пользу, конечно...
— Очень смешно! Я бы на тебя посмотрел, если бы твоя жена...
Дина не выдержала, оттолкнулась от стола и выехала на стуле прямо в дверной проём.
— Мальчики, что случилось? У меня мыши дерутся от вашего крика.
— Дина Владимировна, у Андрея уважительная причина: он застукал жену вибратором... То есть с вибратором.
— Дина Владимировна, моя жена, мать моих детей, оказалась шлюхой! А вы меня мышами попрекаете!
— Андрюшенька, у вас же нет детей. И потом, почему шлюхой? Вибратор ей что, платил за любовь?
— А и правда, Андрюшенька, признайся, он ей платит? То-то я смотрю, ты галстук новый купил! Женой торгуешь?
— Да пошел ты... Простите, Дина Владимировна, но я Семёнова сейчас придушу.
— Какая вопиющая несправедливость! С вибратором небось боишься связываться, так на мне, на слабеньком, злость срываешь! Дина Владимировна, запомните меня таким и детишкам моим расскажите: мол, сгинул ваш папка во цвете лет, в неравном бою. Не смей! Положи лед на место! Ты меня простудишь! У меня гланды!
— Алешенька, но у вас ведь тоже нет детей...
— Но у меня будут, а вот Андрею жена принесет в подоле резиновых пупсиков... Эй, ты чего? Ты что, обиделся?
— Ты не поверишь, Лёха, он на ножке. Весь такой розовый, и ножка розовая, с пяточкой, с пальчиками, все дела. Как вспомню, так прямо тошнит... И голова кружится... Дина Владимировна, можно я домой пойду? А то у меня стресс, кажется.
Поделиться книгой: